home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 15

Мистер Уинтроп сидел в засаде, поджидая Кейт. Он убавил Пегги Ли до едва слышного шепота, калорифер выключил вовсе, а дверь слегка приоткрыл, чтобы не пропустить звук поворота ключа в замке.

В этот день в доме побывал любезный сердцу домовладельца посетитель — очень респектабельный, строго одетый молодой нигериец в очках. Он словно свалился с неба! Просто постучался в дверь и спросил, не сдается ли жилье. Мистер Уинтроп ответил, что, возможно, и сдается, пока он не может сказать наверняка. Поняв намек, нигериец открыл солидный кожаный кейс и показал все документы, которые имел при себе. Выходило, что он только что окончил школу и был принят на факультет права в одном из уважаемых институтов Оксфорда. Курс должен был начаться в новом учебном году, и он надеялся за лето как следует подковать себя по этой части в оксфордских библиотеках. Краем глаза мистер Уинтроп заметил в кейсе Библию, да и сам будущий студент производил благоприятное впечатление.

— А много у вас друзей-приятелей?

— Пока ни одного, — с сожалением признался нигериец и добавил, просветлев лицом: — но я надеюсь скоро завести их, посещая церковь.

Поднявшись с ним к комнатам, пока еще принадлежащим Кейт (на такой случай имелся запасной ключ), мистер Уинтроп разрешил ему пройти внутрь.

— Пятьдесят пять фунтов в неделю, за электричество и телефон отдельно, — объявил он.

Молодой человек внимательно огляделся. Комната выглядела очень уютно — вышитые подушки, пустая кружка из-под утреннего кофе на столе среди газет и книг, молочная бутылка с оранжевой лилией.

— Мне здесь нравится. Когда выезжает теперешний съемщик?

— В любое время. Съемщица. — Домовладелец фыркнул. — Намучился я с ней, доложу вам, вот что. — Он впился взглядом в лоснящееся, очень черное лицо, к которому удивительно подходили очки в тонкой позолоченной оправе. — Я не терплю здесь ночных визитеров! А уж детей тем более.

— Я веду очень уединенную жизнь. — Нигериец воздел руки в примирительном жесте. — Если желаете, наведите справки.

— Хм… — Вспомнив про Библию, мистер Уинтроп задал следующий коварный вопрос: — Надеюсь, вы не станете распевать спиричуэлс и громко восхвалять Бога?

— Я возношу свои молитвы в тишине, — ответил молодой человек, ничуть не обидевшись.

Они снова спустились к двери.

— Приходите во вторник, и я скажу, сдам вам жилье или нет.

— Задаток?

За всю его бытность домовладельцем мистеру Уинтропу впервые добровольно предлагали деньги заранее. Глаза у него полезли на лоб — съемщик был более чем солидным.

— Отложим это до вторника, — прохрипел он, нечеловеческим усилием скрывая удивление.

Он зашел так далеко, что проводил посетителя на улицу.

— Надеюсь, своим появлением я не причиняю леди неудобства? — сказал нигериец на прощание.

— Об этом можете не беспокоиться, — ухмыльнулся старик, вспомнив Кейт. — Она и близко не стояла с леди.


Теперь, когда Джосс снова жила на вилле Ричмонд, она частенько возвращалась домой вместе с Эммой и Энжи. Гарт, однако, вообще не заглядывал, и она сильно подозревала, что он боится обнаружить там свою мать, подстригающую волосы Леонарду или раскатывающую тесто для пирожков. Очевидно, его смущали частые визиты Блуи на виллу Ричмонд. Понимая Гарта, Джосс, однако, имела на его мать свои виды.

Независимо от того, кто в этот день готовил, Джосс возобновила выходы за продуктами. В компании подружек они проходили не в пример веселее, а на обратном пути было кому разделить с ней ношу. Кроме того, она втайне наслаждалась возможностью развить качества, необходимые для будущей хозяйки дома. Иногда они делали покупки в супермаркете, иногда на крытом рынке, где царила более непринужденная атмосфера и где сырой продукт не продавался уже разделанным. Перед тем как отправиться в, обратный путь, Джосс обычно вознаграждала Энжи и Эмму кока-колой или мороженым в счет текущих хозяйственных расходов (деньги на них никогда не переводились благодаря щедрым взносам Хью, а элементарная логика подсказывала, что помощниц нужно подкармливать, иначе им скоро надоест).

