home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



В Далласе

Дили-плаза состоит из симметричных половин. Две одинаковые колоннады, два частокола, треугольные газоны и зеркально расположенные пруды. Посредине проходит Мэйн-стрит, которая ведет из тройного тоннеля к центру Далласа. С одной стороны от Мэйн-стрит выходит из тоннеля и плавно сворачивает Элм-стрит, затем постепенно идет вверх мимо Техасского склада школьных учебников, где на шестом этаже стоял Освальд с винтовкой в руках. С другой стороны Мэйн-стрит, в обратном направлении, на восток, движется поток машин по Коммерс-стрит, мимо клуба «Карусель», который стоит в шести кварталах к центру. Там в четыре часа утра у себя в кабинете сидел Джек Руби и проклинал самодовольного ублюдка, который убил нашего президента.

Он сидел в одиночестве и блевал. Блевал тем, что съел за последние три недели. Пять минут плакал, пять минут блевал. Он больше не мог слышать имя Освальда. Даже в глубине мозга это имя поджидало на конце каждой усохшей мысли.

В пятницу вечером некоторые клубы оставались открытыми. Джек закрыл и «Карусель», и «Вегас». Он счел своим долгом закрыться на выходные по случаю убийства президента.

Он блевал в полиэтиленовый пакет, который заказывал кому-то для доски-вертелки. Затем взял телефон и позвонил своему квартиранту Джорджу Сенатору.

– Чем занимаешься? – спросил он.

– Чем занимаюсь? Сплю.

– Тупица. Убили нашего президента.

– Джек, это было вчера.

– Мы идем фотографировать. Где «Поляроид»?

– В клубе.

– Знаешь такие таблички – «Импичмент»? Здесь где-то есть одна. Я заеду за тобой.

– Ктвоему сведению, время, когда я просыпаюсь, и время, когда ты ложишься, постоянно противоречат друг другу. То есть не совпадают.

– Быстро одевайся, – ответил Джек.

Он отыскал фотоаппарат и поехал к дому. Тот стоял по другую сторону автострады и выглядел как мотель, который раздумал быть мотелем. Все вокруг выглядело съемным. Джордж в мешковатой одежде и тапочках сидел на железной лестнице. Они снова поехали в центр.

Джек объяснил, в чем суть задания.

Вначале было объявление в «Утренних новостях». «Добро пожаловать в Даллас, мистер Кеннеди». Подборка лжи и клеветы. Не то чтобы Джек до конца уловил смысл объявления. Он обратил внимание главным образом на язвительный тон. И конечно же, эта черная рамка. И конечно же, то, что внизу стояла подпись некоего Бернарда Вайссмана. Еврей, или человек, выдающий себя за еврея, чтобы очернить еврейскую нацию. Потом случилось так, что он проехал мимо рекламного щита с тремя огромными словами: «Импичмент Эрлу Уоррену». В объявлении указывался номер почтового ящика. На щите тоже. Джек поразмыслил над увиденным и решил, что номер один и тот же.

– Так что я пытаюсь установить связь.

– Думаешь, это один и тот же человек?

– За этим стоит один человек или группа людей. И поскольку они противники президента, я пытаюсь мыслить как репортер криминальной хроники.

Они объехали центр в поисках щита «Эрл Уоррен», чтобы проверить номер ящика. Джек был уверен – за этим кроется заговор. Главные подозреваемые – Общество Джона Бёрча и Коммунистическая партия. Он захватил блокнот и карандаш, записывать подробности.

Это чистое, но печальное ощущение, когда на дороге нет других машин. Огни светофоров переключаются только ради тебя.

На Центральной скоростной трассе его снова стошнило. Он открыл дверь и, уцепившись правой рукой за руль, опустил голову, чтобы его вырвало на дорогу. Куда ехать, он определял по белой линии в нескольких дюймах. Джордж вопил, чтобы он остановил машину или отдал ему руль. Джек выпрямился. Не надо переживать, он проделывал это еще мальчишкой на самых опасных улицах Чикаго. Один из уроков выживания. Затем нагнулся снова и еще раз проблевался. Полжизни он блевал через дверь машины из-за этих эмоциональных всплесков.

Щит обнаружился на Холл-стрит. Джордж вылез из машины и сделал три снимка со вспышкой. Для Джека Руби это означало добычу главной улики, вещественного доказательства. Осталось найти газету с объявлением и сравнить номера. Джек не помнил, где оставил газету. Они поехали в кафе у отеля «Саутленд», чтобы отдохнуть от этих треволнений. Кафе либо только открывалось, либо только закрывалось. Старый сутулый негр орудовал шваброй. Они сели у стойки, а там их как раз поджидала газета «Утренние новости». Они переглянулись. Джек пролистал страницы и нашел объявление. Джордж вынул снимки.

Номера не совпадали.

Джек огляделся в поисках кого-нибудь, чтобы заказать кофе. Он ничего не сказал насчет цифр. Смотрел на двадцать дюймов перед собой, взгляд тусклый, плоский. Как это полнейшее ничтожество, этот нуль в футболке мог вдруг решить выстрелить в нашего президента?

Они проехали мимо «Карусели» – взглянуть на табличку, которую повесил Джек, лишь одно слово: «Закрыто».

Затем отправились домой. Джек поспал несколько часов, проснулся, запил «Прелюдии» грейпфрутовым соком и стал смотреть по телевизору знаменитого нью-йоркского раввина.

Этот человек говорил великолепным баритоном. Он превозносил президента, вещая, что этот американец участвовал во всех войнах, побывал во всех странах, вернулся в Штаты, и тут ему выстрелили в спину.

Эта мысль, красиво сформулированная раввином, вызвала вопль скорби в голове у Джека. Он выключил телевизор и взял трубку.

Он позвонил четверым и сообщил, что закрывает клубы на выходные.

Позвонил сестре Эйлин в Чикаго и, рыдая, пообщался с ней.

Позвонил в «КЛИФ» и попросил к телефону Скирду-Бороду.

– Честно говоря, – начал он, – никогда не понимал, о чем ты говоришь в эфире, но все равно слушал. У тебя голос такой немного успокаивающий.

– Личностное радио. Дело будущего, Джек.

– К тому же у кого еще в Далласе есть такая борода?

– Я один такой.

– Расе, ты хороший парень, так что я позвонил задать вопрос.

– Давай, Джек.

– Кто такой Эрл Уоррен?

– Эрл Уоррен. Из блюза или рок-н-ролла? Какое-то время на Западном побережье пела Эрлен Уоррен по прозвищу Старшая Сестра.

– Нет, Эрл Уоррен, из рекламы импичмента. Красно-бело-синие щиты.

– Импичмент Эрлу Уоррену.

– Точно.

– Он Верховный судья, Джек. Соединенных Штатов.

– Из-за всех этих событий у меня голова кругом.

– Что тут удивительного.

