home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



25 сентября

Ли проснулся на диване где-то за полночь. Очнулся резко, почти сразу. На книжной полке стоял телевизор, изображение беззвучно дергалось. Он слышал, как в ванной плещется Ферри. Все вокруг пропахло гашишем – волосы, одежда, обивка дивана.

Ферри появился в комнате нагишом. Брови и парик исчезли. Печальный, одутловатый и бесцветный, он шагнул из освещенного коридора в мерцание телевизора. Он напомнил кого-то из страны «нудо» – бритое обнаженное тело в токийской кабинке, голый монах, которому платишь за то, чтобы с ним сфотографироваться, бесконечные вариации на тему наготы, сатира для туристов. Ферри казался нечетким, полустертым. Заметил ли он, что глаза Ли открыты?

Он постоял с минуту рядом с книгами и торшерами, словно что-то забыл. Что он мог забыть, голый? Ли повернулся спиной к комнате. Просто перевернулся, как во сне. Закрыл глаза. Промычал что-то, будто бы крепко спал.

Ферри присел на край дивана, повернулся и положил руку поверх рубашки на живот Ли, положил руку на Хайдела, придвинулся ближе, от него резко пахло жидкостью для полоскания рта.

– Людям нужно быть добрее друг к другу.

Его рука скользнула вокруг талии. Распускает руки, подумал Ли. Старое выражение, так они говорили в старших классах школы, так девочки говорили о мальчиках. Он распускает руки.

– Нужно быть добрее, – прошептал кэп Дэйв.

Кажется, он вытянулся вдоль дивана, пристраиваясь позади Ли. Рука, обхватившая его за талию, медленно сдвинулась к штанам. Ли не позволит расстегнуть ремень. Они сцепились на мгновение и боролись за пряжку, не меняя поз. Ли не открывал глаза. Их руки боролись и хватали друг друга. Ферри оказался сильным. Одной рукой он удерживал запястье Ли. Когда берешь чье-то запястье обеими руками и скручиваешь в противоположные стороны, это называется «крапивка». Еще одно словечко со школьных времен.

– Нужно быть добрее, добрее, добрее…

Теперь он давил всем телом. Рука вроде бы угомонилась. Ли крепко сжал ноги. Глаза по-прежнему были закрыты. Щека прислонялась к грубой обивке. Ферри тяжело дышал над ним, покрывая своим дыханием голову и шею.

Спрячь в «Ли» букву «Л».

Никто не увидит.

Затем он ощутил, как влага просочилась сквозь штаны. Постарался не принимать это близко к сердцу. Ферри отодвинулся, дал ему полотенце, затем надел халат. Все это в темноте.

– Когда вернешься в Даллас, обязательно зайди в несколько мест.

– Я поеду в Мехико.

– Ну, когда вернешься. Есть местечко под названием «Музыкальный бар Джина». Зайди как-нибудь вечерком. Или в «Комнату века». Говорят, только открылась.

– Зачем?

– Познакомиться с людьми.

– С какими?

– С какими хочешь. Лично я не знаю далласских баров. Поэтому говорю с чужих слов. Не ходи в «Праздник». Там грубые посетители. Не для тебя, Леон.

– Не понимаю, к чему вы.

– Понимаешь. «Музыкальный бар Джина» – первый по списку. Тебе непременно нужно посмотреть, чем там занимаются. Расскажешь, что и как.

Появился гашиш.

– Гашиш, – произнес Дэвид Ферри. – Очень интересное слово. Арабское. От него произошло слово «асассин».


Джек Руби любил по утрам свежевыжатый сок. Он покупал сразу восемь грейпфрутов, с суровым видом вынимал их из корзины, будто бы только они и могли спасти ему жизнь. Грейпфруты были распиханы по всему холодильнику. Ему нравилось шлепнуть по боку хорошего грейпфрута. Надежная штука. Джек любил взвешивать его в руке. Выжимание сока ассоциировалось у него с заплывами в бассейне или поднятием тяжестей. В свободное время он был помешан на спорте.