В этот день по дороге к киоску с наградой за труды Энжи потянула Джосс за рукав:

— Ты только посмотри на этого маленького свинтуса!

Все трое остановились у павильона, где продавали гамбургеры. Маленький мальчик стоял у стеклянной стены и прижимался к ней носом и высунутым языком. Так как рот его был полон непрожеванной еды, это было отталкивающее зрелище. Мальчик показался Джосс знакомым, и она вытянула шею, присматриваясь.

— Да ведь это же Эдвард!

— Какой Эдвард?

— Один из сыновей Хью, близнецов. — Она сунула свои пакеты в руки подругам. — Вы идите, а я задержусь. Хочу их повидать.

— Ну знаешь ли! Что, нам все и нести! — возмутилась Энжи.

— Будем считать, что за мной должок.

Поскорее, пока подруги не передумали, она бросилась к павильону. За ближайшим к окну столиком сидела Сэнди с сигаретой в руке. Она была погружена в газету. Рядом с ней Джордж возил чипсом по луже из кетчупа, изображая корабль на море. Эдвард продолжал слюнявить стекло. Столик был заставлен грязными бумажными тарелками, завален пустыми стаканчиками и усыпан солью и перцем.

— Эй, привет!

Джордж обернулся и издал дикий вопль радости. Эдвард отклеился от стекла и в экстазе бросился в объятия Джосс.

— Я с ними хорошо знакома, — объяснила она Сэнди, неохотно опустившей газету.

— С чем тебя и поздравляю! — проворчала та.

— Джосс! Джосс! — истошно вопили близнецы.

Обласкав их, она уселась на стул напротив Сэнди.

— А вы, значит, няня?

— Я Сэнди, была и буду, — нелюбезно ответила та. — Выпьешь кофе? За счет миссис Хантер.

— Предпочитаю молочный коктейль с бананом.

— И нам! И нам! — визгливо закричали Джордж и Эдвард.

— Заткнитесь, вы оба! — прикрикнула Сэнди, тяжело поднимаясь со стула. — Всю голову раздолбали. Просите у своей мамаши.

Джосс подождала, пока она удалится к прилавку, потом повернулась к близнецам:

— Хотите знать секрет?

Дружно кивнув, они придвинулись поближе. Лица и руки у обоих были перепачканы.

— Я знаю, где сейчас ваш папа.

— Где?! — испуганным шепотом спросил Джордж, явно ожидая чего-то ужасного.

— У меня, — заговорщицким тоном сказала Джосс. — Приехал погостить.

— К тебе домой? — уточнил Эдвард.

— Да, ненадолго.

— Прямо туда, где ты живешь? В дом со ступеньками?

— В тот самый.

Они принялись хихикать и толкаться, стреляя глазами в сторону Сэнди, как игривые бельчата.

— А спит он с тобой?

— Не волнуйтесь, ему выделана отдельная кровать, — серьезно ответила Джосс.

— А это точно наш папа?

— Он, и никто другой.

Подошла Сэнди. В руке у нее был высокий стакан с шапкой пены, из него торчали три соломинки.

— Черт с ними, пусть тоже пошлепают губами.

Эдвард сразу же влез на стул с ногами, чтобы удобнее было тянуться к стакану.

— Наш папа у нее, — сообщил он.

— А то я не знаю! — хмыкнула Сэнди.

— Ну и почему было им не сказать? — возмутилась Джосс.

— Меня это не касается.

— А когда папочка вернется?

Джосс глубоко втянула в себя вспененную жидкость. На вкус коктейль был именно такой, какой нужно: вкусный, густой, насквозь синтетический.

— Когда, не знаю, но вернется точно.

— Эй, не слишком ли ты много болтаешь, девочка? — предостерегающе произнесла Сэнди. — Ни к чему внушать им несбыточные надежды.

— Джосс взрослая, — возразил Эдвард.

— Да, мне уже пятнадцать. — Она улыбнулась ему.

— Пятнадцать! — Сэнди громко фыркнула. — Тоже мне, взрослая!

