home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



26 апреля

Карманный мусор. Уин Эверетт работал, продумывая общие черты, целую жизнь. Он вылепит снайпера из обычных замусоленных листков, из содержимого бумажника. Парментер придумает, как достать бланки документов в Отделе документации. Мэкки найдет прототип для персонажа, которого создает Эверетт. Нужно имя, лицо, телесная форма для претворения вымысла в жизнь. Эверетт решил, что одна фигура будет выделяться немного отчетливее остальных: человек, на котором могло бы сосредоточиться следствие, человек, которого вычислят и, возможно, арестуют. Три или четыре снайпера исчезнут, оставив лишь скудные следы своего участия в деле. Все испаноговорящие – мексиканцы, панамцы, которых тренировали на Кубе специально для этой миссии. И еще одна фигура, чуть более четкий образ, может, человек, брошенный в снайперском укрытии, чтобы выпутывался сам, чтобы его вычислили, нашли, а возможно, и убили люди из Секретной Службы, ФБР или местной полиции. Все, что потребуется по протоколу. Такой вот человек, меткий стрелок, практически безымянный, о котором почти ничего не известно, который проявляется лишь при сомнительных обстоятельствах и вновь исчезает, был арестован за некий акт насилия и снова отпущен в свободное плавание, проявляться и исчезать. Мэкки разыщет такого человека для Эверетта. Нужны отпечатки пальцев, образец почерка, фотография. Мэкки также найдет остальных снайперов. Мы не убьем президента. Мы промажем. Нам нужен эффектный промах.

Уин в одиночестве сидел на крыльце. На плетеном столике стоял стакан с лимонадом. В кадках, оконных ящиках и горшках на ступенях зеленели растения. Вдоль кирпичной дорожки росла декоративная травка. Он ждал Мэри Фрэнсис.

Из всех городов, где можно совершить покушение, выбор со всей очевидностью падал на Майами. Сотни эмигрантских группировок жили здесь, устраивали заговоры и пререкались, ждали новой возможности – movimientos, juntas, uniones. Уин представил, как весть разлетится по району, по старинным притонам эмигрантов, отелю «Ла Модерне», кабинетам руководства «Френте». Майами отзовется с энтузиазмом. Это город незаживших ран, взрывной политической ситуации и бурных чувств. Именно эта взрывоопасность, этот кубинский свет и жар убеждали Уина сохранить план в тайне от лидеров антикастровской оппозиции.

Кеннеди посетил Майами четыре месяца назад, чтобы принять флаг бригады от людей, переживших вторжение, – многих только что выкупили из кубинских тюрем. Эта эмоциональная чистка была необходима. Поражение теперь признали официально, сорок тысяч человек почтили память павших на футбольном стадионе, все ранее запрещенные материалы реконвертированными волнами транслировались в «Телевижнлэнд», где Эверетт их просматривал. Он с уважением отнесся к поездке президента в Майами. Его удивило и тронуло, когда жена президента заговорила с членами отряда по-испански. Но церемония не оживила общего дела, истовой преданности свободной Гаване. Сейчас он воспринимал произошедшее как обычную рекламную акцию, блестящие картинки, наложенные на каждое действие правительства.

Подъехала машина, и он сошел вниз по ступеням, чтобы помочь Мэри Фрэнсис занести в дом продукты. Подхватил тяжелые сумки. Подул восточный ветер, воздух вдруг наполнился предчувствием дождя. Он увидел себя со стороны: простой человек занимается повседневными делами на тихой улочке и не боится, что за ним следят.

Уин стоял в кладовке, жена передавала ему покупки. Лампочка перегорела, он складывал все на полки в полумраке. Слабый запах плесени, прохлада маленькой комнаты, знакомые надписи на банках и ящиках – он ощутил себя престарелым усталым ребенком, человеком, которому позволили пережить заново самые простые и значимые минуты, те, что оставляют зарубки на сердце – не память о конкретной боли, но лишь метки самого времени, несущего тяжесть утрат. Он постарался запомнить, что лампочка перегорела, и нужно заменить ее. Слушал, как сотрясается небо, вспоминал грозы своего детства – тогда он жил в деревне, мальчик, старавшийся не показывать, что он умнее старших братьев, – и наблюдал, как меняется освещение, а пейзаж становится суровым и торжественным. Все разбегалось в панике. Страх из воздуха проникал в предметы и детские души. Так надвигаются эти дымчатые грозы. Он обычно прятался в кладовку и считал до пятидесяти – тогда гром прекращался.