– Худшего не случалось в нашем городе.

– Появляется один незаметный человек и переворачивает все с ног на голову. И мы обвиняем его.

– Не называй имени, – попросил Джек. – Ато мне еще хуже станет. Будто я смотрю на собаку, которая валяет в грязи мою печень.


В субботу днем Ли Освальд сидел в маленькой стеклянной будке, справа на полке телефон. Дверь в комнату распахнулась. Она вошла и направилась к нему, кривоногая, глаза сухие, двойной подбородок, волосы теперь совершенно белые – длинные, белые, блестящие. Она села по другую сторону перегородки. Внимательно осмотрела его, вобрала в себя, впитала. Оба подняли трубки.

– Тебе сделали больно, дорогой мой? – спросила она.

Дальше она поведала, что услышала новости по радио в машине, развернулась, поехала домой, позвонила в «Стар-Телеграм» и попросила отвезти ее в Даллас на журналистском автомобиле. Затем ее допросили двое из ФБР, оба по фамилии Браун. Она сказала им, что ради безопасности страны хотела умолчать о том, что ее сын Ли Харви Освальд вернулся из России в Соединенные Штаты на деньги, предоставленные Государственным департаментом. Это оказалось новостью для Браунов, и у них глаза на лоб полезли.

– Мама, нас записывают.

– Знаю. Будем следить за тем, что говорим. Я им заявила что год не виделась с сыном. «Но вы же мать, миссис Освальд». Я сказала, что жила у разных людей как патронажная сестра, а они не сообщили мне, куда переехали. «Но вы же мать, вы же мать». Я сказала, что не знала даже о второй внучке. Я пережила год молчания, и вот теперь каждую минуту по радио семейные новости.

Эти Брауны всюду искали подозрительных людей. Сотрудники журнала прятали семью в номере отеля «Адольфус». В полной секретности. Они перебегали с места на место так, чтобы никто не видел. Все – обвиняемая мать, брат, русская жена, двое малышей. Их сопровождали восемнадцать-двадцать человек, которые не доверяли ни им, ни друг другу. ФБР, Секретная служба и журнал «Лайф». Один постоянно фотографировал. Маргарита откатала вниз чулки, и он это заснял – мать откатывает чулки на следующий день после исторического события.

– Все делалось без моего согласия, – сказала она Ли. – Но я проверяю информацию, которую им даю, и если вылезут ошибки, то буду знать, что все подтасовывают против нас, еще с России.

У детей от гостиничной жизни начался понос, и по всей комнате висели пеленки. Президент умер до того, как она узнала, что снова стала бабушкой.


Когда Марина пришла к Ли на свидание, она не знала, что полиция нашла фотографии, снятые на заднем дворе на Нили-стрит. Они лежали среди вещей Ли в гараже Рут Пэйн. Два снимка, не замеченных полицией, Марина обнаружила сама в детской книжке Джун. Снимки судьбоносной винтовки. Револьвер в одной руке, потом в другой.

Обе фотографии она спрятала к себе в туфлю.

– Ты ни о чем не волнуйся, – сказал он в трубку. – Друзья тебе помогут.

Больно было видеть его таким. Дело не только в ушибах и царапинах. Перед ней сидел человек, который появляется во сне, искаженная фигура в темноте за пределами обычной ночи.

Она вспомнила мягкое лицо мальчика, за которого вышла замуж, неожиданного американца, пригласившего ее танцевать. Его лицо тогда было почти пухлым, румяным от мороза, волосы аккуратно расчесаны, одежда выглажена. Он был даже чище, чем она сама, очень чистым ложился в постель, чистоплотный во всем.

Затем в Техасе и Луизиане возник рабочий – иногда грязный, худеющий, лысеющий, измотанный, с кровотечениями из носа по ночам, отказывался переодеваться.

А теперь это человек с заостренным носом и темными глазами, одна бровь распухла, одежда слишком велика. Это привидение с серой кожей. Марина смотрела на выпуклое адамово яблоко, острый нос. Щеки ввалились, остался только этот нос, этот птичий клюв.

Наверное, ему неловко, что он так плохо выглядит.

Он сказал ей: не плачь. Его голос был мягким и печальным. Сказал, что они записывают каждое слово.

Значит, нельзя говорить о фотографиях в туфле. Или о том, что она обнаружила вчера вечером после ухода полиции. Его обручальное кольцо в кофейной чашке на письменном столе в спальне. Он оставил его вместе с деньгами рано утром в пятницу.

Деньги, фотографии, обручальное кольцо.

Три раза он просил ее поселиться с ним в Далласе. Она ответила: нет, нет, нет.

Сейчас он говорил, что надо купить обувь для Джун. Не волнуйся. Поцелуй детей за меня.

Охранники подняли его со стула, и он попятился, не сводя с Марины глаз, пока не скрылся за дверью.

Дома тетя Валя квасит капусту, начищает медь, занимается повседневными делами, ходит с дядей Ильей в гости к Андриановым, ведет размеренную жизнь без резких поворотов, ждет первых снегопадов.

Она даже не знала о полицейском. Не знала о губернаторе Конналли. Никто не сообщил ей, пока чуть позже Ли не предъявили обвинение в том, что он ранил одного и хладнокровно застрелил другого.


Его снова отвели в камеру. Он снял одежду и отдал ее охраннику. Пообедал фасолью, вареной картошкой и каким-то мясом.

Ничто здесь не сбивало с толку, не заставляло задуматься, что будет дальше. Шум репортеров в коридорах не удивлял его. Следователи задавали очевидные вопросы, и даже если не удавалось угадать, что они спросят, все равно каждый день был предсказуем. Камера такая же, как все, где он бывал. Сидеть в одном белье на деревянной койке. Раковина с капающим краном. Ничего нового. Он был готов принимать все это день за днем, вживаясь в роль. Он ничего не боялся. Здесь его сила. Все в этом месте и в этой ситуации делало его сильнее.

Даже аппетит вернулся. Первый раз он поел с удовольствием. Принесли кружку кофе. Он медленно выпил. Размышлял. Слушал тихие разговоры охранников в узком коридоре.

Можно обыграть третий вариант. Сказать, что он стрелок-одиночка. И сделал все сам, один. Это кульминация жизни, проведенной в борьбе. Он стрелял, потому что был против антикастровских целей правительства, потому что хотел провести идею марксизма в самое сердце американской империи. Ему не помогали. Это был его план, его оружие. Три выстрела. Все попали в цель. Он метко стреляет из винтовки.


Субботний вечер. Дэвид Ферри ездил кругами по Галвестону, Техас. Обезьяний парик на голове перекосился. Ферри дошел до состояния истерической паники.

Когда застрелили президента, он сидел в зале федерального суда в Новом Орлеане, где дело Кармине Латты о неуплате налогов разрешили в пользу старика.