За порогом кухни начинался холостяцкий бардак. Все валялось как попало. Джека это вполне устраивало. Он ненавидел гостиничную обстановку и боялся ее. Ему достаточно было вспомнить, что было десять лет назад, когда он впал в отчаяние из-за неудач в бизнесе. Денежные трудности горой громоздились на плечах и свисали камнем с шеи. Дошло до того, что он поселился в дешевом отеле без лифта, на восемь недель заперся в номере, задернув шторы, и ел только для того, чтобы не протянуть ноги. Он был никчемным. Жить не хотелось. Единственный раз в жизни он был виновен в отчаянии, пал духом настолько глубоко, что преодолеть это оказалось невероятно сложно.

Возможно, поэтому у Джека был сосед по комнате. Чтобы избежать ужасов одиночества. Или дело в его склонности привечать бродяг, людей практически без средств к существованию? Джордж Сенатор, пятидесятилетний продавец открыток с образованием восемь классов, разведен по почте. Много лет он переходил с работы на работу – повар в закусочной, продавец сувениров и галантереи, разъездной торговец женской одеждой, чью территорию сократили от всего Техаса до окраинных пустошей. Он помогал в клубе и периодически готовил Джеку еду, хотя не умел жарить и не мог распознавать органические потребности другого человека, приятные кулинарные мелочи, которые значат так много.

Выходя из кухни со стаканом сока, Джек едва взглянул на оплывшего жиром Джорджа, который сидел на диване в поношенном халате и кашлял, прикрываясь ладонями.

– Я жду очень важного звонка. Так что телефон не занимай. Всю неделю.

– А кому я вообще звоню? – ответил Джордж.

– Не знаю. В прогноз погоды.

– Я за погодой не слежу. Даже близко.

Джек слушал вполуха. Он умудрялся жить в одной квартире с человеком и при этом вести себя так, будто он один. Его мысль работала слишком быстро, чтобы такой размазня, как Джордж, мог за ним поспеть. Он даже не видел, на что похожа свободная комната, с тех пор, как Джордж переселился к нему. Может, тот покрасил ее в оранжевый цвет. Нельзя сказать, чтобы присутствие Джорджа ему не нравилось. Просто привыкаешь, что рядом всегда кто-то есть, когда растешь с семерыми братьями и сестрами, а еще двое умерли в младенчестве.

Одиночество давит. В этом соседи по квартире были согласны.

Джек запил грейпфрутовым соком «Прелюдии». Побродил по гостиной, пытаясь сформулировать мысль. Ни слова за шесть недель. Его заставляют болтаться в воздухе. Он пошел на кухню и сделал еще соку. Надо избавляться от лысины. Совсем распустил себя.

– Кто должен звонить? – поинтересовался Джордж.

– Старый знакомый из Нового Орлеана.

– Насчет денег?

– Он говорил, что будет сегодня в Далласе. Ладно. Подожду.

– А тот, второй? – спросил Джордж.

– Карлински? Он чистоплюй до мозга костей. Я от него ничего и не ждал.

– Так ты сказал что? Свяжешься с Новым Орлеаном?

– Я пошел в обход Карлински. Перепрыгнул его футов на десять.

– А тот человек что-то даст?

– Поживем – увидим.

– Но ты сказал ему напрямую, что тебе нужна ссуда?

– Он и так в курсе. Еще с прошлого июня, когда мы столкнулись на улице. Я тогда был в Новом Орлеане, искал Наездницу Рэнди для клуба.

– Никогда там не бывал, – сказал Джордж.

– Это город, где проще добывать деньги. В том числе грязные.

Джек надел куртку и шляпу, взял мешочек для денег и револьвер, подхватил Шебу с кресла и спустился к машине. Посадил собаку на переднее сиденье, открыл багажник и бросил в него мешочек. Затем поехал на Коммерс-стрит и купил газету в киоске на углу. Вернувшись в машину, заметил на заднем сиденье узел грязной одежды, связанный пижамной штаниной, который оставил семь-восемь дней назад. Огляделся: где стакан воды? Нервы шалят. Проехал полквартала назад к «Карусели», проверяя, правильно ли написаны имена девочек на афише. Несколько туристов из Топеки разглядывали журналы на уличной стойке. Джек представился, пожал им руки, дал свою визитку, забрал собаку из машины и поднялся по узкой лестнице.