– Мне нужно забрать Сюзанну.

– Я здесь все доделаю, – сказал он.

– У тебя сегодня нет занятий?

– Отменили.

– Я хочу зайти в «Пенни», кое-что купить.

– Нам всем нужно в «Пенни».

– Да нет, просто пару вещей, которые я и так собиралась покупать. Мы ненадолго.

– «Пенни» – наш общий дом.

– Лампочки лежат на задней лестнице.

– Она читает мои мысли. Она все помнит за меня.

– Я ненадолго, – сказала она.

Парментер предупредит заранее, если Дж. Ф.К. вознамерится вернуться в Майами. Рано или поздно президент выберется из норы со свитой сопровождающих, охранников, подхалимов и репортеров в город, на улицы, и станет уязвимым. Эверетт хотел подождать с Майами год. Там смысл покушения будет наиболее ясным, станет очевидно, что это долгосрочный проект, с навесной траекторией, телескопический, и никакой бессмысленной людской неразберихи, которую создал бы маньяк, выскочивший из толпы с фамильным пистолетом.

Он проводил Мэри Фрэнсис до двери.

План можно будет счесть удачным, только если при вскрытии глубинных слоев выявятся замыслы ЦРУ, – в некоторых случаях его собственные замыслы, – связанные с убийством Фиделя Кастро. Этот маленький сюрприз он приберегал под конец. Его личный вклад для сведущих. Пусть увидят, что происходит в залах заседаний и угловых кабинетах. Карманный мусор, имущество снайпера, обходные пути и темные переулки должны дать следователям понять, что Кеннеди хотел смерти Кастро, что планы были разработаны и одобрены на высшем уровне, запущены в действие, и что Фидель или его верховные советники решили поквитаться за это. В этом и состоял основной подтекст и нравственный урок плана Уина Эверетта.


Двое мужчин, сидевшие за столиком в ресторане «Оксиденталь», внешне походили друг на друга. Оба выше среднего роста, в дорогой одежде, крепкие, атлетически сложенные, оба явно чувствовали себя как дома здесь, на арене клана Кеннеди, в столице, что живет по меркам своего рода мужественности, уверенности, надежды и берет на себя смелость рисковать по максимуму.

Манера речи Лоренса Парментера, который был, вероятно, лет на пять помоложе собеседника, выдавала в нем образованного жителя восточного побережья: он слегка растягивал гласные, как бы с иронией любуясь собой.

Его собеседник, Джордж де Мореншильдт, живший сейчас в Далласе, говорил по-английски с изысканным иностранным акцентом. Он был отнюдь не прочь казаться истинным европейцем. Каковым, в сущности, и являлся. Обаятельный жизнелюб, свободно владевший русским, английским, французским, испанским, может быть, также и того, или на чем говорят у них в Того (Парментер знал, что он побывал там в 1958 году, выдавая себя за филателиста). Ларри нравился этот человек. Они были знакомы не первый год, и он знал, что Управление тщательно допрашивало Джорджа после нескольких его зарубежных поездок. Но хотя их деловые интересы пару раз пересекались, он не мог точно сказать, чем же Джордж занимается.

– Потом в мае я еду на Гаити, – сказал де Мореншильдт.

– Можно один вопрос?

– Спрашивай, конечно. Я еду искать нефть для гаитянцев. Взамен они дают мне плантацию агавы в концессию.

– А агаву им не нужно помогать разыскивать?

– Она вроде бы растет над землей.

Оба сдержали смешок.

– Какие интересные места тебе достаются, Джордж.

И они рассмеялись, вспомнив один и тот же случай. Как-то Парментер зашел в стоматологическую клинику в захолустном городке рядом с воздушной базой ЦРУ на юго-западе Гватемалы, где кубинские летчики и американские инструкторы репетировали действия в заливе Свиней. В убогой приемной сидел не кто иной, как Джорджде Мореншильдт, в рубашке с крокодильчиком и хлопчатобумажных шортах. Также известный как Ежи Сергиуш фон Мореншильдт. По его словам, он совершал пеший поход по Центральной Америке.