— А можно нам к папочке?

— Скоро будет можно, — пообещала она, внезапно преисполняясь осторожности (это ведь были всего лишь дети, несмышленыши). — Я ему передам, что вас видела и что мы вместе пили молочный коктейль.

Джордж перестал издавать булькающие звуки, выпустил изо рта соломинку и ухватил Джосс за рукав.

— Я с тобой!

— Я тоже! — тут же поддержал Эдвард.

— Ну вот, — с неудовольствием воскликнула Сэнди, — видишь, что ты натворила? Нет, пострелята, с ней вы не пойдете. Вы пойдете домой, к маме.

Джосс обняла близнецов, которые уже заливались слезами. Слезы, крупные и чистые, катились по испятнанным и липким щекам.

— Я вижу, что натворила, и, будьте уверены, этим дело не кончится! — прошипела Джосс в сторону Сэнди.


В этот вечер Марк Хатауэй вынужден был проверить стопку вялых эссе на тему поэзии Сильвии Платт. Сам он был от Сильвии без ума, лекции о ней читал с блеском, и если не находил в группе отклика (что как раз и случилось в этом семестре), то заново задавался вопросом, какой смысл тратить время, силы и преподавательское рвение на третьесортные умы не самого престижного оксфордского колледжа. Ведь в самом деле он заслуживает большего! Зная, что проверка испортит настроение, Марк собирался прерваться на середине стопки, взбодрить себя стаканом вина, а потом уже браться за остальное. Закончить надо было к половине одиннадцатого, потому что на одиннадцать Кейт пригласила его к себе на Суон-стрит.

Когда Джосс исчезла со сцены, их отношения пошли в гору. Разумеется, не сразу. Несколько дней после ее ухода к Кейт вообще невозможно было подступиться, но в отсутствие опасной соперницы ожидание перестало так мучить, и Марк без труда проникся терпеливым, чутким пониманием. Прошло пять дней. Кейт понемногу оттаивала. На шестой она без предупреждения явилась на Вест-стрит, и хотя обошлось без чистосердечного раскаяния (которое, по мнению Марка, пришлось бы кстати), была нежна и податлива, как подобает любящей женщине. На следующий вечер он, по обыкновению, поджидал ее у черного хода. Они вместе отправились на Суон-стрит, где прямо в передней наткнулись на мистера Уинтропа.

— Куда это вы направляетесь? — нелюбезно осведомился тот.

Марк собрался ответить, но Кейт его опередила:

— Ко мне в комнату, которая, пока я исправно вношу плату, остается моей личной территорией.

Она и в постели была непривычно бойкой, и если подумать, то была лучшая ночь за все время их знакомства. Кейт даже не заикнулась про Джосс. Это заставило Марка поверить, что их отношения входят в новую фазу — фазу, на которой он будет значить для Кейт так же много, как она почти с самого начата значила для него. Наконец удовлетворенный личной жизнью, он готов был примириться даже с тем, что семя разумного, доброго, вечного (в данном случае поэзия Сильвии Платт) снова упало на бесплодную почву.

Под девятым эссе Марк написал: «Полагаю, вы намеренно восприняли прочитанное в гротескном виде?» — решив, что это будет достаточно элегантной критикой.

Увенчав этой тетрадью стопку уже проверенных работ и отложив ручку, он надавил на спинку кресла, чтобы как следует потянуться.

В этот момент в дверь постучали. Стук был тихий и робкий, незнакомый.

— Входите! — крикнул Марк, не торопясь выйти из удобной позы.

Вошла Кейт, заставив его вскочить под щелчок выпрямившейся спинки.

— Почему ты здесь?!

Это вырвалось ненамеренно. Кейт смутилась.

— Извини, мне не следовало вот так сваливаться тебе на голову…

— Вот еще новости! Я ужасно рад твоему приходу.

Он обнял ее, поцеловал, помог снять куртку, потом взял за руку и, все еще не в силах поверить, повлек к дивану.

— Меня выбрасывают на улицу, — со вздохом объяснила Кейт, усевшись.

— Что?!

