home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 16

— И где она сейчас?!

Хелен стояла на кухне Мэнсфилд-Хауса. Она только что вошла и еще держала в руке ключи от машины.

— В той же комнате, где Пат с младенцем. Другого места не нашлось.

— Когда она пришла? — мрачно спросила Хелен, бросив сумку и ключи на стол, прямо в развал коробок с хлопьями и детских игрушек.

Кейт оказалась у дверей Мэнсфилд-Хауса уже за полночь. Когда она начала стучать, проснулись в первую очередь те, чьи окна выходили на улицу. Открывать пошли не сразу, решив, что это снова сожитель Пат (всю неделю он терроризировал приют, настаивая на свидании с ней), но потом Рут догадалась открыть окно и выглянуть. Со ступенек на нее смотрела незнакомая женщина. Жившая в Мэнсфилд-Хаусе всего один месяц, Рут не была знакома с Кейт, но когда показала ее соседке по комнате, Линде, та сразу поняла, кто это.

— Ой, мамочки! Да ведь это Кейт! Ура!

Она радостно побежала к дверям, но когда все замки были отперты, а засовы отодвинуты, стало ясно, что радоваться нечему. Кейт под руки отвели на кухню, согрели ей чаю и наложили на левую сторону лица мазь с арникой. Она что-то бормотала, но больше тряслась, как осиновый лист. Единственная связная фраза была о том, что у нее дико болит голова. В это время спустилась Пат подогреть детское питание. Ее спросили, нельзя ли положить к ней в комнату добавочный матрац.

— Само собой, — ответила она, зевая и присматриваясь к Кейт. — Можете не объяснять, в чем дело, и так видно.

Кейт дали болеутоляющего, уложили на матрац, брошенный прямо на пол в крохотной комнатке, и сунули к ногам грелку, поскольку ее продолжало трясти, как в ознобе. Не обращая на эту суету внимания. Пат кормила ребенка и изучала очередной проспект бюро путешествий, на которых была помешана. Когда все разошлись и соседка по комнате уснула, Кейт перестала притворяться спящей. Она открыла глаза во тьму и лежала так, прислушиваясь к дыханию матери и младенца. Только к утру ей удалось впасть в забытье, до того тяжкое и полное аморфной, но неотвратимой угрозы, что лучше бы уж оно вообще не наступало. Когда младенец проснулся, он сразу потребовал еды. Его плач прорвался сквозь дурман сновидений тонким жалобным звуком, больше похожим на писк котенка, которого таскают за хвост…

— Кто-нибудь уже заходил к ней сегодня?

Вопрос был задан таким раздраженным тоном, словно Хелен возлагала вину на случившееся с Кейт на всех обитательниц Мэнсфилд-Хауса.

Это не произвело никакого впечатления на Пат, которая разбирала грязное белье, скопившееся общими стараниями. Она даже не подняла глаз, отвечая.

— Спит, и пусть себе спит. Это пойдет ей на пользу. Джейсона я подсунула Линде, он горазд реветь.

— Надо бы на нее взглянуть… — Хелен сдвинула брови, размышляя. — Эй, сделайте кто-нибудь чаю! Я ей отнесу.

Кейт лежала, повернув голову на ту сторону, что меньше пострадала от побоев, то есть к стене. Глаза ее были закрыты, потому что и смотреть было больно. В голове бухало несколько молотов разом, а кожа на лице словно ссохлась вдвое — так ее распирало изнутри.

— Кейт!

Она сделала движение повернуться.

— Ох!

— Бедняжка! — вырвалось у обычно бестрепетной Хелен. Она опустилась у матраца на колени, чтобы лучше оценить состояние Кейт. — Дьявол! Вот дьявол! Кто это сделал?!

— Марк… — простонала та.

— Вот, выпей чаю, это тебя подкрепит. Погоди, помогу сесть… не спеши! Так хорошо. Надеюсь, только лицо?

— Только лицо?!

— Вспомни Линду, — вздохнула Хелен, придерживая Кейт за спину. — У нее, кроме лица, было еще два сломанных ребра и одно запястье.

Сидеть было невыносимо трудно. Голова раскалывалась от боли и казалась огромным, не в меру раздутым баллоном, ненадежно прикрепленным к телу.

— Что на него нашло? — выпытывала Хелен. — Во время секса, конечно! Он что, один из тех уродов, что любят садомазо?

— Нет, — с трудом произнесла Кейт. — Сперва я согласилась к нему переехать, а потом передумала.

— Переехать к Марку?! — Хелен открыла рот.