– Все это кончилось ужасно, – сказал Джордж, – если, конечно, вообще кончилось.

– Думаю, кончилось.

– Правительство продолжает запугивать Кастро. Это нелепо и бессмысленно. Я скажу больше. Все правительство сгрудилось вокруг тлеющего костра маленькой коммунистической Кубы. Это отчасти шутка, Ларри, и я знаю, по какую сторону кубинской баррикады ты находишься. Разумеется, это твоя работа, и я ее уважаю.

– Это быламоя работа. Сейчас я занимаюсь исключительно поддержкой.

– Хотелось бы верить, что у правительства больше нет видов на Кубу.

– Поверь, Джордж. По итогам ракетного кризиса стало понятно, что на Кубу мы вторгаться не станем. У Кеннеди была возможность избавиться от Кастро, а получилось, что он обеспечил ему работу. Заинтересованности нет ни у кого. Обязательств по этому вопросу абсолютно никаких. Страстная и всецелая преданность делу Кубы сменилась правительством на полную отчужденность и равнодушие, и, черт возьми, за рекордно короткий срок.

– Это болезнь Америки, – мягко улыбнулся Джордж.

Де Мореншильдт по образованию был инженером-нефтяником, но не слишком много времени уделял своей профессии. Он был женат в четвертый раз, насколько знал Ларри, и все его жены происходили из богатых семей. Но эти браки не объясняли открытого сотрудничества с нацистами во время Второй мировой войны, очевидных связей с польской и французской разведками, изгнания из Мексики, явных прокоммунистических симпатий, когда он учился в Техасском университете, советских контактов в Венесуэле, неувязок в официальной биографии, поездок в Западную Африку, Центральную Америку, Югославию и на Кубу.

Джорджа не раз задерживали и даже стреляли в него за то, что он зарисовывал береговые военные сооружения в стратегически важных районах.

Но он был знаком с Джеки Кеннеди, или с ее родителями, или с кем-то из их семьи и, когда бывал в Нью-Йорке, посещал «Теннисный клуб». Кроме того, у него было формальное право именоваться бароном. Обаяние Джорджа состояло еще и в том, что его прошлое постоянно видоизменялось.

– Когда ты уезжаешь из Вашингтона?

– Завтра лечу в Нью-Йорк, потом обратно в Даллас.

– Я думал, Даллас – вотчина Уокера, – сказал Ларри. – Кто палит по генералу?

– Он полнейший дегенерат и фашист, этот Уокер. Весьма опасен, со своим расизмом и антикастровскими крестовыми походами. Вот что я на самом деле думаю о Кубе. Она пробуждает в американцах худшую одержимость. Это генерал, которого отстранили от должности за то, что он проповедовал ультраправые идеи. Он проводит в Миссисипи расистскую кампанию, его сажают в психушку, он обосновывается в Далласе, где мы каждый день видим в газетах этот его бред про общество Джона Бёрча и его кубинские тирады. Ненависть чистой воды, Ларри. Два человека в Миссисипи погибли из-за уокеровских провокаций. Он просто-напросто Гитлер районного масштаба.

– Такое впечатление, будто ты и сам не прочь в него пальнуть.

– Говорю тебе, не отказался бы. На самом деле я, кажется, догадываюсь, кто пытался его убить.

Официант нырнул за упавшей ложкой.

– Мальчик из Далласа, мой знакомый, – продолжил Джордж. – То есть это я так говорю – «мальчик». Ему где-то двадцать два – двадцать три. Теперь, когда мне уже за пятьдесят, они все кажутся мальчиками и девочками. Если, конечно, мальчики не кажутся девочками и наоборот.

– С чего бы ему интересоваться Уокером?

– Ответ простой: из-за политики. Он был морским пехотинцем, и что, думаешь, сделал в 1959 году? Сбежал в Советский Союз. Его послали на завод в Минске. Разумеется, он разочаровался и вернулся обратно. Естественно, Управление в нем заинтересовано. Контактные лица попросили меня поговорить с мальчиком.

– Дружеский разбор полета.