— Старый Уинтроп. Сегодня опять торчал у двери. Сказал, что я веду себя как уличная девка, что от меня слишком много шуму и что сорок пять фунтов за такую комнату — это курам на смех.

— Вот негодяй!

— Требует, чтобы я убралась не позже пятницы. — Кейт прикусила губу. — Господи, до сих пор лицо горит!

— Бедная ты моя! — Марк ласково сжал ей руки. — Мне очень жаль.

— Правда? — Она вгляделась ему в лицо сквозь пелену слез. — Что-то непохоже.

— Ну, видишь ли…

Она попробовала отнять руки, но Марк держал их крепко. Наконец он начал смеяться.

— Что смешного? — рассердилась она. — Мерзкий старик осыпает меня оскорблениями, мне негде преклонить голову, а ты смеешься!

— Да уж, преклонить голову где-то надо.

Кейт испуганно встрепенулась, подумав о Джерико.

— Надеюсь, ты не предлагаешь?..

— Я предлагаю перебраться ко мне.

— То есть… сюда?! — Она резким движением высвободила руки и осмотрелась, как если бы видела комнату в первый раз. — Но это твой дом! В смысле ты обставлял его для себя.

— Ну, если бы в то время мы были знакомы, я обставлял бы его для нас двоих.

— О, Марк! — Она обратила к нему лучистый взгляд больших глаз. — Ты такой великодушный…

— Но?

— Но это уже совместное проживание… отношения на постоянной основе!

— Вот и хорошо. — Марк не мог справиться с улыбкой. — Сейчас я чего-нибудь нам налью…

— Это излишне, — сказала Кейт, когда он поднялся.

— Тебе нужно подкрепить силы после такого испытания, да и отпраздновать тоже не мешает. Смотри, сколько тут места! Гардероб для твоей одежды спокойно войдет вон в тот простенок… надо бы купить его поскорее… так, кровать двуспальная, тут проблем не будет… ложек, вилок, кружек и тарелок хватает. — Вне себя от счастья, Марк наклонился и стиснул Кейт в объятиях. — Кейти, милая моя! Дорогая! Приди ко мне, живи со мной и будь моей навеки!

— А как же независимость? — пролепетала она.

— Какой-то марксист писал, что свобода — это осознанная необходимость. Улавливаешь? Независимость, таким образом, — это правильно понятая зависимость. Ну а любовь вообще ставит точку на таких разговорах.

Он бегом бросился к бару и вернулся с двумя стаканами белого вина. Кейт послушно приняла свой.

— Ну же, улыбнись!

Она попробовала, но ничего не вышло.

— Ты безнадежна! Где счастье? Где облегчение?

Отпивая вино, Кейт думала: «В самом деле, где все это? Вообще что с тобой, дуреха? Это чудесная квартира, ты тут уже не раз наслаждалась жизнью, Джосс все равно больше не появится, так чего ради держаться за Суон-стрит, а если не понравится, всегда можно собрать вещи. И потом, глупая овца, если не сюда, куда ты пойдешь?»


Хью лежал в постели, курил сигарету за сигаретой. В окно, открытое на улицу, доносились шелест автомобильных шин, обрывки разговоров проходящих людей, щелчки секатора у живой изгороди, звуки музыки, шипение дождевальной установки — словом, все те звуки, без которых не обходится летний вечер. Джеймс предлагал выйти куда-нибудь выпить, но Хью отказался, сам себе удивляясь, — он не чувствовал ни малейшего желания. Наоборот, им владела сильнейшая потребность побыть наедине с собой и провести переоценку ценностей.

Он был как ребенок, только что получивший взбучку, и далеко не в фигуральном смысле слова.

С самого первого дня знакомства он не то чтобы невзлюбил Джосс Бейн, но и не проникся к ней симпатией. В его глазах это была вздорная, противная девчонка, типичный подросток без всяких перспектив на перемены к лучшему. Когда она вернулась, бесцеремонно вторгнувшись в чисто мужской клуб виллы Ричмонд, рассерженный Хью едва мог ее выносить еще и потому, что по непонятной причине Джеймс и Леонард явно были рады ее видеть. Но с течением времени вопреки упорному неряшеству Джосс в общей ванной, грохоту ее музыки и отсутствию в ней всякого намека на женственность он вынужден был признать, что под бесформенными толстовками и мешковатыми штанами скрывается интересная личность — странная, эксцентричная, но от того не менее сильная. Личность по-своему благородная и очень прямолинейная…

Потушив окурок, Хью приказал себе больше не тянуться к коробке с сигаретами. Хотя бы минут двадцать. Нет, лучше десять.

