home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 17

На третий день своего пребывания в Мэнсфилд-Хаусе Кейт переселилась на второй этаж к еще одной женщине с детьми. У Сони была кофейного цвета кожа, безмятежный взгляд и две малолетние дочери, такие безмолвные, что было непонятно, умеют ли они говорить вообще. Кейт сразу почувствовала себя «четвертой лишней».

— Располагайся, — медленно произнесла Соня, указывая на свободную кровать у окна. — Нравится тебе здесь? Я имею в виду в приюте? Мне — очень! Это лучшее, что я в жизни видела. Понемногу учусь быть среди людей.

Оказалось, что кроткая на вид Соня убила своего мужа. Она сама же и сказала об этом Кейт, не прошло и часа.

— Лучше тебе сразу узнать, чтобы потом к этому не возвращаться. Убила я его за дело, но признаю, что во всем этом есть и моя вина: уйди я от него раньше, до такого бы не дошло. — Она обратила взгляд к своим тихим, как мышки, дочерям (их лица были лишены всякого выражения, в больших карих глазах ничего не отражалось). — Теперь я живу только ради того, чтобы донести до этих бедняжек, как важно в жизни быть хозяйкой ситуации. Слышите, мои милые? Не доверяйте никому, и никто не сможет вас обидеть. — Безмятежный взгляд вернулся к Кейт. — Хорошо, что его уже нет на свете. Что я могу просто жить, а не бороться с желанием вернуться к нему.

— Но…

— Любовь к мужчине — страшная штука, — продолжала Соня голосом человека в трансе. — Никто не заставит меня полюбить снова. Никто никогда.

Не зная, как прекратить разговор, Кейт принялась застилать постель. Девочки наблюдали за ней в полной тишине и неподвижности.

— На весь день я ухожу убираться в одну школу, — сообщила Соня, — так что комната будет в полном твоем распоряжении.

— Спасибо.

— А знаешь, когда ты здесь еще работала, я была новенькая. Помню, смотрела на тебя и думала: кому и позавидовать, как не ей! Хороший дом, хороший муж. А это, выходит, было совсем не так. После того, что с тобой сделали, я больше никому не доверяю. Теперь я хочу только свободы. Свобода и независимость — вот единственный способ заставить себя уважать.

Кейт не смогла выдавить из себя ни слова возражений. При всей своей безмятежности Соня вгоняла в тоску. Она могла говорить часами все о том же, размеренно и заунывно. Позже выяснилось, что дети у нее все же не немые, но они не разговаривали, только едва слышно шептались. Возвращаясь с работы. Соня неизменно начинала с того же:

— Знаешь, я убила своего мужа. Лучше тебе сразу узнать, чтобы потом к этому не возвращаться. — Тема была одна, разнились только слова. — Главное в жизни — уважение к себе. Без него не оценишь ни один из даров, данных тебе Господом и судьбой: что ты женщина, что можешь иметь детей, хорошо готовишь и все остальное. О каком уважении к себе может идти речь, если муж обращается с тобой как с грязью? Но как оставить того, которого по-настоящему любишь? Любовь к мужчине — страшная штука, вроде наркотика. Заставляет пресмыкаться, радовать его любой ценой, даже ценой самоуважения. Женщина, которая себя уважает, в первую очередь думает о себе. А любовь ставит на женщине крест. Стоит только сказать мужчине, что ты его любишь, как в нем всплывает все худшее. Нет уж, с меня хватит. Ни один мужчина больше не услышит от меня этих слов. Когда любишь, то веришь, что изменишь его к лучшему, излечишь его — а это неправда. Ничего ты не изменишь. Теперь я это знаю и забуду, что любовь есть на свете…

Линда и Рут съездили на Суон-стрит за пожитками Кейт. Там уже понемногу обживался молодой нигериец, мистер Акуа. Он был с ними очень вежлив и несколько раз повторил, что не хотел причинять прежней жиличке ни малейшего неудобства, что ему было бы неприятно узнать, что он как-то способствовал ее выселению. Линда со смешком заметила, что он, наверное, единственный мужчина в мире, который может жить дальше со спокойной совестью. Мистер Акуа кивнул, но вряд ли понял, потому что вид имел озадаченный. Несколько дней спустя Кейт получила от него конверт с монеткой в десять пенсов, найденной под креслом во время уборки.