– Именно. Я должен был по-отечески войти в доверие. Выяснить, что он видел, слышал, нюхал и пробовал на вкус. Вскорости мы друг другу понравились. Возможно, как раз мои чувства к генералу Уокеру и стали поводом к тому, что Ли в него выстрелил.

– Но ты не вполне уверен.

– Не вполне.

– Он не признался, что сделал это.

– Он ни в чем не признался. Но были указания, определенные знаки, некий дух, понимаешь? Плюс любопытная фотография, которую он мне прислал. Мне искренне жаль, что он промахнулся.

Они снова принялись за еду, за свой обед. Снова проявились голоса и шум: бурный поток новостей, цивилизованный ажиотаж Джордж сказал что-то очень к месту о вине, наливая его в рюмку-тюльпан на высокой ножке. К какому-то столику спешила привлекательная женщина, всем своим видом выражая радостное неудовольствие – после этих пробок на дороге и личных неурядиц наконец-то тихий островок роскоши. Порой Ларри казалось, что обед в превосходном ресторане – кульминация жизни западного человека.

– Ты говорил о политике, – сказал он. – Насколько левых убеждений этот твой юный друг?

– Есть политика, есть эмоции, и есть психология. Я неплохо его знаю, но было бы не вполне честно сказать, что я могу дать ему определение, четко обозначить. Он может быть преданным марксистом, истинным верующим. А может в это играть. Абсолютно достоверно одно – он беден, ужасающе, жестоко беден. Как там говорится?

– Гол как сокол.

– Именно. Он женат на чудесной милой девушке. Честное слово, Ларри, она из этих несовершенных русских красавиц. Невинная и хрупкая. Говорит на прекрасном исконно-русском языке. Не советском, понимаешь? Ее дядя – полковник МВД.

Ларри невольно рассмеялся. Слишком уж это курьезно. Забавно – вот подходяще слово. Вокруг одни призраки или простофили, сущие находки, двойники, тайные агенты, посредники или дезертиры, или же их родственники. Всех объединяет одно масштабное совпадение, круговая порука слухов, подозрений и тайных желаний. Джордж тоже смеялся. Приятный мягкий рокочущий смех. Они смотрели друг на друга и смеялись. Смеялись над тем, как забавна жизнь, как прекрасны и отвратительны дела человеческие, как хороши еда, выпивка и обслуживание, над тем, как рушатся карьеры, над всем этим созревшим нарывом безумия и сожалений. Ларри чувствовал себя сытым и полным энергии, слегка навеселе – все как и положено. С ними поздоровался посол Гондураса. Кто-то из «Пемекса» остановился и рассказал непотребный анекдот. Чудесный обед. Все великолепно, прекрасно, забавно, как и должно быть.

До Лэнгли Парментер доехал служебным автобусом Управления. Затем написал докладную записку в Отдел Безопасности, требуя срочно проверить Джорджа де Мореншильдта. Где-то в комнате, полной теорий, в одной из записных книжек или папок у Николаса Брэнча лежал список мертвых. Распечатка имен свидетелей, информаторов, людей, так или иначе связанных с Ли X. Освальдом или с Джеком Руби, причем все эти смерти были удобны, что наводило на размышления. В 1979 году собранный Конгрессом комитет постановил, что смертность среди людей, так или иначе связанных с событиями 22 ноября, не выходит за рамки среднестатистической. Брэнч расценивает это как факт теории вероятности. Его задача – написать историю, а не исследование различных типов паранойи. Здесь бесконечно много поводов для размышления. Брэнч это признает. Причины смерти – особый язык. Убит выстрелом в голову сзади. Перерезали горло. Застрелен в полицейском участке. Застрелен в мотеле. Застрелена мужем через месяц после свадьбы. Повесился на подштанниках в тюремной камере. Убит приемом карате. Такова неоновая эпопея субботнего вечера. И Брэнчу хочется верить, что это все. И без того хватает загадок в известных нам фактах, хватает заговоров, совпадений, не вяжущихся друг с другом концов, тупиков, множественных интерпретаций. Нет необходимости, считает он, изобретать грандиозный искусный план, замысел, безупречно продуманный в дюжине различных направлений.