Когда Леона задержала полиция, он в своей квартире паковал вещи для поездки в Галвестон. Взял старую фуражку капитана «Восточных Авиалиний» с золотым галуном, положил в сумку, куда собрал самое необходимое. Об аресте услышал по радио.

Это повод для паники. Ферри считал, что паника – животная реакция организма, необходимая для выживания вида. Она гораздо древнее логики. Он продолжил паковаться, только быстрее, затем поспешил к машине.

Несколько часов кругами ездил по Новому Орлеану, слушал новости. Затем наполнил бак и двинулся к западу сквозь черную грозу, когда небо взрывается косыми прибрежными вспышками, и через семь часов прибыл в Хьюстон.

Он ездил кругами по Хьюстону. В половине пятого утра зарегистрировался в «Аламотеле». У него не было настроения для патриотических каламбуров. Поговорил по-испански с гостиничным клерком, отправился к себе в номер и сделал несколько звонков в Новый Орлеан. Друзьям, любовникам, священнику. Он искал утешения в этих разговорах и беседовал по-испански даже с теми, кто не понимал ни слова.

Он боялся, что Леон выдаст полиции его имя.

Боялся, что Леона убьют.

Боялся, что в бумажнике у Леона, живого или мертвого, лежит его библиотечный абонемент. Кажется, он как-то давал Леону им пользоваться.

Утром он купил газеты, кофе и сел в машину, слушая радио. Он чувствовал, как его жизнь трепещет на кончике языка ведущего новостей. Поехал на каток и сделал еще несколько звонков. Банистер не станет с ним говорить. Латта на совещании. Ферри позвонил молодым ребятам, которых учил летать. Орган на катке издавал такие звуки, что подумалось о всеобщей смерти. Он вышел из машины.

Это время года почему-то угнетало его. Хмурое небо, пронизывающий ветер, опадают листья, надвигаются сумерки, рано темнеет, ночь наступает, когда ты еще к ней не готов. Ужасно. Обнажается душа. Он слышит шорох монахинь. Зима пробирает до костей. Мы выпустили ее в мир. Должна быть какая-то песня или стихи, народный заговор, который избавил бы нас от этого страха. Скелетик Пит. Вот она, на земле и в небе. Мы выпустили ее. Ферри выехал на Сорок пятую магистраль между штатами и направился к югу. Он не хотел, чтобы Леона убивали. Его заполняло ощущение смерти, страх пробирался в костный мозг, тот, который высасывают. Приближался Галвестон.

Он ездил кругами по Галвестону. Самолет, видимо, еще в аэропорту. Ферри подумал, что может улететь отсюда на «пайпер-ацтеке», сбежать в Мексику без убийцы. Это не казалось безумием ни в малейшей степени. Выглядит уместным для данного события ритуалом.

Событие – всеобщая смерть. Только ритуал спасет его от гибели.

Он зарегистрировался в мотеле «Дрифтвуд». Говорил по телефону по-испански.

Что он делает в Галвестоне? Он же здесь, чтобы улететь? Его привлекла мысль о полете. Он летчик, хозяин воздушной стихии. Он готов покориться смерти, если та придет в конце полета над сияющим заливом, на размытой коричневой мексиканской равнине, далеко, на невыносимой жаре, и чтобы горы дрожали в дымке. На другие условия он не согласен. Мексика – это страна, где понимают величие правил смерти.

Он дозвонился Банистеру. Гай сообщил, что разработан некий рискованный план, опасное предприятие. Дэвид Ферри решил хорошо выспаться и утром вернуться в Новый Орлеан.


На газонах Дили-плазы уложили рядами венки и букеты цветов, символы скорби и прощания, и Джек Руби ехал по ночным улицам, впитывая это настроение, эти чувства. Он обогнул площадь раз шесть. Проехал мимо семи-восьми клубов, посмотрел, кто открыт. В нем взыграл праведный гнев патриота – когда сжимаешь зубы, видя, как твои сограждане наживаются на людском горе, глядя сквозь пальцы на то, что в дни национального траура все остальные закрыты. Весь день он под разными углами смотрел телевизор, кружа по центру Далласа. Повсюду смерть. Кадры с плачущей семьей. Воссоздают сцену убийства. В истории это вполне может стать значительнее Христа, подумал Джек. Такое мощное воздействие и отклик. Будто воспроизвели распятие. Господи, помоги евреям. Пустые бутылки из-под газировки катались у него под ногами.

Он поехал домой и принялся вынимать из холодильника еду. Неудержимо хотелось набить желудок, чтобы заглушить тоску. Ему нужно было возиться с продуктами, готовить и нюхать, смотреть, как кровь животного хлынет в кастрюлю. Отнять мышцы и кровь. Отнять хрящи. Он хотел жевать жесткое мясо и запивать сельтерской водой, чтобы та шипела на зубах. Это немного подкрепит силу воли.

Десять минут он готовил сэндвич, но так и не решился его съесть. Прошел в гостиную и взял газету, удостовериться, что его объявление хорошо видно – предупреждение о том, что клубы закрыты. Неповоротливый Джордж разлегся на диване в старом Джековом халате с запотевшей банкой пива в руке.

Джек позвонил брату Эрлу в Детройт.

Позвонил сестре Еве сюда, в Даллас, и в третий или четвертый раз обсудил с ней происшедшее. Ева заплакала. Она была совершенно подавлена. Джек передал трубку Джорджу, потому что хотел, чтобы тот услышал, как плачет сестра. Ее судорожные всхлипы. Джек и Ева плакали, Джордж стоял с трубкой, прижатой к левому уху, и пребывал под впечатлением.

Джек отправился спать. Он смотрел на потолок в темноте. Всякий раз, когда по автостраде Торнтон проезжал грузовик, раздавался звук, похожий на треск рвущейся бумаги. Зазвонил телефон, он пошел в гостиную и снял трубку. Слушал секунд двадцать. Затем оделся и поехал в «Карусель».

Поднялся по узкой лестнице и зажег свет. В задней комнате залаяли собаки. Он сел в кабинете и провел рукой по волосам. Надо срочно лечить кожу головы.

Раздались шаги. В кабинет вошел Джек Карлински. Он казался уставшим. Воротник рубашки был расстегнут, виднелась длинная морщинистая шея. В этот час он выглядел старым, застигнутым врасплох. Смахнул собачью шерсть с дивана и сел.

– То, что случилось в городе, просто ужасно, Джек. Каждый час из-за границы приходят соболезнования и вопросы, как такое могло произойти. Европейцы уже считают, что это заговор. А чего от них ждать? У них веками убивали кинжалом в спину, устраивали тайные сговоры, отравляли. Так думать вредно. Будет расти напряжение, а это плохо для страны, для всех нас.

– Когда я вспоминаю отца, который родом из польской деревни…

– Польской деревни, именно.

– Он вступил в профсоюз плотников в Чикаго.