В комнату Сони могло поместиться только самое необходимое, поэтому те же Линда и Рут сложили остальные вещи в пластиковые мешки, а мешки отнесли в подвал Мэнсфилд-Хауса. Ни одна не сказала, что это временно, и Кейт была им только благодарна. Она при всем желании не могла думать о будущем более далеком, чем ближайший день (а вернее, ближайший вечер, когда вернется Соня и начнет ужасный, размеренный и нескончаемый монолог с неизменного «Знаешь, я убила своего мужа. Лучше тебе сразу узнать, чтобы потом к этому не возвращаться»).

Единственное место, куда наведалась Кейт за это время, была пиццерия. Кристина явно была не в силах смотреть на нее, хотя лицо уже заметно улучшилось. Другое дело Бенджи. Человек практического склада, он вручил Кейт бутылку водки со словами: «Выпей понемногу, но всю бутылку, и при этом думай, подруга, думай».

Кристина обещала держать место в течение трех недель. Сьюзи забеременела и как раз столько собиралась ждать, бросит ли ее залетный кавалер жену, чтобы решить, оставлять ребенка или нет. «Если через три недели не вернешься, я не буду в обиде, только предупреди, чтобы можно было подыскать человека», — сказала Кристина. Держалась она, в общем, любезно, но под любезностью ощущалась досада, словно Кейт оправдала самые худшие ее опасения. В конце разговора она выразила надежду, что на знакомстве с Марком поставлена точка, и Кейт это подтвердила.

Как раз накануне Марк прислал на виллу Ричмонд цветы, которые Джосс тут же выбросила в мусорный бак.

— Там была записка, — сказала она Кейт. — Я даже не стала читать.

— Нельзя выбрасывать то, что тебе не предназначалось.

— А что, я должна была поставить его цветы в большую красивую вазу? — возмутилась Джосс.

— Речь не об этом. Я не желаю больше иметь с Марком ничего общего, но должна поставить точку по всем правилам, и то, что он пишет, может в этом помочь.

В следующий свой визит Джосс принесла скомканный грязный листок.

Марк писал: «Я лишь хочу, чтобы ты знала: я тебя любил и люблю. Жаль, что у этого нет будущего».

С горьким смешком Кейт скомкала листок.

— Ты была не права, Джосси. Мусорный бак — слишком приличное место для этой мерзости.

Джосс обвела взглядом комнату. По всем стенам на гвоздях висели металлические «плечики» с одеждой Сони и платьями ее дочерей. (Единственный шкаф она любезно опорожнила для Кейт и на все протесты отвечала одно и то же: «Я учусь жить среди людей».)

— Ты не можешь вечно здесь оставаться.

— Хелен зовет меня к себе.

— Вот еще! С чего вдруг ты обязана жить с Хелен?

— Не обязана.

Помолчали. По так и не исчезнувшей привычке Джосс разглядывала Кейт словно со стороны. У той уже был почти приемлемый вид — на лице оставался только намек на синяки.

— Проблема в том, — заговорила Кейт, не отрывая взгляда от своих рук, — что для Хелен все это обернулось сильным потрясением. Потихоньку (чтобы другие не думали, будто я здесь на особом положении) забегает на меня взглянуть, словно я была счастливым талисманом, но обманула ожидания и теперь подобная участь грозит и ей. — Она подняла глаза. — Я совсем не желаю, чтобы ты тоже делала из мухи слона. Это был всего лишь эпизод, и если быть до конца честной, я знала, что этим может кончиться.

У Джосс не было ни малейшего желания выслушивать подобные откровения. Торопливо чмокнув Кейт в щеку, она положила на кровать Сони сладости, припасенные для ее детей, и ускользнула на улицу, где прикованный цепью к фонарному столбу коротал время велосипед (Джеймс купил его в магазине подержанных товаров).


При виде Хью близнецы потеряли дар речи, только таращили круглые глаза, словно он мог в любую минуту раствориться в воздухе. Зато потом они набросились на него с таким яростным восторгом, что объятие превратилось в общую свалку. Это помогло Хью справиться с собственной немотой. Кое-как отбившись, он двинулся в сад, волоча на каждой ноге по мальчику, но там все началось снова, и его щекотали, тузили и мяли, пока он не запросил пощады.

— Ты гостил у Джосс! — обвиняющим тоном сказал Джордж.