И все же случаи перекликаются, ведь так? Большей частью это безымянные трупы. Экзотические танцовщицы, таксисты, продавщицы папирос, потрепанного вида адвокаты с перхотью на лацканах. Но с годами эта волна насилия добралась и до остальных, и с каждой новой серией несчастных случаев Брэнч видит, как очередное убийство проливает мощный и долго не меркнущий свет на структуры и связи, проявляя, что тот человек был знаком с этим, а эта смерть произошла на удивление близко к той.

Джордж де Мореншильдт, человек неопределенной национальности, воплощающий собой частичную лояльность или отсутствие необходимости в таковой, человек, подружившийся с Освальдом, умер в марте 1977 года в Палм-Бич от выстрела в рот из дробовика двадцатого калибра. Расценили как самоубийство.

Неделей позже в Майами-Бич полиция нашла тело Карлоса Прио Сокарраса, бывшего президента Кубы, миллионера, занимающегося контрабандой оружия; по мнению информатора, он был связан с Джеком Руби. Убитый сидел в кресле, рядом лежал пистолет. Расценили как самоубийство.

Дэвид Уильям Ферри, профессиональный летчик, проводил любительские исследования рака, активный противник Кастро, найден мертвым у себя дома в Новом Орлеане в феврале 1967 года, через пять дней после того, как пресса связала его имя с убийством президента. Следователь утверждает, что он умер естественной смертью, но не всем ясно, каким образом Ферри удалось во время кровоизлияния в мозг напечатать на машинке прощальную записку другу. («Итак, я умираю в одиночестве, никому не нужный».) Среди его вещей обнаружили три бланка паспорта, стофунтовую бомбу, множество винтовок, штыков и сигнальных ракетниц, исчерпывающую библиотеку книг и прочих печатных материалов об убийстве Кеннеди, доступных на тот момент.

Эладио дель Балле, друг Дэвида Ферри и глава «Комитета Свободной Кубы», был найден мертвым в машине в тот же день в Майами, убит несколькими выстрелами в упор, стреляли в грудь, голова разрублена топором. По делу никто не арестован.

Стопки документов повсюду. В распоряжении Брэнча отчеты об убийствах и диаграммы вскрытий. У него есть результаты спектрографического исследования осколков пуль. Есть отчеты консультантов-акустиков и экспертов по анализу пятен. Он сам изучает пятна, горбится над фотографиями, сделанными на Дили-Плаза случайными людьми, которые просто пришли посмотреть, как глава государства торжественно проедет мимо. У него есть лупа. Есть подробная карта траекторий взгляда фотографов.

Куратор присылает расшифровки стенограмм закрытых слушаний комитета. Он доставляет документы, обнародованные по Акту о свободе информации, другие документы, изъятые у обычных следователей или подвергшиеся серьезной цензуре. Он все время присылает новые книги, в каждой – блестящие теории, вполне доказуемые, достоверные. Это комната теорий, комната, в которой стареют. И Брэнч думает, не отчаяться ли ему, ведь завершения пока не предвидится.

Здесь также бумаги ФБР об убийстве, сто двадцать пять тысяч страниц, страх и горе, которым нет конца. Куратор присылает новые материалы о пребывании Освальда в России, собранные дезертиром из КГБ (далеко не первым дезертиром, предлагающим свою версию развития событий). Вот новый материал об Эверетте и Парментере, о Районе Бенитесе, Фрэнке Васкесе. Данные просачиваются сквозь годы. Вода капает в его черепную коробку. Вот Кэмп-стрит, 544, в Новом Орлеане, самый скандально известный адрес в хрониках убийства. Здание давно снесли, на его месте теперь новый торговый комплекс. Куратор присылает свежие фотографии, и Брэнч понимает, что должен изучить их, хотя они не относятся к делу напрямую. Здесь гранитные скамейки, кирпичные дорожки, явно субсидированная скульптура под названием «Извне».

Брэнч должен изучить все. Он слишком глубоко завяз в этом деле, чтоб быть разборчивым.