Зайдя в пустой клуб, он почувствовал, как же хорошо все сложилось: он бросил школу в Чикаго, где его прозвали Живчиком, спекулировал билетами у бойцовских арен, продавал гвоздики у танцплощадок, а теперь он владелец клуба, известная персона, в газетах ему дают рекламу, на какую способна только Америка.

Джек зашел к себе в кабинет, позвонил местным налоговикам и сообщил, что вынужден перенести назначенную встречу, потому что не смог получить правильно заполненные документы. Эту фразу предложил его адвокат. Ему назначили другое время, и он пообещал принести тринадцать тысяч наличными, чтобы уладить дело о неуплате. Тоже фраза адвоката.

Он прошел в бар, налил воды и проглотил очередной «Прелюдии». Чтобы день бежал быстрее, и веселее думалось. В кабинете зазвонил телефон. Он поспешил туда и взял трубку. Это был Джордж. Ему позвонили. Тот человек в городе. Тони Асторина. В «Карусели», в полдень.

В задней комнате лаяли собаки, просились на улицу. Джек сел в машину и проехал полтора квартала к гастроному «Ритц». Купил полдюжины сэндвичей, напитки и вернулся в клуб.

Позвонил его брат Сэм. У него появились новые идеи насчет производства этих пластиковых вертушек, которые крутятся на высоких оградах перед станциями техобслуживания и автомобильными парковками, чтобы вид был более праздничный.

Позвонили из «Таймс-Геральд».

Позвонила стриптизерша по имени Двойной Восторг.

Позвонили с радио «КЛИФ».

Позвонил детектив Рассел Шивли.

Позвонил брат Эрл. Попытался отговорить Джека от идеи с вертящейся доской. Джек хотел изготовить приспособление для упражнений – две фибролитовых пластины, между ними что-то вроде диска с подшипниками. Становишься на них и крутишься. И приятно, и для мышц полезно.

Вошел Тони Асторина, коротко, по-боксерски, кивнул и махнул рукой. Казалось, на другие движения он не способен. На его лице было написано: где мой кофе? Кофе у Джека прямо здесь. Они поговорили немного о том о сем. Тони было под сорок, но одевался он как юнец. Глаза на одутловатом лице превратились в щелки. Он сообщил, что ему нужно кое-где быть через сорок пять минут. Это прозвучало солидно. Джеку неприятно было услышать такое. Хотелось верить, что Тони заинтересован в их беседе, а не просто заскочил убить время.

Из задней комнаты доносился лай, приглушенный и хриплый, словно из китайской деревни.

Наконец Тони сказал:

– Ростовщичество – это не для нас, Джек. Есть люди, которых я могу тебе рекомендовать. Но не буду утверждать, что так и поступлю. Все эти клубы, я не знаю… слишком шаткое предприятие.

– Меня знают в четырех городах, даже в пяти.

– У тебя репутация такая: Джек Руби – упертый еврей. Попросту говоря. Еще со времен профсоюзов.

– Сборщиков металлолома и мусорщиков.

– У него на счету много чего.

– Я слишком скандальный. Все дело в темпераменте, я просто взрываюсь. Моя теория – надо забирать мяч. Действовать жестко и быстро, и они опомниться не успевают, как ввязываются в спор. Через десять секунд я уже невинный младенец.

– Но я тебе о чем говорю? Дело не в темпераменте. Вопрос в том, откуда возьмутся деньги, чтобы вернуть долг.

– Из бизнеса. От клубов. И еще от нескольких дел, которые я затеваю в окрестностях. Я что хочу сказать… Ты же на короткой ноге с Кармине.