— Хватит валять дурака! — сказал он вслух и заложил руки за голову, чтобы не дать им своевольничать.

— Вы, взрослые, можете издеваться друг над другом сколько хотите, но если уж завели детей, будьте добры обращаться с ними по-человечески, — вот что сказала ему в этот вечер Джосс. — Это ведь дети, ясно? Беспомощные существа.

В ее голосе, во всей позе не было ни капли страха, только вызов. Она завела разговор ни с того ни с сего, когда они вдвоем мыли посуду.

— Они только и говорят, что «папочка, папочка». Не мешало бы вам это послушать. Не понимают, что происходит. Да и как они могут? Это же несмышленыши! Надо было подождать со своими взрослыми разборками, пока они не подрастут. Лично мне уже плевать (Хью невольно подумал, что это чистой воды лицемерие), я для этого достаточно взрослая, но с Джорджем и Эдвардом так поступать не годится. А эта их няня! Неужели не понятно, что для нее это всего лишь работа, что ее совсем не занимает, что они думают, что чувствуют? Эй, это блюдце плохо вымыто!

Разумеется, Хью пытался приводить доводы в свою защиту: размахивал жупелом своего уже немолодого, мудрого восприятия, своего жизненного опыта; напоминал о сложности чувств и опасностях, которыми чреваты любые отношения. Возможно, он и победил бы в этой словесной битве, если б ему удалось взбесить Джосс. Но она от всего только отмахивалась.

— Какое мне дело до тонкости чувств, хоть ваших, хоть Джулии! То, что между вами происходит, касается только вас, а близнецов в это не втягивайте.

У такого однопланового подхода было умное название — шоры предубежденности. Именно так ведет себя, затевая кампанию, человек с умом: беспощадно отбрасывает любые свидетельства в пользу точки зрения, против которой выступает, какими бы весомыми они ни были. Хью был не настолько уверен в своей правоте, чтобы действовать в этом духе. В конце концов он вышел из себя, отшвырнул губку и самым идиотским образом возопил:

— Что ты всем этим хочешь сказать, лицемерное, надоедливое ничтожество!

— Что вам пора домой! — отчеканила Джосс и покинула кухню.

Чуть позже появился Джеймс и произнес (в типичной для него мягкой, тактичной, неописуемо раздражающей манере) монолог, призванный успокоить Хью, при этом не возлагая на Джосс чересчур большой вины за содеянное. Но было видно, что слова идут не от сердца и что, скажем, подвешенный за ноги из окна небоскреба с надеждой сохранить жизнь только ценой правды Джеймс признал бы, что Джосс полностью права. Договорив, он немного послонялся по кухне под предлогом уборки, а на деле выигрывая время, потом позвал Хью выпить — так ребенка, разбившего коленку, отвлекают сладким, чтобы долго не ревел.

— Нет уж, спасибо, — буркнул Хью и ретировался в свою комнату…

Было еще светло, так как на вилле Ричмонд ужинали очень рано. Когда Хью, ненавидевший ранний ужин, начал выспрашивать почему, никто не смог этого толком объяснить. Не то так повелось со времен детства Джосс, не то было задумано, чтобы облегчить Леонарду муки несварения желудка. Все это казалось несущественным, по крайней мере в глазах Хью, который относился к вечерней трапезе с уважением, как к одному из лучших проявлений цивилизации, как к своего рода маленькому пиру. Вот Джулия, например…

Чтобы пресечь такой ход мыслей, пришлось схватиться за сигарету. Мысли, однако, упорно тянулись к Черч-Коттеджу.

Если разобраться, вилла Ричмонд вообще была мало цивилизованной. Жизнь здесь шла путано, бессвязно и была далека от элегантности и размеренности, к которым Хью привык с Джулией. Даже хозяин дома, и тот не утруждался внушать своим домочадцам хоть какие-то правила, особенно после возвращения Джосс и появления очаровательной американки (которая, слава Богу, вносила в весь этот хаос подобие порядка). Ну как в такой обстановке растить детей?