Он сидит с пледом на коленях и волнуется. Дело в том. что он пока не так уж много написал. У него масса частично перекрывающих друг друга заметок в трехфутовых сугробах, все эти годы он делал заметки. Но готового текста крайне мало. Невозможно остановить поток информации. Она продолжает поступать. Теории, которые необходимо оценить, жизни, которые нужно обдумать и оплакать. Никто из ЦРУ не требовал отчета в процессе работы. Ни главы, ни страницы, ни единого слова. Брэнч работает уже со вторым куратором, с шестым ДЦР. С 1973 года, когда он принялся за работу, на посту директора сменились Шлезингер, Колби, Буш, Тернер, Кэйси и Уэбстер. Брэнч не знает, сообщил ли кто-нибудь этим людям, что какой-то человек пишет секретную историю убийства президента. Быть может, о нем и не знает никто, кроме куратора и еще двух-трех людей в Собрании материалов по истории разведки в библиотеке ЦРУ. Быть может, эту историю вообще никогда никто не прочтет.


Т. Дж. Мэкки стоял напротив обшарпанного трехэтажного здания, где располагалось детективное агентство Гая Банистера, на другой стороне улицы. Он был в темных очках и спортивной рубашке, которая плотно облегала тело, светло-каштановые волосы коротко острижены. Он непроизвольно сжимал и разжимал правый кулак. Между большим и указательным пальцами синела наколка в виде птицы, и когда он разжимал кулак, птица раскрывала голубые крылья.

Он следил за женщиной на Кэмп-стрит – пугливой пожилой бродяжкой в длинном пальто и белых носках до щиколотки, одной из потерявшихся в Новом Орлеане этой нелегкой весной 1963 года, уже слишком жаркой, тяжелой и влажной. Ему было интересно, как менялся темп ее походки. Она замедляла шаг, пропуская людей вперед. Настороженно пригнувшись, двигалась вдоль стены дома 544 и делала знаки прохожим, чтобы они проходили дальше. Она хотела, чтобы ее все обогнали и находились бы на виду.

Мэкки это позабавило. Он пробыл в городе больше недели и видел много нервных пьянчужек, но никого с таким параноидальным остроумием не попадалось.

Вокруг располагались товарные склады, кофеобжарочные фабрики, дешевые отели. Над своеобразным входом в дом 544, теперь заложенным кирпичом, можно было различить надпись «Дом портовых грузчиков». Он пересек улицу и вошел в здание. Контора «Гай Банистер и партнеры» располагалась на втором этаже. Банистер, крепкий суровый мужчина лет шестидесяти, сидел за столом. Двадцать лет в ФБР. исполняющий обязанности главы полицейского управления Нового Орлеана, член Общества Джона Бёрча и «Минитменов». Когда вошел Мэкки, он открыл нижний ящик стола. Приглашение выпить. Ти-Джей жестом отказался и придвинул к себе стул.

– Ты не хочешь со мной пить. Ты даже не говоришь, где остановился, черт побери.

– Я завтра уезжаю.

– Куда?

– На Ферму.

– Ничего не скажешь, здорово: учить парней из Свартмора, как ломать шеи китайцам.

– Это задание.

– Это, блядь, позорище для таких, как ты, Ти-Джей, ведь ты жизнью рисковал. Этот Кеннеди за многое ответит. Затевает вторжение без нормальной поддержки с воздуха, а расплачиваются, видите ли, активисты движения. Организует облавы на базы боевиков и при этом прекращает поставки оружия.

– Для чего я здесь, по-твоему? У тебя было время, Гай.

– Все не так просто.

– У тебя оружия больше, чем у мексиканской армии.

– Есть свои приоритеты, – сказал Банистер. – Похоже, лето нас ждет непростое.

– Мне понадобятся деньги. Содержание, ежемесячные выплаты, приличное выходное пособие.

– Для скольких людей?

– Скажем так, для нескольких. И может понадобиться летчик.

– Он будет здесь через десять минут.

– Черт.

– Успокойся.

– Только не его.

– Не обращай внимания на внешность и показушный бред, что он несет. Этот сукин сын Ферри – талант. Он может летать на самолете задом наперед. У него первоклассные контакты. Он сотрудничает с адвокатом Кармине Латты. Ездит к Латте домой и возвращается, блядь, с полными вещмешками денег. И все это на благо дела. Может арендовать небольшой самолет, без лишних вопросов и записей. Вот сейчас он подыскивает для меня «Си-47», чтобы вывезти отсюда взрывчатку.