— Да вот… заглянул к ней на пару недель, — повинился Хью.

Он схватил обоих в охапку и изо всех сил прижал к груди. Они тотчас перестали барахтаться, только повторяли шепотом: «Папа… папочка… папуля…»

— Ой, он плачет! — сказал Эдвард.

— Ничего подобного! — запротестовал Хью.

— Вот же слезинка!

— Это от радости. Я по вас ужасно соскучился.

— От радости не плачут, а смеются, — объявил Джордж тоном умудренного опытом человека.

— От очень сильной радости как раз плачут.

— А мы плакали от горя, — сообщил Эдвард. — Хотели пойти с Джосс, но Сэнди не пустила.

— Джосс хорошая, правда?

Оба дружно закивали.

— Мне она тоже ужасно нравится, — не совсем искренне сказал Хью. — А теперь — к делу! Ну-ка поцелуйте папу.

Щеки у них были круглые, упругие, горячие и мокрые. Зацелованный чуть не до смерти и до смерти счастливый, Хью решил, что английский подход, пожалуй, не самый лучший и что надо бы переключиться на итальянский, где отцы без всяких обнимают и целуют своих сыновей.

Из дома вышла Джулия с подносом, полным всякой вкусной всячины к чаепитию. Хью поднялся, по-прежнему обремененный своей живой ношей.

— Идите-ка помочь маме.

— Чево-о?! — протянул Эдвард пренебрежительно. — Мальчики мамам не помогают.

— Где ты этого нахватался? — удивился Хью. — Ну-ка, быстро! Возьмите у мамы поднос, поставьте на стол, а когда она сядет, подложите ей под спину подушку.

— Вот еще!

Наступила немая сцена, потом Джулия заметила:

— У нас тут много перемен.

— Если вы сейчас же не начнете помогать маме, я вас отправлю по кроватям, как маленьких.

Надувшись, близнецы потащились к Джулии. Начался перестук толкаемых кружек. Джордж уронил на пол тарелку с печеньем.

— Уронил — собери, — строго сказал Хью.

Мальчик с вызывающим видом прошелся по печенью.

— Ну, как хотите. — Хью подхватил его под мышку. — Будете наказаны, как малолетние хулиганы.

Джордж ударился в рев, к которому тут же присоединился Эдвард.

— Послушай, — встревожилась Джулия, — накажи их как-нибудь иначе, чтобы оставались поблизости от тебя.

— Они и будут поблизости, а меня увидят через окно детской.

Он зашагал через лужайку, неся под мышкой Джорджа, а Эдварда волоча за руку. В доме (то есть вне поля зрения Джулии) рев сменился хныканьем, но Хью неумолимо шел вперед. В детской он подтолкнул каждого к своей кроватке.

— Стыд и срам! — сказал он с возмущением, хотя всем сердцем жаждал обнять их и простить.

Близнецы дружно уперлись взглядом в пол.

— Сидите здесь, думайте над своим поведением и исправляйтесь, а минут через десять я, быть может, позволю вам выйти и попросить у мамы прощения. Тогда начнем все сначала.

Теперь так же дружно они сунули в рот по пальцу.

— И ни шагу за порог без разрешения! Ждите моего сигнала.

Он спустился в сад, где обеспокоенно ожидала Джулия.

— Я им сказал, что выпущу, когда они хорошенько подумают над своим поведением, — минут так через десять. Это даст нам шанс кое-что обсудить. Во-первых, прости…

— Не извиняйся, — перебила Джулия.

На ней были джинсы и розовая трикотажная рубашка, которые Хью помнил еще с первого свидания. И очки.

— Мне безумно хотелось вернуться, — признался он.

— Правда? — Джулия устремила на него взгляд огромных, увеличенных толстыми линзами глаз.

— Ты не думай, не только из-за мальчиков. Мы с тобой друг другу подходим и вроде всегда ладили.

Усевшись в кресло, стоявшее самую малость в отдалении (Хью задался вопросом, что тут важнее, «в отдалении» или «самую малость»), Джулия обеими руками приподняла волосы и позволила им выскользнуть — гладко, волной. Она так ничего и не сказала.

— Мне в самом деле очень жаль, — продолжал он. — Не потому, что мои несчастья и чувства были надуманными. Для меня они были реальны. Были. Теперь это уже несущественно. Все как-то… перемололось, что ли. Это хорошо, жаль только, что тебе пришлось перемалывать все вместе со мной.