– Кармине. Я не могу подойти к нему с этим. У Кармине гигантский – даже говорить не стану – гигантский оборот, ты даже представить не можешь. Думаешь, он целыми днями занимается бизнесом? У него для этого есть организация. Этот человек ездит на совещания. У него постоянно встречи. Он правит страной, Джек.

– А ты замолви за меня слово. Зарони мысль.

– Ему столько всего выкладывают. Причем такое, о чем я вообще не слышал. Как, например, я только что узнал о Кеннеди и этой женщине. Продолжается два года. Mo постоянно рассказывает Кармине.

– Что за женщина?

– Ты знаешь Mo?

– Джанкана.

– Сэм.

– Джанкана.

– Два года Кеннеди пердолит эту женщину, которая любовница Сэма. Первого я не знал. Они занимаются этим в Нью-Йорке. В Лос-Анджелесе. Минут двадцать в Чикаго, раз-два, когда он приезжает туда собирать средства.

Джек попытался это представить.

– А Кармине все докладывают. Она видела его там или сям, он сказал то, он сказал это. Два года, Джек. Они этим занимались в Белом доме.

Джек и помыслить не мог, что президент Соединенных Штатов трахается с любовницей Момо Джанкана. Тут какая-то ошибка. Это же парень с «Пятака» в Чикаго, из Города макарокников в пяти или шести кварталах от дома, где вырос Джек. Джек был личным другом двух головорезов Mo. Он годами слышал имя Джанкана. С тех времен, как того называли Муня. Бригантину для Банды-42 гонял. Пятьдесят или шестьдесят раз арестовывали. Сидел в Джолиете. Сидел в Ливенуорте. Сейчас он авторитет в Чикаго, Лас-Вегасе и так далее. Но делить любовницу с президентом? Джек понял, что тяжело будет вернуться к разговору о ссуде для провалившегося бизнеса.

Тони все еще сидел в кресле, но только с виду. Он уже собрался уходить, Джек заметил по его рукам нетерпение, будто у завязавшего курильщика.

– Джек, я пришел к тебе по старой памяти.

– Как мы плавали на крыше «Капри».

– Я и говорю. Я не просто кофе попить зашел.

– Я ценю, Тони.

– Я пришел, потому что мы вместе уже давно.

– Мы трахались в смежных комнатах.

– «Гавана», матерь божья.

– Тони, я собираюсь раскрасить клуб. Совершенно по-новому. Основным цветом будет красный шелк, как в старые добрые времена. Скоро возобновятся съезды. Может, у Кармине как-нибудь найдется свободная минутка подумать об этом, пока он в машине едет.

– Я бы хотел оставить тебе хоть какой-то проблеск.

– Ценю.

– Я просто его катаю. На самом деле гораздо важнее другое. Каждое утро я надеваю на него жилет. И хорошенько затягиваю.

– Какой жилет?

– Его бронежилет. Он же, мать твою, страной правит.

Они пожали друг другу руки у лестницы. Затем Тони обнял расчувствовавшегося Джека.

– Хочу кое-что сделать. Я пришлю тебе доску-вертелку. У меня есть такая, хочу, чтоб ты попробовал. Тестовая модель. Тони… Мы же плавали.

Джек позвонил Джорджу Сенатору.

Позвонил сестре Еве.

Позвонил раввину Хиллелю Сильверману.

Позвонил Линетт Батистон, Наезднице Рэнди, и сказал, что выходной ей брать нельзя. Двойная Радость у себя в Гранд-Прейри с больным животом.

Джек открыл дверь в заднюю комнату, и собаки наперегонки бросились наружу как безумные. Собачья преданность как-то залечивает раны, которые достаются нам в этом мире. Он вытащил Шебу из этого клубка шерсти и направился к машине. Проехал квартал к банку. Съездил в «Шератон» и зашел в буфет сообщить девушке за стойкой, что знает анекдот, от которого она просто рухнет. Объехал несколько магазинов в поисках диетической еды. Услышал полицейскую сирену и подумал о погоне – просто так, чтобы встряхнуться, но тут же потерял всякий интерес, и на него напала хандра.