Перед мысленным взором, как живые, встали Джордж и Эдвард. Хью застонал и съежился, думая: вот ведь дьявол, вот дьявол, вот ведь, мать его… мать его!..

Дверь медленно и бесшумно приоткрылась. Заглянул Джеймс:

— Как дела?

— Спасибо, фигово! — процедил Хью и потянулся затушить окурок, который откуда-то взялся в руке.

Джеймс приблизился и встал у постели. Такое уже случалось однажды, примерно сорок лет назад в колледже, когда он вошел к Хью, уверенный, что тот один, но обнаружил на кровати не только его самого, но и девушку, единственным нарядом которой была зеленая бархотка. Образ был удивительно четким, хотя Джеймс не вспоминал об этом долгие годы.

— Звонила Джулия.

— Что? Джулия? — Хью рывком принял сидячее положение. — Почему же ты меня не позвал?!

— Она не хотела с тобой разговаривать.

— То есть как?!

— В смысле звонила не тебе. Джосс. Мальчики сказали, что виделись с ней сегодня, и она хотела знать подробности.

— Сейчас я ей позвоню… — Хью сделал движение спрыгнуть с кровати.

— Это невозможно.

— То есть как?! — глупо повторил он.

— Она ушла в ресторан.

— В какой еще, мать твою, ресторан?! С кем?!

— Не знаю.

— С женщиной хоть или с мужчиной?!

— Она не сказала.

С минуту они молча смотрели друг на друга, потом Джеймс сказал:

— Думаю, тебе все-таки стоит выпить.


Впервые за все время работы в пиццерии Кейт по-настоящему нагрубили. Посетитель не был пьян, не был, видимо, и изувером по натуре, просто (по мнению Бенджи) день у него не задался, и он был рад сорвать зло на первом, кто подвернется под руку. Кейт выслушала его с пылающим, окаменевшим лицом, потом молча собрала на поднос разнесенные в пух и прах нетронутые кушанья и понесла на кухню. Стоя у подножия лестницы, они с Бенджи прислушивались к тому, как грубиян бросается уже на Кристину. Пиццерию он назвал последней забегаловкой, отказался платить за обед и ушел, хлопнув дверью.

На лестнице тут же сердито затопали каблуки.

— Что ты ему наговорила? — резко спросила Кристина.

— Ничего…

— Он утверждал, что ты вела себя по-хамски!

— Я вообще не открыла рта!

— Как, разве ты не говорила, что он не может разобраться в простейшем меню? Что у него мозги набекрень?

— Я не говорила ему ни слова после того, как приняла заказ! Это он мне хамил! Назвал бестолковой, нерасторопной, неуклюжей! Сказал, что не знает, как таких держат на работе, а я стояла и молча глотала все эти гадости!

Для Кристины пиццерия была не просто средством к существованию, это было ее кредо, отражение внутренней сущности, и она косо смотрела на любой, даже самый ничтожный инцидент, который мог бросить тень на заведение.

— Может, он был и прав! — хмыкнула она.

— Девочки, девочки! — вмешался Бенджи. — Не ссорьтесь.

— Я принесла именно то, что он заказал! — Кейт все еще надеялась оправдаться. — Посмотри хоть в блокнот!

— Не ори так, услышат, — сказала Кристина, бросив взгляд в сторону лестницы.

— Нет, в самом деле уймитесь, — увещевал Бенджи. — Кейт, ты же знаешь, что в жизни полно несправедливости. Всегда найдется кто-нибудь, кому нравится портить людям жизнь. Счастье еще, что это редко случается.

— Займись делом! — прикрикнула Кристина.

Скривив гримасу, Бенджи вернулся к плите.

— И ты, между прочим, тоже, — сказала она Кейт. — Рабочий день еще не кончен, и работа не ждет.

— К чертовой матери работу, где никому не интересно, прав ты или виноват, где за тебя никто не вступится!

— Шевелись! — был ответ.