— Твое последнее письмо…

— Оно еще из той, несчастной, эры. Надеюсь, ты его сожгла?

— Что-то вроде того. Ты писал его всерьез?

— Думаю, уже нет, скорее по привычке. Знаешь, что странно? Сейчас я бы не мог написать ничего подобного, если бы даже и постарался. Шелуха свалилась, осталось главное: я люблю тебя и, если позволишь, вернусь домой.

Наступило долгое молчание. Хью ждал, затаив дыхание.

— Как я могу не позволить? — наконец сказала Джулия. — Я и сама через многое прошла. Было время, когда ничего к тебе не чувствовала, кроме злости. Думала, что сыта по горло уже навсегда. И знаешь что? Боюсь, если что-то в этом роде повторится, дороги назад уже не будет.

— Понимаю.

— Ты, конечно, хочешь знать, с кем я была в ресторане. С Робом Шиннером. — Хью встрепенулся, и она быстро добавила: — Это был нудный вечер. Видимо, из меня никогда не выйдет авантюристки… — Она метнула на него быстрый взгляд. — Но даже не думай беззастенчиво этим пользоваться! Не принимай как должное, что у тебя верная жена. И еще: хотя бы попробуй примириться с тем, что отныне главный вклад в семейный бюджет вношу я. Это очень важный момент. Я хочу, чтобы наш брак продолжался, но не вынесу вечных упреков в том, что все равно невозможно изменить.

— Их и не будет, — сказал Хью, глядя себе под ноги.

— Папа! Папа! Десять минут прошло! — раздалось из окна детской. — Можно нам в сад?

— Можно им в сад? — спросила Джулия.

— Сперва давай покончим с этой темой. У меня есть свой важный момент. Ты уверена, что понимаешь, что я люблю тебя? Уверена, что сама меня любишь?

— Пап, ну пожалуйста! Пап, мы уже совсем хорошие! Ну, папуля! Мы больше не будем! Можно нам в сад?

— Джулия!

— Да, я уверена.

— Уфф! — Хью повернулся к дому. — Можно!

— Звонила Вивьен Пеннимэн, потому что ей позвонили из гольф-клуба. У них там намечается вечер в техасском стиле, и нужен массовик-затейник.

— Неужели! — рассеянно произнес Хью.

— И еще, один приятель Роба задумал серию передач на тему социальных табу. Он хочет знать, как ты к этому относишься.

Визжа, как поросята, в дверь наперегонки ворвались близнецы.

— Теперь, когда я снова дома и времени мне не занимать, давай-ка избавимся от Сэнди. — Он пошел навстречу Джорджу и Эдварду. — Избавимся от вашей няни. А, что скажете? От синей тети с жирными волосами?


Кейт лежала на постели в комнате Сони (проведи она тут хоть сто лет, это помещение так и осталось бы для нее «комнатой Сони»). Мэнсфилд-Хаус, чуть не в полном составе, отправился в бассейн, и неудивительно — день выдался на редкость знойный. Ни единое движение воздуха не шевелило сетчатые занавески. В окно доносилось жужжание бесчисленных насекомых и ленивый птичий пересвист.

Поначалу Кейт надеялась заполнить время работой в безобразно запущенном саду, но жара и головная боль заставили отказаться от этой затеи. Она вернулась в дом, осушила пару стаканов воды, потом улеглась и закрыла глаза в надежде забыться сном. Но пришли только мысли…

…Накануне заходила Джулия. Толком поговорить не удалось просто потому, что некуда было скрыться от детей, играющих или дерущихся, шума и дребезга стиральных машин и споров о том, нужно ли искать у полиции управу на сожителя Пат. Вид у Джулии был все еще утомленный, но не в пример более счастливый. Первым делом она сказала, что Хью вернулся.

— Конечно, ты права, нужно уметь ждать. Только мне еще пришлось как следует на него разозлиться.

Если злость и была, то уже испарилась. Джулия была теперь само обаяние. Понятное дело, речь зашла и о том, что Кейт намерена делать дальше.

— Да нет у меня никаких намерений, — призналась она. — Рада бы иметь, но не получается. Видишь ли, у тебя есть карьера, а я могу рассчитывать только на место. Я не жалуюсь, просто сознаю разницу.