– Чтобы вырастить сына, которому достанется готовое дело, Джек. Вот что мы хотим защитить. Что люди говорят в первую очередь об этой трагедии? Что сказала моя мать, которой восемьдесят восемь лет? Она позвонила из дома престарелых. Догадываешься, каковы были ее слова? «Слава богу, что Освальд не еврей».

– Слава богу.

– Я прав? Сколько народу повторяет то же самое в течение этих двух дней? «Слава богу, что Освальд не еврей».

– Кем бы он ни был, известно хотя бы одно – он не еврей.

– Я прав? Так говорят люди.

– Вспоминаю отца, – сказал Джек Руби.

– Конечно. Об это я и говорю.

– Пил не переставая. Вечно без работы. Мать говорила на идише до самой смерти. Не умела писать свое имя по-английски.

– Вот в такой ситуации мы и находимся сегодня. Я и говорю, что некоторые вещи нужно защищать.

– Я убежден, что надо отстаивать свои естественные ценности.

– Не скрывать, кто ты на самом деле.

– Не скрывать. Не убегать.

– На эту тему я как раз сегодня говорил с Кармине. Беседовал с ним лично. Он упомянул, что опасается за Освальда. Все эти разговоры об уровне заговора выставляют страну в дурном свете. Знаешь, чего хотят люди? Они хотят, чтобы Освальд исчез. Как закрываешь книгу в беседе ни о чем. Люди хотят стереть его с лица земли. Он им мешает.

– Из-за такого прилива эмоций все может случиться.

– Это волна. Она чувствуется на улицах. Она подхватывает каждого. Так или иначе, хотим того или нет, но мы участвуем в этом. Посмотри на то объявление в широкой черной рамке. Подписано еврейской фамилией. Люди такое замечают. Это откладывается в памяти. С евреями у них связано много сильных эмоций.

– Я чувствую, будто лично меня окунули в лужу дерьма. Джек Карлински кивнул.

– Скажу тебе прямо. Человека, который прикончит Освальда, люди назовут самым храбрым в Америке. Рано или поздно кто-нибудь уберет Освальда. Сообщают, что в любой момент толпа может сорваться. Люди хотят, чтобы на месте Освальда было пустое место. Они поставят памятник любому, кто это сделает. Кратчайший путь к славе героя из всех, что я знаю.

– Ты говорил с Кармине?

– Кармине называл твое имя. Слышал его от Тони Толкача. О тебе знают в Новом Орлеане, Джек.

– Я кое-что делал во времена Кубы.

– Иными словами, Освальд осложняет ситуацию. Ему известны некие сомнительные факты. Он знает кое-какие имена, которые вертятся у него в голове. Кармине хочет прояснить обстановку.

– Я был в полицейском управлении, заезжал сегодня днем. Говорят, его переводят в местную тюрьму.

– О чем я и хотел сказать. Они поступают так в случае тяжкого преступления. В этом городе как-то странно ведутся судебные дела. Совершаешь жестокое преступление, и очень вероятно, что тебя отпустят. Такова особенность местного настроя. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Убийцу скорее оправдают, чем взломщика.

– Все зависит от того, как человек себя ведет.

– Я прав? Это называется «уладить дело, как в старину на Западе». Таков их врожденный образ мышления. Если один бандит пристрелит другого, дело даже до суда не дойдет.

– Никого эти дела не интересуют настолько, чтобы их рассматривать.

– Вот и я говорю. Чпокнуть парня вроде Освальда – тот же самый подход. Можешь предположить, по какому приговору парня могут убрать?

– Люди хотят, чтобы его не было.

– Настанет всеобщая радость. При теперешнем положении дел кто ты такой в городе Далласе? Ты для них парень из Чикаго. Делец с севера. Хуже того, еврей. Ты еврей в самом сердце нееврейского механизма. Кого мы обманываем? Ты владелец стрип-клуба. Задницы и сиськи. Вот кто ты для Далласа.

– Кого мы обманываем?

– Кого мы тут обманываем?

– Вспоминаю свою мать…

– Вот я и говорю.

– Моя мама серьезно спятила. Не могу описать этого кошмара. Я смотрел ей в глаза и не видел ничего, что можно назвать личностью. Она орала и бесилась. Так и жила. Отец бил ее. Бил нас. Она била нас. Она считала, что мы все трахаемся друг с другом. Братья и сестры постоянно занимаются сексом. Я никогда не учился в школе. Я дрался. Был рассыльным у Аль Капоне.

– Вот я и говорю. Так я считаю. Напряжение растет, и это плохо для всех нас.

Повисла тяжелая пауза.

– Слава богу, что он не еврей.

– Слава богу, что он хотя бы не еврей.

– Джек, ты наверняка слышал на улицах то же самое, что и я, – за последние два дня. Человек, который убьет этого коммунистического ублюдка, спасет Даллас от позора на весь мир. Вот что говорят на улицах.

– А что говорит Кармине?

– Хороший вопрос. Потому что в его лице у тебя есть союзник. Защита и поддержка. Кармине сам завел разговор насчет ссуды.

– А взамен что?

– Взамен ты берешь на себя задачу освободить город.

– Другими словами?…

– Джек, ты же вечный бродяга. Тебе дают возможность ухватиться за что-то надежное. Ты что, хочешь закончить свои дни, торгуя картофелечистками в Плано, Техас? Построй что-нибудь. Сделай себе имя.

– Так ты к чему это, Джек?

– Снять его с повестки дня.

– Убрать его.

– Сдать его толпе, – печально произнес Карлински.

Он снял упаковку с сигары, но не закурил. Выглядел старым и изможденным. Сидел, будто пациент в приемной, озабоченный и напряженный, наклонившись вперед.

– Кармине предложил, чтобы мы полностью простили эту ссуду. Даем кредит и навсегда прощаем долг. Сорок тысяч долларов. Предоставляются при первом удобном случае. Вопрос только, когда. Надеемся, что очень скоро. Вроде бы особых задержек не ожидается.

– Что насчет моих клубов?

– Присмотрим за ними. Я убежден, что ты станешь свидетелем их возрождения. Подумай, люди будут рассказывать, что посетили «Карусель». Клуб Джека Руби, который убрал Освальда.

– Надо прикинуть, какая обстановка.

– Целые толпы туристов. У тебя есть оружие, Джек?

– А как ты думаешь?

– Далласские парни полностью согласны сотрудничать с Кармине. У них есть свои люди в полиции. Полицейские выведут Освальда через подвальный этаж. Где-то после десяти утра. Там два прохода на улицу.

– На Мэйн и Коммерс-стрит.

– Так вот. Проходы будут строго охраняться. Входы в здание закроют. Отключат лифты, кроме тюремного, на котором спустят Освальда.

– Я думаю, что смогу пробраться к проходу.

– Подожди. Так вот…

– Меня хорошо там знают.