В этом мрачном настроении он почувствовал себя никем. Кто он такой? Кому до него может быть дело?

Он поездил еще немного, затем остановился у пекарни и купил чизкейк. Взял его с собой в здание полиции и суда, поднялся в лифте на третий этаж. Сунулся в несколько кабинетов и понес чизкейк в конференц-зал. Туда вошло человек пять служащих и детективов. Джек запил «Прелюдии» глотком холодного кофе из бумажного стаканчика. Кто-то заметил, что у Джека обрубок вместо указательного пальца. Несчастный случай, как исстари ведется. Он рассказал два анекдота, все посмеялись. Затем прошел по коридору в отдел убийств, заглянул туда и увидел Рассела Шивли, долговязого типа с загорелым лицом, который сидел за столом и читал «Поля и ручьи». Джек всегда считал его эдаким старомодным идеалом техасского служителя закона.

– Рассел, сколько мы уже знакомы?

– Не знаю, черт возьми.

– Я тебе когда-нибудь говорил о самоубийстве?

– Вроде бы нет, Джек.

– Рассел, если я когда-нибудь скажу тебе о самоубийстве, или что хочу умереть, или наложить на себя руки, то знай – это не пустая угроза, чтобы добиться внимания. Если ты однажды поднимешь трубку, услышишь слова: «Я сейчас покончу с собой» и узнаешь мой голос, то знай – это не блеф.

Все это, конечно, прозвучало невпопад, поэтому Рассел просто внимательно посмотрел Джеку в глаза и кивнул, не представляя, что ответить.

Джек снова нахлобучил федору с заломленными полями и вышел из комнаты. Спустился к машине и поехал в «Карусель». Вспомнил, что надо позвонить в несколько мест. По полу катались бутылки и банки. Он подумал о драке, в которой потерял палец. Десяток лет назад он совершенно по-звериному сцепился с гитаристом «Серебряной шпоры», которой тогда управлял. Этот гитарист откусил ему часть указательного пальца на левой руке. Он это сделал одним решительным укусом, мотнув головой, верхняя фаланга повисла и восстановлению уже не подлежала. Пострадала репутация Джека, ведь он хотел податься в масоны, вольные каменщики, или как их там называют, чтобы завязать деловые знакомства или дружбу. Но масоны не примут в свои ряды человека, у которого не хватает части тела. Таков у них древний закон.

Джек позвонил своему адвокату.

Позвонил в «Утренние новости» насчет рекламы клуба.

Позвонил стриптизерше по имени Дженет Элворд.

– Я не кажусь тебе гомиком, Дженет? А мой голос? Говорят, я шепелявлю. Может, нормальные люди так и воспринимают голубых? Как считаешь, вдруг я тайный гей? Я могу пойти по другой дорожке? Не виляй хвостом, Дженет. Мне нужна полная правда.

Пришел бармен. Джек попенял ему, что стаканы не идеально чистые. Заметил новую официантку в длинной блузке с оборками. Отвел ее в угол и рассказал анекдот. Она громко расхохоталась. Рассказал еще один, короткий, и быстро удалился, глянув через плечо, как она смеется в углу.

Ему нравились женщины с веснушчатой грудью в декольте.

Он сел в машину и поехал домой, пообедать. Ведь каково жить еврею в таком месте, в таком штате, как Техас? Толком не выговориться, не настоять на своем. Но Джек любил этот город. Здесь он мог жить так, как хотел. Не приходилось скрывать своего происхождения. Не приходилось слушать анекдоты про евреев от конферансье в клубе. Конферансье знал, что один еврейский анекдот может закончиться для него вызовом «скорой». Нет, Джек не жаловался. Просто иногда такое ощущение, будто они скрывают некую тайну. Он вырос тут, в окрестностях, в боях между кварталами. Что такое Даллас по сравнению с этим? Он приходил домой весь в крови, потому что вступался за евреев. Встречал сестер на трамвайной остановке в Городе макаронников, чтобы никто не кричал им вслед «жидовки», не причмокивал за спиной, не прикасался к ним. Нет, Джек не жаловался. Просто такое чувство, будто ты вне игры. Но у него авторитетные друзья. Он любил дать ссуду молодому полицейскому, у которого родился ребенок. Клуб посещали полисмены в штатском. Сколько можно назвать городов, где еврей заходит в штаб-квартиру полиции и слышит: «Привет, как дела? Джек пришел». Я обязан жизнью этому городу.