На предложение подыскать ей что-нибудь на студии, Кейт, поколебавшись немного, ответила отказом.

— Я должна оставаться поблизости от Оксфорда. Из-за Джосс.

— Ах, Кейт…

— Вот ведь как обернулось дело. Я думала, они все тянутся к мисс Бачелор, а оказалось, к Джеймсу. Только мое присутствие мешало им собраться вокруг него. Леонард, Джосс, Хью, сама мисс Бачелор, эта американка…

— Ну, я не настолько знаю Джеймса, чтобы судить.

— Но ты ведь знаешь Хью.

— Хью не так уж сложно узнать, — засмеялась Джулия.

Кейт не подхватила смеха.

— Как вышло, что я покинула этот клуб избранных? Что на меня нашло?

— Ты подчинилась инстинкту. Такое может случиться с каждым. Раньше я этого не понимала, но теперь знаю наверняка. Принято считать, что разум всего сильнее, хотя бы потому, что за ним стоят многие поколения цивилизации. Но иногда наша изначальная натура все-таки прорывается.

— И зря, — вздохнула Кейт.

— Что поделаешь. А насчет моего предложения подумай, ладно? — Джулия поднялась со скамьи под дряхлым деревом, куда они забились в поисках уединения…

…Кейт лежала, закрыв глаза, и думала: «Я бы и рада подумать, но не знаю, с чего начать. Все во мне как будто впало в спячку, даже инстинкты. Единственное, что приходит в голову (и что совершенно ничего не значит): я чем дальше, тем меньше сочувствую Соне и тем больше — ее мужу. А может, как раз это и значит. Значит, что я возвращаюсь к жизни».

— Мисс Бейн!

Кейт открыла глаза. В дверях комнаты стояла пожилая женщина в старомодных очках и мешковатом, закрытом до горла и запястий летнем платье в цветочек. Она держала в руках кофту и дышала так, словно явилась сюда в большой спешке.

— Мисс Бачелор! — вырвалось у Кейт, и ее как пружиной подбросило на кровати.

— Вижу, я вам помешала. Прошу прощения. Нет-нет, вставать не нужно. Я пришла, потому что должна наконец составить о вас подлинное впечатление. — Переложив кофту в левую руку, гостья протянула правую для пожатия. — Как поживаете? К сожалению, нас некому правильно представить друг другу.

— Куда же я вас посажу?

— А что, на кроватях здесь не сидят?

— Разумеется, садитесь, если не возражаете!

— С чего бы вдруг я стала возражать?

— Мисс Бачелор… — Кейт невольно прикрыла ладонью уже зажившую щеку. — Я не знаю, как вести себя с вами, я ведь… я ведь не…

— Да, нам давным-давно следовало познакомиться, — кивнула Беатрис, усаживаясь на кровать Сони. — Ложитесь, ложитесь. По всему видно, что у вас болит голова.

— Да, немного. — Кейт скованно опустилась на подушку.

— К сожалению, мы не можем позволить себе роскошь постепенно узнавать друг друга. Придется узнать сразу и окончательно.

Отчего-то именно это помогло Кейт расслабиться. Она подвинула подушку выше и приняла полусидячее положение. Даже на кровати Беатрис Бачелор сидела очень прямо, как на стуле с жесткой спинкой.

— Мисс Бейн…

— Кейт.

— Благодарю. Видите ли, Кейт, моя совесть в этом деле не вполне чиста. Я пришла потому, что считаю ваше бегство с виллы Ричмонд отчасти следствием моего появления в жизни ее обитателей. Если то, что я их навешаю, мешает вам вернуться, я больше не стану обременять их своим присутствием. Могу, если нужно, дать слово.

Кейт во все глаза смотрела на мисс Бачелор.

— Я права?

— Да! — решилась Кейт, внезапно полная острого желания снять с души камень, ответить откровенностью на откровенность. — Я с самого начала вам завидовала. Вы такая умная, интеллигентная, во всем особенная! Вы… вы запали Джеймсу в душу. Но вам не стоит себя винить — это была лишь одна из причин, и притом не самая весомая.

— Это я тоже понимаю, — ровно произнесла Беатрис. — Вам показалось, что вы потеряли контроль над ситуацией.

— Откуда вы знаете?!