– Именно завтра ты туда не пройдешь. Впустят только репортеров с удостоверениями. Их число ограничено, в основном будут фотографы. Этот перевод – дело очень тонкое. Дадут дополнительную охрану. Настроены, чтобы все прошло гладко.

– Тогда как мне войти?

– Сейчас скажу, Джек. Вдоль западной стены здания проходит переулок. Там на тебя не обратят внимания. На полпути есть дверь в новую часть дома, это муниципальная пристройка. Дверь всегда заперта, но мы договорились, что завтра ее откроют. Охраны не будет. Ты зайдешь внутрь. Там увидишь лифты и лестницы. Спустишься по лестнице. Это пожарные лестницы. Так ты и попадешь в подвальный этаж.

– Как его поведут?

– Пристегнут наручниками к детективу. С другой стороны пойдет второй детектив. Какой у тебя револьвер?

– Короткоствольный, тридцать восьмого калибра. Помещается в карман штанов.

– У тебя будет самый твердый стояк во всей Америке.

Карлински мрачно хихикнул – ворчание глубоко в горле. Джек сидел за столом с озадаченным видом. На этом беседа закончилась.

Джек просидел час в одиночестве, прикидывая, как оплатить последние счета и зарплату без выручки за выходные. От этих мелких расчетов сводило челюсти.

Он полистал записную книжку в поисках номера. Затем позвонил домой Расселу Шивли, своему приятелю детективу. Было три часа ночи. Джек слушал тоскливые гудки.

– Слушаю. Кто это?

– Привет, Рассел.

– Кто это, черт подери?

Джек помолчал.

– Завтра в подвальном этаже полицейского управления собираются убить этого ублюдка Освальда во время перевода в тюрьму.

Он снова помолчал и положил трубку.


Ли Харви Освальд проснулся в своей камере. До него начало доходить, что он нашел дело своей жизни. После преступления наступает период восстановления. Он проанализирует мотивы, всю многогранную проблему истины и вины. Время для размышлений, время прокрутить все в уме. Вот преступление, очевидно дающее материал для глубокой трактовки. Он исказит свет того возвышенного мига, где тени замерли на газоне, сияющий лимузин неподвижен. Время глубже познать себя, исследовать смысл содеянного. Он просмотрит сотню разных вариантов этого действия, ускорит и замедлит, поменяет акценты, подберет оттенки, увидит, как изменилась вся его жизнь.

Вот истинное начало.

Ему дадут бумагу и книги. Камера заполнится книгами об этом преступлении. У него будет время изучить криминалистику, баллистику, акустику, фотографию. Он исследует и впитает все, что относится к делу. К нему будут приходить люди, сначала следователи, затем психологи, историки, биографы. В его жизни появился единственный четкий предмет изучения – Ли Харви Освальд.

Они с Кеннеди были партнерами. Фигура стрелка в окне неотделима от жертвы и ее истории. Эта мысль поддерживала Освальда в камере. С ее помощью он продолжал жить.

Чем больше времени он проведет в камере, тем сильнее станет. Все теперь знают, кто он такой. Это заряжало его силой. Очевидно, прекрасное начало, время глубокого погружения в суть дела, самоанализа и воссоздания. Он больше не относился к заключению, как к проклятию на всю жизнь. В этом пространстве он нашел истину. Он вполне сможет прожить в камере наполовину меньшего размера.


Воскресенье утром. Джек начал день со своей обычной суеты. На то, чтобы окружающее обрело очертания, ушло некоторое время. Он выпил грейпфругового сока и зашагал по гостиной. Джордж сидел на диване и читал газету, а Джек ходил взад и вперед, глядя на мир так, словно видел не дальше фута.

– Джек, знаешь, мне трудно выразить словами то, что я вижу на твоем лице, но, по-моему, ты выглядишь не очень.

Джек включил телевизор. Он умылся и побрился лезвием «Клинок Уилкинсона» – им он пользовался из-за громкого имени, – потом шлепнул на лицо крем после бритья так, что стало больно. Приготовил яичницу с кофе и за едой просмотрел первую часть «Таймс Геральд», по-прежнему в шортах. В газете напечатали открытое письмо Каролине Кеннеди, настолько эмоциональное, что горло сдавило, и он не смог глотать. В уме он пересказал трагедию президента и его чудесной семьи.

Зазвонил телефон. Бренда Джин Сенсибау, Бэби Легран, звонила из своей квартиры в Форт-Уорте.

– Джек, нужно платить за квартиру. Нам с детьми нечего есть.

– Вот прямо так сходу.

– Я дошла до ручки, так что зачем терять время. Вчера был вечер зарплаты.

– Ты отлично знаешь, черт возьми, почему мы закрыты.

– Я не говорю, что это плохо. Ты скажи, как мне протянуть следующую неделю без зарплаты.

– Ты уже взяла часть зарплаты.

– Не надо злиться и кричать на меня, Джек. Я прошу маленький аванс, чтобы дети смогли сегодня поесть. Ты прекрасно знаешь, что на меня всегда можно положиться. А мне надо всего лишь еды на день, и сунуть хозяину квартиры немного денег, чтобы он заткнулся.

– Сколько тебе, дрянь такая?

– Двадцать пять долларов. Я не смогу доехать до Далласа, но если ты перешлешь деньга по почте или как там делается, я доберусь до центра и сниму их.

Джек сообразил, что «Вестерн Юнион» находится всего за полквартала от полицейского управления. Бренде повезло. Если поспешить, можно успеть перевести двадцать пять Долларов, а потом застрелить этого ублюдка Освальда.

Он запил «Прелюдии» остатками кофе и оделся. Темный костюм, серая фетровая шляпа, шелковый галстук с виндзорским узлом. Подхватил Шебу и сообщил Джорджу, что едет в клуб. Посадил собаку на переднее сиденье и завел машину.

Джек опаздывал. Если я не успею, решат, что я сделал это нарочно. Он пересек Дили-плазу, свернув немного в сторону, чтобы еще раз взглянуть на венки. Спросил у Шебы, не проголодалась ли она, не хочет ли свой «Альпо». Припарковался на стоянке через дорогу от «Вестерн Юниона». Открыл багажник, вынул собачьи консервы, открывалку и положил таксе еды прямо на переднее сиденье. Взял из кошелька две тысячи долларов и распихал по карманам, потому что именно так владелец клуба должен входить в помещение. Револьвер он положил в правый карман брюк. На подкладке шляпы было отпечатано золотом его имя.

Он перешел дорогу и заполнил бланк на перевод денег. Служащий поставил на квитанции время 11:17. Джек опаздывал даже сильнее, чем думал. Впервые в жизни он слегка прибавил ходу и меньше, чем через четыре минуты стоял в темном гараже под зданием полиции и суда.

Если так легко сюда попасть, значит, меня ждут.