Джордж объявил, что сегодня на ужин спагетти.

– А я думал, жареная треска.

– Откуда?

– Я же приносил треску… когда, не помнишь?

– Ничего не знаю, – ответил Джордж.

Джек запил «Прелюдии» остатками сока.

– В общем, я расстроен.

– Насчет чего?

– Насчет того, что он сказал.

– Не дал ссуду.

– Они готовы прикрыть мой клуб.

– Ты слишком много пьешь этой дряни, Джек.

– Их прописывают от ожирения.

– Но не настолько же ты толстый.

– Мне нужен стимул, – ответит Джек.

Он взял купленную утром газету и отправился в туалет. Читал Джек только в туалете. Самое приятное за весь день. Он читал о ночной жизни города, рекламу клубов, местные сплетни, развлекательную колонку. По всему городу идут представления. Он поискал конкурентов. Испражняясь, он успокоился. Наступило умиротворение.

После он беседовал на кухне с Джорджем.

Не хотелось снова доходить до того, чтобы ночевать в клубе. Не так давно ему негде было жить. Новую квартиру он еще не нашел, не хватало наличных, чтобы выкрутиться. Ночевал в клубе. Жил там, питался, спал на раскладушке в задней комнате вместе с собаками. Вся его жизнь проходила под одной крышей. Запах пива, табачного дыма, собак и всего остального. Хуже было только в отеле «Коттон Боул», когда он Два месяца просидел в темноте. Не хотелось снова докатиться До такого. Когда негде жить и все идет наперекосяк.

По словам Джорджа, чтобы узнать, готовы ли спагетти, нужно достать макаронину из кипящей воды и швырнуть ее в стену. Если прилипнет, значит, сварились.

Джек быстро поел и отправился в клуб на своем тарахтящем «олдсмобиле».


Гай Банистер сидел у себя в кабинете, склонив в раздумьях старую львиную голову. Уже стемнело. Какой-то бродяга мочился на улице, орошая стену их здания. Горела настольная лампа. Гай взял досье на китайских коммунистов. Это досье, последнее кошмарное досье, он отложил на конец дня, чтобы спокойно, без суеты изучить.

Отряды китайских коммунистов высаживают в Бахе, их там, блядь, десятки тысяч. Мобилизуются, скапливаются, их все больше и больше. На фуражках маленькие красные звезды.

В общем-то, ничего нового в досье не прибавилось. Все те же слухи и домыслы. Там, в бледных песках, собралось единое гигантское безмолвное войско китайцев в телогрейках, и ждет сигнала. Здесь нечего уточнить или добавить. Классическое скопище китайцев.

Хотелось бы верить, что так и есть. И он верил. Но в то же время знал, что все не так. Ферри говорит, что не имеет значения, правда это или нет. Важно другое – восторг от боязни поверить. Это все подтверждает. Это все оправдывает. Любую жестокость или ложь, каждую измену жене. Дает ему схлопнуться, раствориться в благоговейном ужасе. Так говорит Ферри. Это объясняет его сны. Китайцы влияют на его сны. Все до единого кошмары или странности сна, все, чего не выразить словами, разрисовано под китайский фарфор.

С неба на белом шелке слетают люди. Ему нравилось думать о живой толпе, о том, как молчаливые мужчины складывают парашюты, прячутся в бледных песках. Ни ракет, ни спутников, никакой самоуверенной техники. В китайском досье говорилось о массе людей в телогрейках, собирающейся у границы. Этот страх нужно неторопливо смаковать.

Отворилась дверь, и зашел Ферри, прервав его размышления. Прислонился к стене, жуя картошку фри из коробки.