— Я тоже женщина, — ответила гостья и добавила с оттенком иронии: — Хотя на первый взгляд, быть может, и не скажешь. Каждая из нас хочет быть хозяйкой своей судьбы. Когда бразды правления ускользают из рук, это приводит в ужас. Приятно думать, что все и всегда решает разум (не это ли делает человека царем природы?), но на деле это не так. Куда чаще мы идем на поводу у своей натуры, следуем ее зову, не понимая, что далеко не всегда она манит нас к лучшему, что небольшое усилие мысли могло бы поставить все на свои места, вернуть чувство перспективы. Мы мечемся в поисках счастья, часто иллюзорного, и эти метания в конечном счете и есть жизнь.

Пока Беатрис говорила, Кейт все больше подавалась к ней и в конце концов уселась, свесив ноги.

— Похоже, самую большую глупость я совершила, избегая вас.

— Не стоит открещиваться от принятого решения, чем бы оно ни обернулось. Так называемый задний ум разрушает уважение к себе.

— Прошу вас, продолжайте приходить на виллу Ричмонд! — сказала Кейт, неожиданно для себя и тем более для мисс Бачелор. — Они не просто к вам привыкли, они вас полюбили. Даже Джосс, хотя вы и зовете ее Джозефиной.

— Не выношу уменьшительно-ласкательных имен. Должна сказать, что характер этой девочки хорошо говорит о вас как о матери.

— Я очень переживаю за Джосс, — призналась Кейт, понурив голову. — Не хочу, чтобы ее задело то, что случилось со мной.

— Ну конечно, это ее заденет. Не может не задеть. Девочке-подростку страшно вдруг осознать, что в мире хватает мужчин, способных ударить более слабого. Но если вы опасаетесь, что это надломит Джозефину, поселит в ней недоверие к мужчинам вообще, смело могу вас заверить: ничего такого не случится. Это сильная личность, достаточно гибкая и эластичная, чтобы приспосабливаться. Она очень к вам привязана, хотя и не спешит это демонстрировать. Если вы в принципе способны смириться с ее возвращением на виллу Ричмонд, сделайте над собой усилие и смиритесь. Это не первый и не последний случай, когда два близких и любящих человека не могут ужиться под одной крышей.

— С вами все кажется так просто!

Беатрис отвела взгляд, а чтобы не показаться невежливой, сделала вид, что стряхивает что-то с кровати.

— Что касается красивой, всесторонне развитой американки, она не представляет для вас угрозы.

— Мать Гарта?

— Кто же еще? — Беатрис едва заметно улыбнулась.

— Поясните!

— Не собираюсь.

— Не слишком ли вы все усложняете?

— Вы только что сказали, что со мной все кажется просто.

— Ну хорошо. Как поживает Леонард?

— Все еще сильно потрясен, но понемногу приходит в себя. Хотелось бы знать, что такое случилось с ним в молодости… что заставило надеть маску чудовища, когда на деле он сама доброта? Возможно, это результат столкновения личности с бездушной машиной английского образования… Мисс Бейн! Если я приглашу вас в гости, вы придете?

— К Деве Марии?

— Что, простите?

— Джосс говорила, что у вас все стены увешаны Девой Марией с младенцем Иисусом на руках.

— Ах это! — Беатрис поднялась. — Я вот еще что хочу сказать, мисс Бейн… Кейт. — Она посмотрела ей прямо в глаза. — Вы самостоятельная, законченная, полноценная личность. Отсутствие мужа не делает вас менее достойной женщиной, как меня не делает менее достойной отсутствие детей. — Она протянула руку в знак прощания. — Провожать не нужно, я вполне способна сама найти дорогу к выходу. Еще раз повторяю приглашение в гости. До встречи! Ложитесь и собирайтесь с духом для дороги назад, к жизни.

Кейт пожала мисс Бачелор руку, поражаясь сухости ладони. Кожа напоминала папиросную бумагу, скомканную, а потом разглаженную утюгом.

— Что, если… — она помедлила, не выпуская руки, — что, если окажется, что назад дороги нет? Что я сломала все так основательно, что уже не починить?

— Такое возможно, и тут уж, конечно, ничем не поможешь. Но лучше все-таки знать наверняка, а для этого придется спросить.

Беатрис мягко, но решительно высвободила руку и вышла из комнаты. Было слышно, как она спускается по лестнице.