Он пересек пустую парковку и подошел к двум «фордам» без маркировки, стоящим между выездами. Послышались голоса: «Вот он, вот он», и Джек сначала решил, что обращаются к нему. Он поднялся по небольшой рампе и остановился у группы репортеров. Прерывистые голоса и гулкие прыгающие звуки заполнили проход, завелись машины, защелкала аппаратура. Повсюду копы в штатском, старшие офицеры в белых шляпах. Детективы выстроились вдоль стен. Там же стоял и Рассел, но у Джека не было времени поздороваться. Большинство газетчиков и три телекамеры находились справа от Джека, у выезда на Мэйн-стрит. Бронированный фургон инкассаторов стоял сверху у второго выезда.

– Вот он.

– Вот он.

– Вот он.

Время с точностью до секунды, место прямо в точку. Зажглись прожекторы. Все стало черно-белым, яркий свет и густая тень. Из тюремного отделения вышла группа полицейских, сопровождая заключенного – человека в темном свитере, который кажется призраком из ниоткуда.

Репортеры зашевелились. Затем вспышки, выкрики, эхом отразившиеся от стен, и все это показалось Джеку странным, уже виденным – он стоял в ослепительном искусственном свете, в сыром подвале, где выезды испещрены пятнами выхлопов, а в воздухе висит октановая вонь.

Вот он.

Джек вышел из толпы, заранее видя, как все происходит. Вынул револьвер из кармана, спрятал под полой, прижав ладонью к бедру. Путь открылся. Между ним и Освальдом никого. Джек поднял револьвер. Сделал последний широкий шаг и выстрелил один раз, в живот, с расстояния в несколько дюймов. Освальд обхватил себя руками и зажмурился. Низко хрюкнул, тягостно и тоскливо. И начал падать в мир боли.

На стрелявшего навалилась масса тел, все эти люди в «стетсонах» тяжело дышали, отнимали оружие, кто-то пихнул его коленом в живот. Джек не мог понять, почему с ним так обращаются. Зачем это, если все его знают? И хуже всего, что дюжину других голосов заглушил резкий вопль Рассела Шивли:

– Джек, Джек,сукин ты сын!

Выстрел.

Был выстрел.

Стреляли в Освальда.

Стреляли в Освальда.

Раздался выстрел.

Началась суматоха.

Все двери заперли.

Боже правый.

Раздался выстрел, когда его вели к машине.

Выстрел.

Началась суматоха.

Катаются и дерутся.

Когда его выводили.

Теперь его ведут назад.

В Освальда стреляли.

Полиция перекрыла все выходы.

Кричат, кричат: все назад.

Коренастый мужчина в шляпе.

Освальд согнулся.

Одно из самых нелепых происшествий.

От красных мигалок режет глаза.

Человек в серой шляпе.

Он как-то пробрался.

Полицейская охрана и полицейский кордон.

Люди. Полиция.

Вот молодой Освальд.

Его выволакивают.

Он лежит ничком.

Внизу живота у него огнестрельная рана.

Он побелел.

Освальд побелел.

Лежит в «скорой».

Голова откинута.

Без сознания.

Болтается.

Его рука болтается, свесившись с носилок.

Теперь «скорая» отъезжает.

Вспыхивают красные мигалки.

Молодого Освальда быстро увозят.

Он совсем побелел.

Помнишь «скорую» защитного цвета в Ацуги, которая заворачивает на летное поле, воздух дрожит от жары, и оттуда выбирается пилот?

Ли чувствовал себя совсем неважно. Сначала в него выстрелили, затем попытались сделать искусственное дыхание. Еще в учебке морской пехоты он понял, что при ранении в живот это последнее дело.

Он видел, как его ранили, – его снимала камера. Сквозь боль он смотрел телевизор. Сирена панически выла, значит машина неслась на полной скорости, но он не ощущал движения. Какой-то человек, нагнувшись к нему, произнес, что если Освальду хочется что-то сказать, пусть говорит сейчас. Несмотря на боль, несмотря на потерю восприятия везде, кроме того места, где болело, Ли наблюдал, как реагирует на буравящее жжение пули.

Помнишь, как выглядел пилот, астронавт в шлеме и резиновом костюме?

Все покидало его, по краям все ощущения растворялись в пространстве. Он знал, что находится в «скорой», но уже не слышал ни сирены, ни человека, который просил его говорить, судя по голосу – дружелюбного техасца. Осталось только одно – издевательская боль, искаженное лицо по телевизору. В Хайделе спрятаны крик и ад. Он смотрел в полумрак чьей-то каморки с телевизором.

Все, что мы имеем при себе, отпадает, сумерки и дым из трубы. Откуда взялся металл у него в теле?

Ему было больно. Он знал, что такое «больно». Достаточно посмотреть в телевизор. Рука лежит на груди, рот собрался в понимающее «о».Боль стирает слова, затем мысли. У него осталась только дыра, проделанная пулей. Через селезенку, желудок, аорту, почки, печень и диафрагму. Осталось только чистое восприятие пули. И сама пуля, медь, свинец и сурьма, В тело поместили металл. Вот что причиняет боль.

Но помнишь, как люди смотрели на взлет самолета? Поражались, как быстро он скрылся в дымке.

Его зарегистрировали в «Паркленде» в 11:42. Основная жалоба – огнестрельное ранение.

Выявили, что сердце вялое, совсем не бьется. Фактический пульс не установлен. Зрачки неподвижны и расширены Кровоток в сетчатке отсутствует. Дыхательных движений не совершается. Пульс не прощупывается. Скончался: 13:07. При закрытии тела пропали два тампона.

Космическая авиация.

Белый полуденный кошмар высоко в небесах над Россией. Я тоже и ты тоже. Он чужак в маске, падает.


Если смотреть со стороны, можно предположить, что заговор – это идеально работающий план. Молчаливые безымянные люди с душой без прикрас. Заговор – это все, чем не является обычная жизнь. Игра изнутри, холодная, уверенная, сосредоточенная, навеки закрытая от нас. Это мы – несовершенные, наивные, пытаемся извлечь приблизительный смысл из ежедневной толкотни. У заговорщиков – недосягаемые для нас логика поведения и дерзость. Все заговоры – одна и та же напряженная история людей, обретающих связность в преступном деянии.

Но, может быть, и нет. Николас Брэнч считает, что знает лучше. Он достаточно долго изучал дни и месяцы, предшествующие двадцать второму ноября, и сам этот день, чтобы прийти к выводу: заговор против президента – хаотичное мероприятие, которое привело к недолгому успеху, в основном случайно. Ловкачи и дураки, двойственность и жесткая воля, а также – какая была погода. У Брэнча есть не только материал, полученный в результате внутреннего расследования Управления: Эверетт и Парментер до какой-то степени пошли на сотрудничество, – он располагает также основной информацией о последних стадиях заговора, которую предоставили источники из «Альфы-66».