— Мне удалось заполучить Джосс, но надолго она не задержалась. Ушла назад к Джеймсу. Ну, я и решила жить с Марком…

Свободной рукой Хелен схватилась за голову. Она уселась на матрац так, чтобы Кейт могла на нее опереться, и взялась было поить ее чаем, но та отняла кружку, напрягшись, чтобы не выдать дрожи рук.

— Только не нужно нотаций… — Кейт хотела взглянуть в лицо Хелен, однако голова отказывалась поворачиваться, а глаз так заплыл, что ничего нельзя было разглядеть. — Помнишь, ты все повторяла, как нам повезло, потому что мы с тобой еще не битые? Теперь ты одна такая.

— Допьешь чай, и я отвезу тебя к доктору Принглу. Надо убедиться, что кости не переломаны.

— До свадьбы заживет, — горько усмехнулась Кейт.

— Не говори ерунды!

— Думаешь, самая сильная боль у меня в голове или на лице? — Ее голос истерически поднялся. — Она в душе, понимаешь?!

— Понимаю-понимаю. Тебе придется здесь пожить.

— Но мне нужно на работу!

— Какая еще работа, ты что!

— Работа… — повторила Кейт, припоминая вчерашний день. — Ох, мы же с Кристиной поругались! Она подумает, что я ушла, даже не попросив расчета.

— Кристину предоставь мне. Я с ней живо разберусь. А вот как быть с твоими вещами… хочешь, пошлю за ними Линду?

— Я уже не знаю, чего хочу.

— Или, может, переберешься ко мне?

— Нет. Нет. — Кейт сделала попытку улыбнуться. — Мое место здесь, с такими же, как я.

Хелен не совсем грациозно поднялась на ноги. Даже в своем жутком состоянии Кейт видела, что напора в ней значительно поубавилось. Она и не подумала оспаривать услышанное.

— С твоими вещами что-нибудь придумаем… я сама за ними съезжу! А по дороге загляну в Джерико и объясню все Джосс.

— Джосс!

— Ну да. Она имеет право знать.

— Боже мой, Боже мой! — Здоровая сторона лица Кейт жалобно, по-детски сморщилась, из глаз покатились слезы. — Что я натворила! Господи, что я натворила!


Леонард порезался. Во время бритья это случалось с ним все чаще. Джеймс предложил было, что будет брить его сам, но только привел его этим в ярость. Он, мол, и так согласился дважды в неделю принимать ванну с помощью медсестры (как следует обложив и ее, и — заочно — оздоровительный центр, откуда ее прислали), но чтобы его еще и брили, как полного инвалида, — нет уж, увольте! Это оскорбление личности, которое он, Леонард Маллоу, не собирается проглатывать вот так, за здорово живешь. В конце концов Джеймс проклял себя за то, что вообще предложил это.

— Извини, я был не прав. Не подумал.

— Вот именно, не подумал! А надо думать, что говоришь! Мало ли какую чушь тебе захочется смолоть, а другие стой и слушай? Кто я, по-твоему? Маразматик, который не может даже как следует подобрать сопли?!

Инцидент как будто был исчерпан, но вот беда — Леонард уже не мог выбросить из головы Джеймсову «бестактность». Принимаясь по утрам за бритье и вспоминая о ней, скоро он уже трясся от ярости, а поскольку старческая кожа тонка, как папиросная бумага, порезы множились с ужасной быстротой. К концу процесса раковина бывала испятнана кровью, как в вивисекционном зале, а физиономия Леонарда топорщилась ватными комками.

— Что это ты из себя изображаешь? — с подозрением спросила в это утро Джосс, заглянув к нему перед школой. — Полуощипанную курицу?

— Убирайся к дьяволу!

— Почему бы тебе не перейти на электробритву?

— Когда мне понадобится совет малолетней задрыги, я приползу за ним на коленях!

Она вышла, вернулась с бутылочкой бактерицидной жидкости и молча поставила ее на раковину.

— А что с этим делают, пьют?

— Не знаю. Может, кто-то и пьет, — хмыкнула Джосс. — А ты лучше протри этим лицо, иначе скоро сгниешь, как картошина.

— Картошина! — Леонард фыркнул, изображая презрение, налил в ладонь жидкости и щедро размазал по лицу.

Через пару секунд порезы защипаю. Он скривился и зашипел, потом повторил: «Картошина!» — и повторил процедуру. Постояв перед зеркалом и почесав голову, он испустил тяжкий вздох.