Банистер снова выдвинул ящик стола, достал литровую бутылку «Ранних времен» и потянулся к полке позади себя за кофейными кружками.

– Я посылаю отборные образцы на одну из наших военных баз на островах Флориды, – сказал он. – Винтовочные гранаты, противопехотные мины, динамит, противотанковые орудия, минометные снаряды. Вслушайся: целые бочки напалма.

Мэкки отметил про себя выражение его серебристых глаз. Ярость Банистера в отношении правительства отчасти была реакцией на общественную жизнь как таковую, на людей, блистающих перед объективами фотоаппаратов. Магия Кеннеди, харизма Кеннеди. Его ненависть была соизмерима с этим, обладала физической силой. Именно она поддерживала в нем жизнь, несмотря на крушение карьеры, плохое здоровье, вынужденное увольнение. Мэкки на секунду встретился с ним взглядом. Многое выражалось в этих глазах: воспоминания, огорчения, утраченная Куба, грядущая Куба – настолько плотен был этот миг, столь полон ассоциаций, глубокого понимания, власти невысказанного, что Ти-Джей отвел взгляд. Слишком много общих помыслов они лелеяли.

– Где ты достал все это железо?

– В лесном бункере. Вставили ключ в замок – и пожалуйста.

– Кто его устроил? – спросил Мэкки.

– Тайный склад оружия ЦРУ. Все, что так и не использовали в заливе Свиней. О чем ты, полагаю, знаешь.

– Я в последнее время не так уж много знаю.

– Завербованные поступают к нам все время. Ждут нового нападения на Фиделя. Мы тренируем их в лагере неподалеку. До сих пор все шло гладко, тьфу-блядь-тьфу, чтоб не сглазить, я лично присматривал и разрабатывал все с федералами. Но этот Кеннеди делает против нас все, что может. Ты знаешь, что эмигрантских лидеров заперли в округе Дэйд? Они не могут выехать за его пределы. Он собирается урегулировать отношения с Кастро. Ведет переговоры с Советским Союзом. Они обстряпывают сделку. Кубу отдают коммунистам. За это Москва оставляет Джека в покое на второй срок. Он заинтересован в собственной защите и безопасности и хочет поднять ее уровень, что в общем-то правильно.

Банистер налил бурбона в кружку.

– А что с этим делом в Далласе, – спросил он, – недели две тому назад?

– Стреляли в Уокера.

– Они поймали того негра, который стрелял?

Мэкки уловил хитринку в тоне старшего собеседника. Уокер захватывал пространство в новостях подобно кинозвезде, которую лихорадит от неуверенности в себе. Мэкки представлялось, что если снайпер стреляет в тебя из-за забора, встав на цыпочки, и промазывает – это лучшая взятка за славу определенного рода. Низводит человека до положения случайной мишени какого-нибудь Мистера Магу [4]с ружьем.

– Ну, допустим, я подумаю насчет винтовок.

– С прицелами.

– И что мне с ними делать?

– Держи при себе, – сказал Мэкки.

– О ком мы говорим?

– Держи их в надежном месте и наготове.

– К чему вообще весь разговор? Я должен знать, что мы ничего не скрываем друг от друга.

– Ты и так это знаешь. Поверь мне на слово. Иначе бы я сюда не пришел.

– Только не намекай, что я постарел для некоторых операций. Это моя работа. У таких, как мы, есть только одно дело.

Краска, осыпавшаяся на стол и на пол, стальные канцелярские шкафы, покрытые пылью. В шкафах хранились разведданные Банистера. Он вел досье на людей, добровольно вступивших в антикастровские группировки в этом районе. У него хранились микрофильмы с отчетами о деятельности левых в Луизиане. У него были имена известных коммунистов, материалы ФБР об агентах и сторонниках Кастро. Мэкки видел справочники по тактике для боевиков, старые номера расистского журнала, который издавал Гай. Были папки со сведениями о других организациях, снимавших помещения на Кэмп-стрит, 544, в прошлом и в настоящем, в том числе о Кубинском революционном совете – альянсе антикастровских группировок, собранных ЦРУ при помощи Банистера.