Разговор в индийском ресторане лишь отчасти успокоил Гарта. Джеймс был парень что надо, и как раз в этом состояла главная проблема. Если уж он, сам того не желая, поддался обаянию этого человека, то что говорить про Блуи? Она должна быть от Джеймса без ума! Восхищаясь отцом как ученым, Гарт сознавал, что как человеку ему многого недостает. Не то чтобы Рэндольф Ачесон был холоден и неприступен, просто придавал слишком большое значение правилам, режиму, рутине. Джеймс хоть и ценил порядок, но не держался за него с таким бульдожьим упорством и умел на многое смотреть сквозь пальцы. То же самое можно было сказать о Хью. Эти двое были много старше Рэндольфа, но как-то… живее, что ли. Умели дурачиться, много смеялись. Выходило, что способность радоваться жизни зависит не от возраста, а от характера.

Если отца Гарт уважал и побаивался, то мать любил всем сердцем. Видя, что в Оксфорде она чувствует себя не в своей тарелке, он ставил это всецело в вину Оксфорду зато, что не сумел по достоинству оценить такой бриллиант, как Блуи Ачесон. Поначалу ее знакомство с Джеймсом казалось большой удачей, средством воздать ей наконец по заслугам, однако вскоре возникло ощущение, что Джеймс, пожалуй, чересчур рьяно за это взялся. Перехватывая его по дороге с Обсерватори-стрит, Гарт собирался дать ему это понять самым ясным и недвусмысленным образом, но в конечном счете не решился даже намекнуть.

Трудно было не заметить, что Блуи ему нравится, очень нравится, ее ценят и уважают, более того, что ценит именно Джеймс Маллоу. Отец, однако, ухитрялся ничего не замечать, хотя от него вряд ли укрылись бы запачканные кроссовки или подтекающий кран. Впрочем, он мало обращал внимания на живых людей. Мысль открыть ему глаза ни разу не закралась в голову Гарта — он был неколебимо лоялен по отношению к матери. Вот с ней поговорить стоило, но было как-то неловко, а кроме того, не хотелось стирать у нее с лица отпечаток счастья. Может, обратиться за помощью к Джосс?

Джосс, однако, уже не была такой легкой добычей, как когда-то. За последние полгода с ней произошла перемена столь разительная, что трудно было поверить собственным глазам. Это и восхищало, и пугало, и заставляло вспоминать тот вечер, когда Гарт впервые столкнулся с Джосс и мисс Бачелор на улице. В то время она была ни дать ни взять задрипанный воробышек. Малолеткой. Теперь у нее был круг друзей (весьма широкий круг), почти все из которых бывали у нее в доме, в том числе смуглый угловатый парнишка по имени Нат Темпл, с копной черных кудрей и без малейших способностей к спорту. Они с Джосс почти не разлучались, дважды даже надевали одинаковые майки! Куда уж больше. Но Нат или не Нат, а предпринять что-то следовало, поэтому Гарт начал выслеживать Джосс, дожидаясь момента, когда она окажется в одиночестве. Проблема Джеймса и Блуи была важнее гордости.


— Я заходила к твоей матери.

Экзамены были сданы (с переменным успехом), и Джосс могла с полным правом валяться в саду под деревом, что и делала. На ней был серо-голубой топик и просторные оранжевые шорты. На ногах извечные бутсы. Слова мисс Бачелор заставили ее отбросить журнал с возгласом: «Вау!»

— Что за бессмысленное буквосочетание! — с неудовольствием заметила Беатрис. — Как его прикажешь понимать? Как радость, удивление или протест?

— Как радость, конечно. — Джосс уселась. — Понравилась вам мама?

— Да.

— А о чем вы говорили?

— О тебе.

— Обо мне?!

— Именно. Я сказала, что твой характер хорошо говорит о ней как о матери и что ты, на мой взгляд, достаточно эластична.

— Это как?

— Посмотри в толковом словаре.

Вообще-то Беатрис явилась повидать Леонарда, но тому был предписан «тихий час», который еще не закончился. Это был хороший предлог для беседы с Джосс.

— Ты чувствуешь себя в ответе за то, что случилось с Кейт?

— Вроде того.

— Теперь, когда я ее повидала, могу смело утверждать, что она ни на кого не возлагает ответственности, кроме самой себя.

— Вот именно, — с нажимом заметила Джосс. — За ней нужно присматривать ради ее же блага.