— Ну и видок! Врагу не пожелаешь! Вот уж в самом деле старая гнилая картошина. Надо бы издать закон о возрастном ограничении, и таких, как я, из гуманности пристреливать. Ведь хорошая была идея — посылать на дом человека со снотворным или пластиковым пакетом!

Одевался Леонард медленно, то и дело прерываясь, чтобы передохнуть. (Однажды миссис Ченг, в это время убиравшая у него в комнате, наклонилась помочь ему натянуть носки, но он начал лягаться тощей желтой ногой в разводах вен. Она отступилась и больше не повторяла попытки.) Первым был надет комплект нижнего белья с подштанниками, потом клетчатая фланелевая рубашка («Ну и что же, что лето? Как будто летом нельзя промерзнуть до костей!»), объемистые вельветовые брюки, пресловутый мохеровый жилет, затем вязаный жакет и уже в самом конце — как неизбежное зло, со стонами и сдавленными проклятиями — носки и башмаки.

Не без труда поднявшись, Леонард обозрел полученный результат в зеркале. Ба! А горло-то голое!

— До чего же ты похож на старого индюка! — Порывшись в ящиках, он вытянул из-под груды вещей шейный платок не первой свежести и повязал его в вороте рубашки с некоторой претензией на шик. — Разодет как картинка! Все так и рухнут, — доверительно сообщил он своему отражению, потом плюнул и отвернулся.

На верхней площадке лестницы Леонард прислушался. С кухни доносился лязг и дребезг — там проходила очередная битва миссис Ченг с беспорядком. Помимо этого, в доме было тихо. Джеймс на весь день уехал в Лондон (интересно, один или как?); Хью отправился по каким-то загадочным, ему одному известным делам; Джосс, несчастная жертва среднего образования, в школьной библиотеке готовилась к экзамену по французскому языку. На завтрак Леонарду был оставлен вчерашний заливной язык и, по его настоятельной просьбе, карамелевый йогурт на ножках (вполне съедобная штука, и в эти бестолковые времена у кого-то котелок варит!). Пока он все это осилит, подоспеет Беатрис, и они засядут играть в безик. Нет, времена все-таки бестолковые! Никто моложе семидесяти уже не знает, как играть в эту чудесную игру.

Леонард начал спуск по лестнице. Это тоже было кропотливое занятие: сперва как следует упереть резиновый наконечник трости в ступеньку ниже, потом перенести на трость вес тела и, проехавшись ладонью по перилам, аккуратно, по очереди переставить ноги на вышеупомянутую ступеньку. При этом он строил коварные планы насчет того, что польет недавно высаженные в саду петунии и будет молчать об этом, как партизан, пока Беатрис не польет их снова, а когда она закончит, скажет: «Совсем ослепла, что ли? Не видела, что они уже политы? Я сам и поливал!» Одно предвкушение уже заставляло его хихикать.

В дверь позвонили. С кухни вылетела миссис Ченг, торопливо отирая руки о передник.

— Я открою, — милостиво объявил Леонард, как раз достигший конца лестницы.

— Твоя грубить!

— Косоглазая нахалка! Я никогда не грублю, я только подшучиваю.

Он направился к двери, а китаянка, поколебавшись, вернулась на кухню.

За дверью стояла крупная красивая женщина в длинной цветастой юбке и с большим количеством украшений. Приняв ее за цыганку, Леонард постарался закрыть дверной проем своим телом.

— Нам ничего не нужно! Ничего!

Он был почти уверен, что ему предложат погадать, но женщина только смерила его пренебрежительным взглядом.

— Я Хелен Фергюсон, подруга Кейт.

— Ах вот как! Ну извините.

— Можно войти?

— Зачем это?

— Затем, что у меня есть новости насчет Кейт, и притом такие, о которых не кричат на всю улицу.

Невольное восхищение заставило Леонарда отступить с дороги. Гостья имела как раз те габариты, которые он всегда предпочитал (только без дурацких шмоток, а, как говорится, на фоне смятых простыней). Насладившись чередой смелых мысленных картин, он повел Хелен в кабинет, где ткнул тростью в сторону одного из кресел:

— Садитесь.

Она уселась, послав в сторону Леонарда волну экзотических духов, которые он не сумел опознать, и остановила на нем уверенный взгляд.

— Мистер Маллоу, одно время Кейт работала в приюте под названием Мэнсфилд-Хаус, о чем вы, конечно, знаете.

— Ну и что?


Миссис Ченг усадила Леонарда за кухонный стол. Он был иссиня-бледный, ошеломленный.

— Кулаком по лицу! Головой об стену! — снова и снова повторял он. — Нашу Кейт!