По лестнице Кейт поднималась в полном разброде чувств. Хотелось гордо прошагать через битком набитый зал, выйти, хлопнуть дверью и никогда больше не возвращаться, но это была непозволительная роскошь. Вся огненная лава ярости на несправедливость Кристины не могла спалить крохотного ледяного червячка страха. Права была Кейт или не права, это ничего не меняло при ее теперешнем, легко уязвимом положении. Хочешь не хочешь, а приходилось возвращаться к работе.

Достав блокнот, она подошла к только что усевшейся молодой паре. Все, что при них было, в том числе одежду, эти двое свалили прямо на пол — именно так, как ненавидела Кристина.

— Вы не против, если я повешу ваши вещи?

Молодой человек поднял взгляд от раскрытого меню. Это был приятный блондин в очках, но смотрел он на Кейт как на пустое место — не на человека, на безликую прислугу.

— Если не лень, — сказал он с пожатием плеч.

После работы Бенджи вызвался проводить Кейт до дому.

— Нечего со мной нянчиться, я уже в полном порядке.

— Оно и видно! — хмыкнул повар, приостанавливаясь, чтобы закурить. — Нет уж, пойдем вместе. Знаешь, не стоит принимать наезды Кристины близко к сердцу. Сьюзи, например, не обращала на них внимания.

— Я не настолько крута.

— Ты же знаешь, — напутственно заговорил Бенджи, беря Кейт за локоть, — что наша Кристина до смерти боится потерять клиентуру. Думает, стоит кому-то уйти недовольным, и он раструбит об этом по всему Оксфорду. Глупо, но такая уж у нее натура. Говорю тебе, Кейт, плюнь! Это всего лишь работа за кусок хлеба.

— Для меня это нечто большее, особенно теперь, без Джосс.

— Эй-эй! Ты что, совсем спятила? Такой подход не доводит до добра. Нельзя вот так, за здорово живешь, давать людям власть над собой. Я, например, работаю, чтобы оплатить свои удовольствия. А ты, выходит, украшаешь посетителям жизнь? Это, душа моя, иллюзорный рай, потому его так легко превратить в пекло, как случилось сегодня.

— Ну, положим, у меня тоже есть свои удовольствия.

— Не спорю.

— Я как раз собираюсь перебраться к Марку…

— Шутишь?!

— А что такого? У него свой дом, мы отлично ладим…

— Нет, ты точно спятила! — Бенджи оттолкнул руку Кейт.

— Почему?

— Да потому! Ты совсем недавно бросила Джеймса, хотя жила в его доме много лет, знала его как облупленного и до сих пор утверждаешь, что он хороший. Сказала, что не ужилась с ним. И вдруг собираешься поселиться у парня, которого знаешь без году неделя! — Он помолчал, фыркая, как рассерженный кот. — Знаешь, что я думаю? Что тебе стоит пожить одной.


Комнаты на Суон-стрит неуловимо изменились. У них был теперь самую малость безличный, отстраненный вид, словно они все знали и втихомолку готовились к сближению с новым хозяином. Разумеется, это было не так. Все изменилось уже со дня ухода Джосс, когда вместо привычной ауры надежды и оптимизма над Суон-стрит повис тяжелый смог разочарования. Последние несколько дней, проведенные в нервном возбуждении, среди мысленных картин предстоящей жизни с Марком Хатауэем, Кейт обращала мало внимания на комнаты и прониклась к ним если не полным безразличием, то некоторым равнодушием. Возможно, как раз потому в этот вечер она открыла дверь не в уютную гавань, не в теплое родное гнездо, а в безликое помещение вроде гостиничного номера.

Усевшись, она устало сбросила туфли. Подумала, встала, выключила свет и снова устроилась в кресле, глядя на подсвеченный уличным фонарем прямоугольник окна. Она думала о том, что Бенджи, пожалуй, прав.

Нужно видеть составные части жизни: работу, взаимоотношения, дом — такими, каковы они на самом деле, а смотреть на них через розовые очки не только бесполезно, но и опасно. Если разобраться, что такое пиццерия? Она привыкла там находиться, привыкла к Кристине и Бенджи, но не более того. Что такое комнаты на Суон-стрит? Она влюбилась в них, но любовь не выдержала испытания жизнью, и теперь ее нет. Что такое Марк?..