— И кто этим займется? Ты? Каким образом?

Вместо ответа Джосс принялась расшнуровывать ботинки. Шнурки были могучие и такие длинные, что им не видно было конца-края. Минуты через три она наконец сумела раздвинуть края настолько, чтобы вытащить ногу в черном носке с зеленым рисунком. Сняв носок, уставилась на белую ногу с пятнами прозелени.

— Упс!

— Ты слышала мой вопрос?

— Я его обдумывала. Каким образом, каким образом… не представляю! Я хочу быть независимой, и она тоже.

— Существует такая штука, как компромисс.

Джосс начала прочищать между пальцами ноги.

— Фу! Не смей заниматься этим в моем присутствии, Джозефина!

— Компромисс возможен не всегда. — Снова откинувшись на траву, Джосс задрала обутую ногу, помахала ею в воздухе, вытянула обе сразу и загляделась на них, сравнивая. — К примеру, я думаю, что жить нужно там, где хочется. Тут не место компромиссам.

— Значит, не место?

— Угу.

— И что ты предлагаешь?

— Кому-то придется пожертвовать своими предпочтениями. Понятно кому.

Опустив ноги, Джосс выгнулась дугой, разглядывая теперь уже ребра, отчетливо обрисовавшиеся пониже края топика.

— Джозефина!

— Ладно, хватит об этом. Какой смысл? Разговорами делу не поможешь.

— Принести жертву — значит, испортить жизнь себе и другому.

— Почему это и другому?

— Потому. Если другой — человек хороший, его замучит совесть. Ну а если плохой, он вообще не заслуживает жертв.

— Вот вы где!

В проеме кухонной двери стоял, помахивая тростью, Леонард. Он приковылял под дерево и встал над Джосс.

— Лентяйка чертова! Ну и дурацкий у тебя вид!

— Не дурацкий, а модный.

— Я что-то не вижу твоего нового ухажера.

— Нат пошел вставить бусину в правое ухо. В левое вставил вчера.

С пыхтением и хрустом сочленений Леонард опустился в кресло рядом с Беатрис.

— Там пришел Хью, собирает оставшиеся вещи. Всем принес подарки. Сроду не догадаетесь, что досталось мне. Литровая бутылка бренди! Не перевелись еще на свете душевные люди.

— А мне? — заинтересовалась Джосс.

— Я так и знал, что ты умрешь от зависти. Откуда мне знать, что он принес другим? Не бегай за ним, ему не до тебя! Они с Джеймсом уходят обмыть отъезд. Слезливая бабья привычка. Ну и мужики пошли! Просто с души воротит.

— Меня не воротит, — строго сказала Беатрис. — Как раз наоборот. Когда все хорошо кончается, это солидный повод для дружеской пирушки. Вообще стоит более открыто и часто проявлять свою привязанность.

— Я тоже так думаю, — сказала Джосс, не глядя на них и крутя в пальцах длинный стебель.


Гарту повезло: Джосс отправилась домой без целого хоровода друзей. Выждав подходящий момент, он заступил ей дорогу.

— Привет! — сказала она небрежно, словно ничего не случилось.

— Мне нужно с тобой поговорить. Уже несколько дней за тобой хожу, никак не могу застать одну.

— Ну вот, я одна. Говори.

Она двинулась дальше, не переставая жевать резинку. Гарт лихорадочно подбирал слова. Через четыре минуты они будут на автобусной остановке, и хорошо еще, если кто-нибудь (Энжи, Эмма, Нат, Питер, Труди и прочие) не припустится за Джосс. На вступительное слово нет времени, надо сразу переходить к сути.

— Это насчет моей матери и Джеймса.

— Понятно. — Джосс сделала шаг в сторону и ловким плевком отправила комок жевательной резинки в канаву.

— Меня беспокоят их отношения. Сказать по правде, очень беспокоят. Во-первых, моя мать замужем, во-вторых…

— Перестань беспокоиться.

— Как я могу? Они ходят вместе по выставкам, на прогулки, в рестораны! И все это видят!

— Это ненадолго, — сказала Джосс, и лицо ее озарилось мимолетной всезнающей улыбкой. — Что-нибудь непременно случится. Что-нибудь такое, что поставит на всем этом точку.


Глава 16 | Любовь без границ | Глава 18