— Я принесу бренди.

Китаянка метнулась к шкафчику со спиртным. Она и сама была глубоко потрясена, но страх за Леонарда отвлек ее от собственных мыслей. Налив в стакан примерно на палец янтарной жидкости, она отнесла его старику и присела рядом. В эти минуты ей в голову не пришло коверкать слова.

— Кости целы?

— Вроде целы, — просипел Леонард. — Но каково ей сейчас, бедняжке! — Он сжал в своих огрубевшую руку китаянки. — Как же я скажу об этом Джеймсу, а? Господи, а Джосс?!

— Оставьте это мисс Бачелор.

— Правильно, у Беатрис получится лучше. — Отхлебнув бренди, Леонард отер увлажнившиеся глаза тыльной стороной ладони. — Какой жестокий мир! Боже, Боже! Какой жестокий мир!

Высвободившись, миссис Ченг, в свою очередь, завладела его рукой и крепко сжала.

— Мне ли не знать…


Джулия заставила себя дождаться девяти часов вечера и лишь тогда позвонила на виллу Ричмонд. Если повезет, думала она, Хью в это время будет сидеть перед телевизором, а к телефону подойдет Джосс. Так и вышло. Голос в трубке звучал тоненько и слабо, словно с другого края света — видимо, это был намек, что Джосс вконец измотана подготовкой к экзамену.

— Алло! Это Джулия. Хорошо, что я тебя застала. Хочется знать подробности вашей встречи с мальчиками. Они так расписывали совместный коктейль! Сэнди просто душка, правда? Кстати, как они тебе показались?

Наступила долгая пауза, и когда удивленная Джулия решила, что их разъединили, Джосс ответила пустым, невыразительным голосом:

— Они в порядке.

— Правда? А Сэнди сказала, они страшно расстроились и проплакали всю дорогу до дома.

— Проплакали?..

— Представляешь! И вроде бы это началось, еще когда ты была с ними. Я попробовала выспросить, что именно их так расстроило, но она только повторяла, что это все твоя вина. Не хочешь объяснить, что ты им сказала?

— Нет! — Джосс разразилась слезами.

— Ты что, обиделась? — Джулия была окончательно сбита с толку.

— Я плачу из-за мамы… — сквозь слезы пробормотала Джосс. — Ее ужасно избили! Этот гад Марк! Я ходила ее навестить, и… Господи, как она выглядит! Едва может говорить, а Джеймс… его все нет и нет!

— Какой ужас! — воскликнула Джулия, в самом деле ужасаясь. — Бедная Кейт! Где она сейчас?

— В Мэнсфилд-Хаусе. За ней там присматривают, не волнуйтесь. — Джосс снова заплакала. — Несчастный дядя Леонард чуть не сыграл в ящик! Пришлось вызывать доктора! Он наверху, в постели.

— Сейчас я приеду! — заторопилась Джулия. — Тебе не годится быть одной с больным старым человеком.

— Ничего, справлюсь. Все в порядке.

Джосс судорожно всхлипнула. Ничего не было в порядке ни с ней самой, ни с миром. На душе было невыносимо тяжко, мучило чувство вины за то, что там, в Мэнсфилд-Хаусе, она не только не загорелась желанием остаться с Кейт, но, когда Хелен предложила это, пришла в ужас. Хотелось бежать, бежать со всех ног от всех этих женщин: или полоумных, или затюканных, от увядших лиц и глаз, полных неизбывной тоски.

Чтобы оттеснить эту картину, Джосс заговорила снова:

— И потом, я не одна. Со мной Хью. Сейчас я его позову!

Трубку со стуком положили на стол, и через короткое время в ней раздался голос Хью. Он звучал до странности обыденно, без тени надрыва или вызова.

— Алло! Джулия?

— Это я, Хью, это я! Что произошло?

— Что-то в самом деле ужасное. Сперва Кейт выбросили на улицу из дыры, которую она снимала, потом ее избил любовник, и теперь она лежит на матраце прямо на полу в приюте, который вы с Робом снимали для «Ночной жизни города». Джосс, по-моему, сбежала оттуда как ошпаренная (да и как было не сбежать?), а у Леонарда так подскочило давление, что мы с ним чуть не простились. Миссис Ченг пылесосит как ненормальная, потому что это ее, видите ли, отвлекает. Мисс Бачелор только что ушла, в одиночку прикончив бутылку хереса. От Джеймса ни слуху ни духу. Вот тебе подробный отчет. Знаешь, Джулия… — Хью помедлил, — я хоть человек и не совсем бесчувственный, но то, что мы тут имеем на сегодняшний день, — это уж чересчур!