Документы продолжают поступать. Куратор прислал журналы наблюдений ФБР. Прислал тридцатипятичасовой фильм, полную хронику событий на выходных после 22 ноября. Прислал обработанную на компьютере версию любительского фильма Запрудера – 8-мм пленку, отснятую производителем одежды, стоявшим на бетонном парапете над Элм-стрит, когда начали стрелять. Эксперты тщательно изучили каждую смутную деталь этого фильма. Это основная хроника убийства – и главный символ неуверенности и путаницы. Здесь запечатлен мощный момент смерти, расплывчатые пятна, обрывки и тени.

(Анализ фильма и других фактов привел Брэнча к выводу, что первый выстрел произошел гораздо раньше, чем предполагается в большинстве гипотез. Возможно, в 186-м кадре. Губернатор Конналли был ранен через 2,6 секунды, в 234-м кадре. Сокрушительный выстрел, убивший президента, раздался через 4,3 секунды после этого. Хотя Брэнч уже сделал четкие выводы, он все равно посмотрит компьютерную версию фильма Запрудера. Он зашел уже слишком далеко, чтобы останавливаться.)

Куратор прислал специальный отчет ФБР, в котором подробно описываются снысвидетелей убийства Кеннеди и Освальда, которые им привиделись в ночь после этих событий.

Куратор прислал материалы о Бобби Дюпаре. Брэнч узнал о Дюпаре только от Куратора. Но откуда о нем знает сам Куратор? Рассказывал ли кому-нибудь Дюпар о своем участии в покушении на Уокера? Проговорился ли о нем Освальд в Новом Орлеане?

В записях имеются тревожащие пропуски, периодические пробелы. Конечно, Брэнч понимает, что Управление – секретная структура. Они не выдадут того, что знают, другим агентствам, а тем более публике. Вот почему та история, которую он взялся писать, секретна, предназначена для внутренней коллекции ЦРУ. Но почему и от него утаивают материал? Они чего-то не договаривают. С недавних пор Куратор с опозданием выполняет определенные запросы, а некоторые вообще игнорирует. Что они скрывают? Сколько еще всего? Может, есть некое внутреннее ограничение на выдачу секретной информации? Нельзя выдать все, даже своему человеку, поклявшемуся молчать. Перед отставкой Брэнч анализировал разведданные, пытался логически связать массу разрозненных фактов. Он считал, что секреты – ребячество. На него не производили впечатления достижения тайных служб, кураторов шпионов, подпольного персонала. Они создают пространную теологию, кодифицированный объем знаний, который, по сути своей, – материал для игры в хранение секретов, одно из самых острых удовольствий и конфликтов детства. Теперь Брэнч думает, что, возможно, Управление защищает чуть ли не свою сущность – свою истину, свою теологию секретов.

Куратор начал присылать художественную литературу – романы и пьесы об этом убийстве за двадцать пять лет. Присылает игровое кино и документальные передачи. Присылает расшифровки бесед за «круглым столом» и дискуссий по радио. Брэнчу ничего не остается, кроме как изучать эти материалы. Еще не все важные вещи он узнал. Еще не все жизни исследовал. Это важно для овладения материалом.

Рамон Бенитес, человек с «травянистого пригорка», виден на фотографии, сделанной в апреле 1971 года на церемонии возжигания Вечного огня на плазе Памяти Кубы, на Юго-западной 8-й улице в Майами. Урну с Вечным огнем водрузили на колонну высотой двенадцать футов. Пять досок с именами погибших – los martires de la brigada de asalto.Куратор отправил ему туманный отчет, что Бенитес под другим именем несколько лет водил такси в Юнион-Сити, штат Нью-Джерси. А кроме этого – ничего.

Также в этот день в толпе присутствовал, как это видно на фотографии, Антонио Весиана, основатель «Альфы-66». Через восемь с половиной лет его ранят в Майами. Это произойдет после публикации отчета о покушениях, подготовленного особой комиссией Палаты представителей: в отчет входило заявление Весианы о том, что незадолго до 22 ноября Ли Освальд встречался в Далласе с представителем американской разведки. Никого не задержат.

Бренда Джин Сенсибау, стриптизерша, которой Джек Руби перевел деньги, найдена повешенной на своих лосинах в тюремной камере в Оклахоме, в июне 1965 года, после ареста по обвинению в проституции. Признано самоубийством.

Два дня спустя Бобби Ренальдо Дюпара застрелили во время налета на «Скобяную лавку Рэя» в Западном Далласе, где он работал помощником управляющего. Брэнч мгновенно связал название магазина с одним из прилипчивых бесполезных фактов, который не давал ему уснуть. Именно там в 1960 году Джек Руби купил револьвер, которым убил Освальда.

Джек Леон Руби умер от рака в январе 1967 года, ожидая повторного слушания дела об убийстве Освальда. В тюрьме он пытался покончить с собой – бился головой об стену и засовывал палец в патрон для лампы, стоя в луже.

Он говорил Верховному судье Эрлу Уоррену на докладе Комиссии, что его использовали с определенной целью, что он хочет поведать истину и покинуть этот мир. Но сначала пусть его отвезут в Вашингтон. Он расскажет истину президенту Джонсону.

Джек Руби сидит в изолированном отсеке окружной тюрьмы, в маленькой квадратной камере с унитазом и матрасом на полу. Охранник читает ему Библию. Джек думает, что у этого человека в одежде спрятано подслушивающее устройство. Они аккуратно сохраняют все его опасные высказывания, а затем стирают те замечания, которые доказывают, что он совершил непредумышленное убийство, поддавшись эмоциональному порыву.

Когда ему становится совсем тошно и он чувствует себя полным ничтожеством, он перечитывает телеграммы, которые получил в первые дни после выстрела. «Да здравствует Джек! Вы герой, мистер Руби. Мы восхищаемся вашим мужеством и храбростью. Вы убили змею. Вы заслужили медаль, а не тюрьму. Целую ваши ноги – рожденная в Венгрии, с любовью». Затем он вспоминает вердикт о виновности, смертный приговор, его отмену на основании неубедительных формальностей. Он знает, что Даллас хочет его смерти, как хотел и смерти Освальда. Знает, что люди относятся ко всем этим выстрелам, как к вспышкам единой нити накала убийств. И считают, что Джек совершил преступление. Он боится, что ему отводят не ту роль. Бегает по комнате и бьется головой об стену.

Он носит белый тюремный комбинезон и царапает записки, когда его адвокаты заходят в комнату для допроса, стены которой увешаны «жучками». Он настаивает, чтобы его проверили на детекторе лжи, потому что искренность и честность – ценные качества для американцев. «Чем глубже во что-то влипаешь, тем сильнее кажется, – пишет он в блокноте, – что, хотя знаешь, что совершил, оно как-то действует против тебя, промывает мозги, будто ты не уверен в том, о чем хочешь сказать правду». Власти организовали ему детектор лжи в июле 1964 года. Результаты не позволяют сделать никаких определенных выводов.