– Пришел доложиться. Не знаю, насколько тебе будет приятно это слышать.

– Где Освальд?

– Сейчас в Хьюстоне. Я попросил Фрэнка и Раймо отвезти его. Там он сядет на автобус до Мехико.

– Мэкки сказал, что может договориться с кубинцами, и они не впустят Освальда. У него связи с Управлением в Мехико. В кубинском посольстве обязательно есть кто-то из Управления. Мы рассчитываем, что Леон вернется в Техас. Известно, что у микроавтобуса, который стоял около его дома, был техасский номер. В этой машине уехали его жена и ребенок.

– Наверняка его винтовка уехала с ними.

– Он на нашей стороне? – спросил Банистер.

– Как раз это тебе будет неприятно слышать.

– Он отказался.

– Верно. Но время еще есть.

– Он знает, чего мы хотим?

– Знает.

– Ему это неинтересно?

– Нужно время. В нем идет борьба.

– Ты ведешь его, Дэйв.

– Мы говорили утром. Насколько я смог его разговорить. В нем ничего не изменилось.

– Ты же все время говоришь, будто забрался в его разум.

– Я и забрался. Сижу там. Будто в автомойке, блядь.

– Он стрелял в Уокера.

– В том-то и дело. Уокер – это политика. Но Леон не может настроиться против Кеннеди. Считает, что Кеннеди исправил ошибки прошлого. Он слегка поддался чарам президента.

Банистеру захотелось что-нибудь сломать.

– Леон из тех, кто в определенный момент выпускает из рук ситуацию, – сказал Ферри. – Просто этот момент еще не настал. Где Мэкки?

– В Майами. Строит два дома. Один для «Альфы», второй для его команды.

– Что, если Леон согласится?

– Если согласится, отправь его в Майами накануне вечером, – ответил Банистер.

– И что потом?

– Нужно все проработать.

– Когда все кончится, я хочу, чтобы он уехал отсюда, – сказал Ферри. – Не хочу, чтоб его бросили или убили. Пусть оставит винтовку и уматывает вместе со всеми.

– Есть такая вероятность.

Ферри бросил пустую картонку в сторону корзины.

– Ты доверяешь «Альфе-66»? – спросил он.

– Почему нет, черт возьми? Их лихорадит со времен залива Свиней. Два с половиной года с градусником в заднице. Они готовы. Никто в их готовности не сомневается.

– Ты доверяешь Мэкки?

– Полностью. Ему нужна шеренга стрелков. Человек восемь по обеим сторонам улицы. Не больше десяти. Стрелковый коридор.

– Я думал, Мэкки любит хитроумные операции.

– Любит. И делает. «Альфа» участвует, хотим мы того или нет. Лучше объединить силы. Большую часть работы он сделает. Как только кортеж оказывается на улице, Мэкки проводит разведку и расставляет позиции. Герой въезжает в город Опля. С первого же раза он вылетает из седла.

Они спустились по лестнице и остановились у входа снаружи.

– Мы запустим еще кое-что, – сказал Банистер. – Мы хотим чтобы остались следы деятельности Освальда, начиная с сегодняшнего дня и до конца операции. Несколько происшествий. Нужно сделать так, чтобы Освальда запомнили люди. Пусть займется сомнительным бизнесом.

– А если откажется?

– Мы создадим своего Освальда. Второго, третьего, четвертого. Этот план вступает в действие независимо от того, куда он поедет после Мехико. Освальд нужен Мэкки в Техасе. Ему нужно, чтобы «Альфа» дала людей. Я говорил с Кармине Латтой насчет финансирования этого дела.

– С Кармине разговариваю я.

– Не в этот раз.

– Я держу с ним связь.

– Помолчи, дай сказать.

– У нас взаимопонимание.

– В Далласе есть отделение «Альфы». Штаб-квартира в каком-то заброшенном доме. Сегодня Кармине послал в Даллас своего телохранителя с полными карманами денег.


В Новом Орлеане | Весы | В Мехико