— Ага!

— В каком смысле «ага»?

— «Ага» в смысле «попался, который кусался». Ты наивно полагал, что весь мир будет крутиться исключительно вокруг твоих проблем, ан нет, оказалось, что каждый наивно полагает то же самое, и как же это некстати!

— Ну, Джулия!

— Но это правда!

Хью ответил не сразу, разрываясь между острым желанием продолжить разговор и еще более острым желанием не доводить дело до ссоры. Джулия снова изменилась, и эта новая ее версия не собиралась с ним миндальничать.

— Я тут подумал…

— Да что ты говоришь!

— …что настало время повидаться с мальчиками. Может, я подъеду в субботу?

— Не выйдет. В субботу я на редактуре.

— И в воскресенье?

— Нет, в воскресенье я дома.

— Тогда в обед?

— Лучше после обеда, в три.

— А что, на обед кто-то приходит? — сразу насторожился он.

— Почему сразу приходит! Что за удовольствие возиться с воскресным обедом, если всю субботу вкалывал как проклятый?

Очень хотелось спросить, насладилась ли Джулия ужином в ресторане и было ли что после ужина, а главное, с кем все это было, однако не следовало искушать судьбу.

— Правда, я много думал в последнее время…

— Сейчас не об этом, — перебила Джулия. — Сейчас важнее Кейт и Джосс. Я сказала, что приеду. Стоит?

Он подумал: «Еще как стоит!» — а вслух сказал:

— Нет, это лишнее. Мы уж как-нибудь справимся. Пару дней все равно ничего нельзя будет предпринять насчет Кейт, а Джосс… Джосс придет в себя, как только появится Джеймс.

— Я ему позвоню завтра утром. К тому времени, думаю, он в любом случае уже будет знать. А с тобой увидимся в воскресенье.

— Буду ждать, — сказал Хью.

Даже на таком расстоянии Джулия сумела расслышать в его голосе нотку искреннего чувства и сделала усилие, чтобы вложить что-то подобное в свой собственный.

— Доброй ночи! Передай всем привет и… и сочувствие.

Положив трубку, она поставила локти на кухонную стойку и долго сидела, спрятав лицо в ладони, пытаясь представить себе, как все происходило с Кейт — с чего началось и как дошло до побоев. Ведь если она не сумеет достаточно живо представить себе эту сцену, то не сумеет и по-настоящему посочувствовать, а это необходимо, это что-то вроде долга перед несчастной, беззащитной, униженной и оскорбленной Кейт, что-то вроде искупления за первоначальную настороженность и за недавнюю уверенность, что ее бунт был всего лишь бегством от всякой ответственности, обдуманной попыткой подстроиться под стандарты более легкой, богемной жизни. «Теперь ясно, — думала Джулия, — как сильно я ошибалась. Даже не самый благородный бунт — это крик души и рывок к свободе. Теперь это ясно как день, хотя, быть может, я предпочла бы и дальше оставаться в неведении, если вспомнить, чего мне стоило это знание».

Что-то вроде этого она сказала за ужином Робу Шиннеру, а он ответил, что лучше всего об этом высказался Уильям Блейк: что мудрость продается на самом безрадостном из рынков, куда никто не идет по доброй воле. Помнится, ее поразило, до какой степени это в самом деле точное высказывание.

Это был, пожалуй, наилучший момент ужина с Робом Шиннером. Вне круга профессиональной деятельности режиссер был гораздо скучнее — эдакий махровый мещанин, лучшее в котором пробуждалось только с приливом адреналина. Ресторан, куда он повел Джулию, был из самых модных и дорогих, меню не оставляло желать лучшего, кавалер прилагал определенные усилия: безбожно льстил и всячески к ней подкатывался — но в конечном счете все это нагоняло только скуку. Ни разу за весь вечер ей не захотелось искренне рассмеяться, все было до тошноты предсказуемо, даже момент, когда вместо скромного поцелуя на прощание Роб впился в губы Джулии долгим и слюнявым. Тогда уж точно стало не до смеха (по правде сказать, ее чуть не вывернуло), и улеглась она с чувством, что ее распирает от пищи, напитков и зеленой тоски. Заснуть долго не удавалось. Мысли все время возвращались к изречению Уильяма Блейка, и как ни пыталась Джулия перевести их в более приятное русло, они все больше пропитывались старой доброй депрессией. «Нелепо переворачивать подушку, когда сон не приходит, — от этого она не станет удобнее. Но все это делают, — уныло размышляла она. — Нелепо думать, что разочарование — плата за ошибки. Но все так думают. А ведь на самом деле чувство разочарования — часть человеческой натуры. Оно таится в каждом из нас, и нельзя, ни в коем случае нельзя давать ему волю. Кейт не совладала с ним, и оно ее поглотило…»