Он начал слышать голоса. Слышит крики одного из своих братьев, которого люди поджигают за стенами тюрьмы.

Он считает, что его братьев и сестер убьют из-за того, что он сделал.

Он считает, что люди искажают его слова сразу, как только слышат. Они делают вид, будто все правильно услышали, а на самом деле меняют смысл, как хотят.

Он считает, что в Америке евреев загоняют в машину смерти и уничтожают в огромных количествах.

Ему отводят не ту роль, или же навязывают чужую – например, роль Освальда. Теперь они соучастники преступления. Они повязаны навсегда.

Адвокаты удаляются, и заходят, пританцовывая, врачи. Рак распространяется. Он чует это по рукам тех, кто его обследует. Джек Руби читает свои телеграммы.

Понимает ли кто-нибудь всю глубину его отчаяния, нескончаемую муку бестолковой жизни, начиная с беззубой Фанни Рубинштейн [28]на Рузвельт-роуд, которая кричит по ночам, начиная с самых первых конфликтов, какие он помнит: прогульщик, живущий на попечении штата, в чужих семьях, начиная с первого удара, с шока от понимания, каково это – быть ничтожеством, осознавать свою ничтожность, каково это, когда изо дня в день, год за годом тебе вдалбливают, что ты никто?

Вы не понимаете меня, Верховный судья Уоррен.

Он начинает сливаться с Освальдом. Не видит разницы между ними. Он знает наверняка только одно – не хватает какой-то детали, слова, которое вычеркнули полностью. Джек Руби перестал быть человеком, который застрелил убийцу президента. Он – тот, кто убил президента.

Вот почему евреев заталкивают в машины смерти. Все из-за него. Такова мощь и движущая сила эмоций толпы.

Теперь Освальд в нем. Невозможно бороться со знанием того, чем он стал. Мировая истина отнимает все силы. Он опускает голову и бьется о бетонную стену.

И Николас Брэнч изучает отчеты психиатров. Читает до ночи. Засыпает в кресле. Временами кажется, что он больше не может. Опускаются руки, ощущение мертвых почти парализует. Мертвые у него в комнате. И фотографии мертвых оглушают скорбью его разум. Разум старого человека. Но он не сдается, продолжает работу, пишет свои заметки. Он знает, что ему не выбраться. Это дело будет преследовать его до самого конца. Конечно же, им всегда было известно об этом. Потому они и создали для него эту комнату, комнату, в которой стареют, комнату истории и снов.


Воскресный вечер. Берил Парментер смотрела телевизор в своем маленьком доме в Джорджтауне. Повторяли запись выстрелов.

Снова и снова. Экран заполняют широкоплечие мужчины в шляпах, окружают Освальда, голова у того непокрыта, лицо белое на ярком свету, только темный левый глаз тускло блестит. В кадре появляется Джек Руби, неуклюжий и сгорбленный. Его рука – светлое пятно вокруг револьвера. Изображение дергается. Удивление и боль на лице Освальда выделяют его из окружающей компании. Он один, уже где-то далеко, единственный, кто знает, что случилось. Холодный миг неподвижности после выстрела. Затем все разлетается.

Она не хотела, чтобы эти люди попали к ней в дом.

Камера фиксирует не все. Кажется, будто не хватает кадров, каких-то уровней информации. Как бы ни был прост и короток выстрел, он слишком насыщен, слишком запутан в наглых энергиях. Каждый раз становятся видны новые подробности. На этот раз она заметила, что в нагрудном кармане у Джека Руби лежат очки в темной оправе. Освальд умирает неизменным.

Почему запись все время повторяют, снова и снова? Они думают, что если прокрутят пленку тысячу раз, Освальд исчезнет навсегда? Она хорошо понимала, о чем думал Руби. Он хотел стереть с лица земли этого человечка. Хотел убрать его. Не хотел его видеть, слышать о нем, вспоминать о нем. Как и все мы, Джек. Мы тоже хотели, чтобы его не было. И вот его нет, но легче нам не стало.

Берил восхищалась президентом Кеннеди. Она даже чувствовала, будто сама лично немного участвовала в его восхождении, своего рода шкурный интерес, поскольку семья Кеннеди какое-то время жила в кирпичном доме на Н-стрит, фактически за углом, когда Джек был сенатором. Она хотела ощутить удовлетворение от гибели Освальда, будто свершилось некое возмездие. Но эта запись только усиливала и продлевала кошмар. Кошмар из кошмаров.

Она не хотела видеть этих людей. Но чувствовала себя морально обязанной смотреть дальше. Они показывали, она смотрела. Только убавила звук, потому что от голосов репортеров хотелось плакать.

Она плакала все выходные, плакала и смотрела. Не могла избавиться от ощущения, что ее обнаружили. Эти вооруженные люди в шляпах проникли в ее дом. Картинки из другого мира. Они нашли ее, заставили смотреть, и это совсем не похоже на газетные вырезки, которые она рассылает друзьям. Она чувствовала, как это насилие выплескивается, снова и снова, мужчины в темных шляпах, в серых шляпах с темными лентами, в бежевых «стетсонах», в белых фуражках с кокардами и блестящими козырьками. Вон тот человечек без шляпы сказал «Ох» или «Нет».

Спустя несколько часов кошмар стал механическим. Они продолжали мучить запись, прогоняя тени через аппарат. Этот процесс выкачивал жизнь из людей на экране, запирал их в кадре. Стало казаться, что они находятся вне времени, все одинаково мертвы.

Ларри сидел в погребе и составлял каталог вин.

Она снова заплакала. Ей хотелось выбраться из комнаты. Но что-то удерживало. Возможно, Освальд. Было что-то в лице Освальда, взгляд в объектив камеры перед тем, как в него выстрелили. Этот взгляд помещал его среди телезрителей, среди нас всех, сидящих дома без сна. Этот взгляд – способ поведать нам, что он знает, кто мы и что чувствуем, что он перенес наше восприятие и толкование в свое ощущение этого преступления. Что-то было в этом взгляде, некое скрытое сообщение, очень краткое, но глубоко проникающее, некая связь, едва не стертая вспышкой, она говорит нам, что он вне происходящего, и смотрит вместе с нами. Вот что не давало Берил выйти из комнаты, а еще ощущение, что прятаться – это трусость.

На документальной пленке он комментирует ситуацию с самого начала съемок. Затем в него стреляют, снова и снова, и в его взгляде появляется другой уровень знания. Но мы уже стали частью его смерти.

Запись крутили до утра. Берил сидела в комнате и смотрела. Телефон зазвонил в двадцатый раз. Она не пошевелилась. Лицо Освальда исказилось от боли. Она не отвечала на звонки в эти особенно холодные выходные.


ОН ЛАААА | Весы | 25   ноября