Кейт прикрыла глаза, вызывая его образ. Марка она тоже придумала. Он все время ей кого-то заменял: то Джеймса, то Джосс. И уж если быть скрупулезно, безжалостно честной, почему она позволила уговорить себя перебраться к нему? Не потому ли, что до смерти устала принимать решения?

Вот, значит, что такое в конечном счете свобода и независимость? Необходимость снова и снова, изо дня вдень, принимать решения, большие и маленькие, жизненно важные и тривиальные: что есть, что носить, чем заниматься, кого любить, куда ходить, где жить, эмигрировать или нет, купить к новым кроссовкам красные шнурки или оставить белые? А когда понимаешь, что до тошноты, до смерти устал от принятия решений и больше не в силах принять ни единого, то рад передать это треклятое право кому угодно, лишь бы тот был так добр, чтобы взвалить его на свои плечи? Ведь, по сути, именно это она пытается проделать с Марком — всучить ему право принятия решений и тем самым обязанность принимать их за нее впредь! То же самое она готова проделать и с Кристиной! Но ведь это и есть полный отказ от всякой свободы и независимости!

«Именно этого я и хочу, — с болью говорила себе Кейт. — Хочу послать независимость куда подальше. Потеряв Джосс, я уже не боюсь потерять лицо. Я капитулирую. А ведь, черт возьми, я совсем не обязана работать или жить там, где не хочу! Отказ от борьбы — наказание, которое я сама на себя налагаю за потерю Джосс, считая, что непригодна быть матерью, а значит, вообще никем и ничем, и должна быть вечно благодарна тому, кто меня, непригодную, подберет!»

Она открыла глаза. Комната качнулась и поплыла слегка не в фокусе, потом стабилизировалась со всем, что было в ней знакомого: креслами, столом и парой стульев с прямыми неудобными спинками, лампой, подушками, оттиском картины.

Нащупывая ногами туфли, Кейт взглянула на часы. Было почти одиннадцать.

Поздно. Но может быть, не совсем поздно.


— Что ты пытаешься сказать?

Марк принял душ как раз перед приходом Кейт и выглядел молодым, освеженным и сексуальным в халате, скроенном на манер кимоно, с еще влажными волосами.

— Я пытаюсь сказать, что, хотя мне очень жаль тебя разочаровывать, я изменила мнение насчет переезда. Жить здесь я не могу.

— Почему?

— Потому что это неправильно. Это все испортит.

— Неправильно?

— Да.

— В каком смысле?

Ответ требовал больше отваги, чем Кейт удалось собрать перед выходом из дома.

— В таком. Я еще не готова к отношениям на постоянной основе, к совместному проживанию… а может, вообще никогда не буду готова. Может, мое согласие было всего лишь реакцией на потерю Джосс. Я решила быть с тобой честной. Согласись, так лучше.

— Лучше?

— Не начинай!

— Не начинать чего?

— Повторять за мной как попугай, словно в идиотском американском детективе! Мне ужасно жаль, но это ничего не меняет. Вообще-то мне с самого начала не следовало соглашаться…

— Заткнись!

— Но я хочу объяснить…

— Думаешь, мной можно играть до бесконечности? Ты никогда меня не любила, просто пользовалась.

И Марк влепил Кейт тяжелую, звучную пощечину.

От удивления она не сразу ощутила боль, только отдачу от удара во всей левой стороне лица. Глаза у нее полезли на лоб, рот раскрылся, но удар кулаком по скуле заставил подавиться протестом. Марк схватил Кейт за плечи и толкал ее, спотыкающуюся, спиной вперед до самой кровати, а там начал размеренно бить ее головой об стену: бум, бум, бум! По-прежнему во власти шока, она не кричала, только судорожно хватала ртом воздух. Его лицо виделось словно за тысячу миль, но при этом ясно и четко, и оно было потемневшим, жестоким.

Внезапно Марк отшвырнул Кейт в сторону, на постель, где они столько раз занимались любовью, асам ушел к противоположной стене, прижался к ней лбом и оставался в этой позе, не говоря ни слова, до тех пор, пока Кейт не опомнилась и не бросилась вон.


Глава 14 | Любовь без границ | Глава 16