…Подняв голову, Джулия окинула взглядом кухню. На пробковом стенде у двери были приколоты самые свежие рисунки Джорджа и Эдварда, сделанные на уроках рисования в детском саду: сплошные корабли, самолеты и автомобили. «В данный момент они не способны рисовать людей, — объяснила Фредерика, многозначительно поджимая губы. — Просто не в состоянии. Вы меня понимаете? Я не могу настаивать, это было бы непедагогично. Вы меня понимаете?»

— О да, я понимаю, — вслух сказала Джулия, не сводя взгляда с рисунков. — Даже лучше, чем вы можете себе представить, и, пожалуй, куда больше, чем понимаете вы сама и вам подобные. Вот что я сделаю: предложу рисовать для папы, который придет в воскресенье. Пусть нарисуют… — подумав, она улыбнулась, — пусть нарисуют меня!

Она снова сняла трубку и на этот раз набрала телефон Мэнсфилд-Хауса. Гудки продолжались очень долго, но наконец кто-то все же подошел.

— Мэнсфилд-Хаус, — сказал голос, полный безмерной усталости.

— Линда?

— Нет, Джейнис, — едва промямлили в ответ.

— Меня зовут Джулия Хантер, — раздельно и внятно объяснила Джулия. — Я насчет Кейт Бейн.

— Сейчас посмотрю, где она…

— Нет-нет! — поспешно сказала Джулия. — Не затрудняйтесь. Просто скажите ей, что я звонила.


Джеймс заверил Джосс. что останется с ней, пока она не уснет, и это был в своем роде подвиг — комната (по ее же собственному настоянию) не имела другой мебели, кроме комода и кровати. Пришлось как-то утраиваться на сиденье в стиле модерн. Это было даже и не сиденье, а просто мешок, набитый обрезками полистирола, который следовало уминать до приемлемой формы. Прежде Джеймсу не приходилось этим заниматься, и он убедился, что это не так-то просто. Мешок сопротивлялся, как живой, перекатывая свои внутренности так ловко, что они или сбивались в неподатливые выпуклости, или уезжали в сторону, буквально вываливая «седока» на пол. Джеймс понемногу раздражался, с каким-то даже облегчением понимая, что это самое подходящее настроение в сложившейся ситуации. Косясь на неподвижную фигуру на кровати, он думал, что наконец понимает, что чувствует к этой девочке.

Увы, только с этим и удалось до конца разобраться. Все остальное (даже то, что прежде выглядело простым и ясным) усложнилось и запуталось.

День начался как нельзя лучше и оставался таким почти до самого вечера. Они с миссис Ачесон давно наметили выход в галерею Тейт: Блуи решительно предпочитала современную живопись и обещала на примерах объяснить почему. Этим они занимались до обеда, потом зашли в ресторан (опять же по выбору Блуи, которая слышала о нем лестные отзывы), а уж потом Джеймс настоял на посещении музея сэра Джона Соана, где ему удалось поразить спутницу классическим вариантом псарни. И вот так гладко, приятно, без сучка без задоринки все и катилось. Даже более того, был в этом элемент здорового флирта — вполне в рамках приличий, но все же был (эдакая отдаленная и тем самым прелестная возможность сексуальной авантюры), и в этом состояло очаровательное отличие от похода по музеям, скажем, с престарелой тетушкой из провинции. Но когда поезд тронулся в обратный путь, что-то заставило Джеймса взглянуть поверх газеты на сидевшую напротив Блуи. На лице у нее было выражение, которое он прочел без труда: оно молило избавить ее от необходимости первой признаваться в своих чувствах. Так как вагон был полон, Джеймс ограничился улыбкой и вернулся к газете со сложным чувством радости пополам с огорчением. Ну и клубок! Он знал, что Блуи не сводит с него взгляда и думает: пусть это случится, пусть, ведь все кругом берут от жизни что могут, не думая о последствиях, так почему она должна себе отказывать в чем-то настолько важном, как любовь?

В Оксфорде, когда они сошли с поезда, она первым делом взяла Джеймса за руку, и он поспешно заявил, что надо бы найти такси.

— Лучше пройдемся, — предложила Блуи, не желая ставить точку на этом дне.

— Уже поздно, — ответил он.

Дорога в такси до Обсерватори-стрит прошла в натянутом молчании, а у дома Блуи сказала (тихим и грустным голосом), что, раз уж так поздно, Джеймс, конечно, не останется на ужин. Он ей ободряюще улыбнулся, поцеловал в щеку (между прочим, на виду у соседских окон) и ответил, что сегодня не останется, но это не исключает любой другой день, да вот хоть один из ближайших. При этом он ругал себя последними словами. Трус, несчастный трус!

— К тому же сегодня я и так вволю повеселился. За все прошедшие годы.

Это заставило ее наконец улыбнуться, но улыбка вышла сдержанной. Потом Блуи ушла в дом, а Джеймс зашагал по тротуару, однако не успел даже как следует набрать темп, как был перехвачен Гартом. Тот осведомился, нельзя ли с ним поговорить. Джеймс охотно согласился, но дальше этого дело не пошло. Гарт словно воды в рот набрал. Из чистого человеколюбия пришлось взять инициативу на себя. Джеймс тепло отозвался о научных заслугах Рэндольфа Ачесона, потом пригласил парня в индийский ресторанчик на Уолтон-стрит, где разговор продолжался уже о возможных вариантах будущего: цивилизации, планеты и наконец собственно Гарта.

Домой удалось добраться только в одиннадцатом часу, а чуть погодя Джеймс выезжал оттуда снова, уже на машине, держа путь в Мэнсфилд-Хаус. Никогда в жизни он не бывал до такой степени потрясен (как морально, так и физически) не столько самим видом Кейт, как тем, из-за чего она так выглядела. Он провел в Мэнсфилд-Хаусе всего минут десять — сидел на кухне с кружкой обжигающего кофе напротив Кейт, которая храбро пыталась улыбаться. Она сказала, что чувствует себя вконец измотанной, но расслабиться не может, поэтому доктор прописал ей на ближайшие три ночи сильное снотворное. Что, слава Богу, у нее ничего не сломало, зато синяков и ссадин хватает.

Джеймс был вне себя. К Марку Хатауэю, этому мерзкому ублюдку, он чувствовал такую ненависть, что, попадись тот ему, убил бы. Одновременно им владело чувство полной беспомощности.

— Ты ведь вернешься на виллу Ричмонд? — спросил он осторожно. — Чтобы мы могли за тобой ухаживать. Хотя бы ради Джосс.

Кейт покачала головой и тут же передернулась от боли.

— Спасибо, Джеймс, но я лучше останусь здесь. Они знают, что делать в таких случаях. У них есть опыт.

— Может, все-таки лучше…

— Нет. Мэнсфилд-Хаус больше подходит мне, чем вилла Ричмонд…

…Сейчас, сидя в неудобной позе на мешке с полистиролом, Джеймс снова ощутил настоятельную потребность заполучить Кейт под свою крышу. Она должна вернуться, просто должна! Вообще не следовало отпускать ее, не следовало поддаваться на провокации, прислушиваться к ее причинам и принимать их всерьез, тогда она не оказалась бы беспомощной мишенью отвратительной жестокости. Нужно поскорее возместить ущерб, нанесенный его слабостью и попустительством. Он в долгу перед Кейт… а собственно, почему в долгу? Откуда это чувство вины? Почему постоянно нужно себя в чем-то винить? Что он чувствовал тогда, в Мэнсфилд-Хаусе, глядя на обезображенное лицо Кейт? Любовь или только жалость? Быть может, он был не в силах выносить это ужасное зрелище (явное свидетельство того, через что ей пришлось пройти) и только поэтому хочет, чтобы не Хью, а Кейт спала сейчас в комнате для гостей, через стенку от бедняги Леонарда в его фланелевой пижаме, часто вздымающейся на впалой груди от сиплого дыхания? Любит ли он все еще Кейт — в смысле любит ли по-настоящему, а не как прообраз былого счастья? Не путает ли в самом деле любовь с жалостью? Ох уж эта жалость! Сирена, сладкоголосое чудовище! Кому нужна жалость взамен любви?

Прислушавшись, Джеймс удовлетворенно кивнул — из притворно-размеренного дыхание Джосс превратилось в сонное, посапывающее. Он свалился с мешка на четвереньки, потом, закусив губу, чтобы не стонать от боли в затекшей спине, осторожно выпрямился. Постоял, глядя на Джосс: на взъерошенную голову, несчастное ухо, обремененное десятком стальных бусин, полудетскую руку, сжимающую край одеяла. Здесь все было ясно. Он знал, что чувствует к Джосс нечто сродни тому, что и к Леонарду, только сильнее: подлинную любовь, замешенную на не менее подлинном негодовании.


Кэт воспользовалась тем, что на ночь окно осталось открытым, улизнула и в пять утра притащила землеройку. Поскольку та была еще жива, кошка принялась забавляться с ней на прикроватном коврике и возней разбудила Беатрис, которая включила свет, чтобы выяснить, что происходит.

— Ах ты, хулиганка!

Кэт приняла оскорбленный вид. Землеройка валялась на боку с закрытыми глазами — не то сдохла, не то ловко притворялась. Пока Беатрис ходила на кухню за веником и совком, Кэт скрылась с места преступления, оставив добычу на коврике как безмолвный упрек. Похоже, это все-таки был уже трупик. Опасливо заметя землеройку в совок, Беатрис выбросила ее из окна на бетонную дорожку в надежде, что утром Грейс наступит на нее раньше, чем заметит.

Затем она улеглась снова, но уснуть не могла из-за сильной головной боли. Было совершенно ясно, что тому причиной. Невольно думалось: и по заслугам! Чтобы хоть чем-то себя занять, Беатрис отнесла веник и совок вниз, поставила в жалкое подобие кладовой, где они обычно коротали время в компании пылесоса и гладильной доски, заварила чай и понесла его в спальню. За окнами брезжил слабый предутренний свет, и это означало, что начинается очередная пятница — день, в который только и случалось хорошего, что доставка литературного приложения к «Таймс».

В спальне прохаживалась Кэт, всем видом вопрошая: где, собственно говоря, ее законная добыча?

— Ты прекрасно знаешь, что в такие игры я не играю, — сурово произнесла Беатрис, водружая поднос с кружкой на тумбочку и укладываясь в кровать. — Путать жестокость с изысканным вкусом может только умственно отсталый, а тебя я к таковым не причисляю.

Кошка прыгнула на кровать, бесцеремонно прошлась по ногам Беатрис и ткнулась широколобой головой в руку, требуя ласки.

— Я не в настроении! — отрезала Беатрис. — Угомонись наконец, а то прогоню.

Одной ей известным способом Кэт ловко ввинтилась между одеялом и простыней, устроилась спиной к ногам хозяйки и тут же принялась громко умиротворенно мурлыкать.

— Ты отличная компаньонка, — одобрила Беатрис, принимаясь за чай. — Нет, правда, лучше и быть не может. Яркий, независимый характер, чувство юмора и масса других достоинств. — Она вздохнула: — Ах, Кэт! Пожалуй, самое время припомнить, что прежде и я могла сказать о себе что-то в этом духе.

Последние три месяца были словно красочный узор на серой канве жизни Беатрис. Она была не только счастлива, но и научилась не стыдиться своего счастья, позволила себе серьезно расположиться сердцем… увлечься… нет, полюбить дом и всех его обитателей, а более всего одного конкретного мужчину. Получила упоительную привычку тянуться к таким радостям жизни, как еда за общим столом, дружеская беседа, уход за садом. Главная прелесть состояла в том, что получить все это было проще простого — заглянув на виллу Ричмонд. И она заглядывала — о, она ходила туда, как на службу, появляясь у дверей с регулярностью почтальона или молочника, уверенная, что ее ждут, что ей всегда рады и будут рады впредь.

Увы, прошлый вечер разметал эту уверенность в прах. Слушая рассказ о злоключениях Кейт, Беатрис пыталась одурманить себя алкоголем, но не сумела, хотя и прикончила в одиночку бутылку хереса. То, что случилось, было сродни пощечине, которую мать дает дочери, не в меру развеселившейся, скажем, на поминках, и в этом была та же неизбежность, как и во всей цепи событий последних трех месяцев. Они сцеплялись друг с другом гладко, как кусочки мозаики, складываясь в тот самый красочный узор, и можно было смело утверждать, что начало ему было положено в ненастный вечер, когда Джеймс сшиб Беатрис с велосипеда бампером своей машины.

И вот теперь, столько прекрасных дней спустя, она сидела в постели с чашкой чаю в руках, смотрела на прикрепленную над изножьем кровати открытку, давным-давно привезенную из Флоренции (Данте с «Божественной комедией» в руках указывает на развернувшуюся перед ним панораму Вселенной), и думала: «Что ж, дорогая моя, пора тебе снова сесть на велосипед и ехать дальше — к более реальной цели».


Глава 15 | Любовь без границ | Глава 17