– Таким людям, как мы, приходится сталкиваться с дилеммой. Когда серьезные люди лишены выхода своей энергии. Когда нас отовсюду попросят, неужели мы смиримся со скамейкой на газончике? Жизнь простого законопослушного гражданина не соответствует нашим особым потребностям. – Он радостно засмеялся. – Двадцать с лишним лет работы в Бюро я жил в особом обществе, которое прекрасно удовлетворяло самые важные требования моей натуры. Обмен и хранение секретов, определенная опасность, возможность действовать в горячих точках, наставлять пистолет кому-то в морду. Это зачарованное общество. Если у тебя есть преступные наклонности – нет, я не имею в виду нас с тобой, – то один из способов оставить след – насаждать законы. – Короткий довольный смешок. – Іде кончается моя храбрость и начинается лужа дерьма? Вот что я хочу знать. В самом начале карьеры я участвовал в деле Дилинджера. Враг общества номер один. Знаменитая развязка, одной душной ночью я взял его в Чикаго у выхода из кино, из «Биографа». Во время войны я служил в военно-морской разведке, так же, как и молодой Джек Кеннеди. – Он сделал глоток. – Шпионаж, тайные агенты. Мы изобретаем общество, где всегда война. Закон – понятие растяжимое.

Он отставил кружку с бурбоном в сторону и обшарил стопку газет и папок в поисках сигарет.

– В «Джоне Бёрче» у нас сто тысяч человек, – продолжил он. – Уже не управиться. Потом появляется генерал Тед Уокер, они с преподобным Билли Джеймсом Харгисом разъезжают в сомбреро от побережья к побережью. «Минит-мены» так не подставляются, они держатся ближе к земле. Но их рвению я не доверяю. Они ждут Великого Дня. Прячут боеприпасы в гараже и знают, что Великий День близится. Валят в одну кучу политику и второе пришествие Христа. Я уважаю твои методы, Ти-Джей. Тебе нужно маленькое подразделение, компактное и мобильное. Никаких чертовых списков рассылок. Тебе не нужны теории и дискуссии. Только действие. Два-три человека, занимающиеся серьезным делом.

Вошел Дэвид Ферри в панаме, которая была ему явно мала, и рубашке с обвисшим воротом. Мэкки, который видел его только раз, показалось, что Ферри выглядит так, будто не оправдал доверия общества и теперь горько кается. (Банистер утверждал, что он священник-расстрига.) Он вяло прошаркал в комнату, шлепая мокасинами, и сразу обратился к Бани стеру:

– Лучше не пить в это время суток.

– Что у нас на складе?

Ферри взглянул на Ти-Джея.

– Несколько старых, очень старых «спрингфилдов». Тридцать шестых. Старых, понятно, да? Есть «М-1», целая куча югославских маузеров с русской маркировкой, если вам это о чем-то говорит. Несколько «М-4» у Лакомба. Я только вчера расстрелял целую обойму.

– Где у нас прицелы? – спросил Банистер.

– Большая часть оптики и стекол сейчас в лагере. Здесь у нас хранятся сверхдлинные оптические прицелы. Конечно, все зависит от того, в кого стрелять. Для крупной волосатой дичи, вроде Фиделя, потребуется широкий угол зрения, потому что он все время движется. Честно говоря, раньше Кастро мне втайне нравился. Правда, недолго. Я хотел сражаться на его стороне.

Он говорил недоверчивым шепотком: казалось, странные повороты собственной судьбы вызывали у него бесконечное удивление. Даже лицо его было недоверчивым: высоко поднятые брови застыли над тусклыми глазами. Его слова трудно было воспринимать отдельно от жуткой внешности, и, по всей видимости, самому Ферри тоже.

– Где у границы ты посадил бы небольшой самолет? – спросил Мэкки. – Представь, что тебе срочно нужно бежать из дома.

– Я полетел бы к Матаморосу. Под Браунсвиллем. Там есть поле. Если хотите подальше в Мексику, можно поиграть в классики на высохших озерах. Минуя населенные пункты.

– Только без обид. Сколько тебе лет?

– Сорок пять. Лучший возраст для астронавта. Я – обратная сторона Джона Гленна. Здоровье отменное, если не считать рака, который гложет мой мозг.

– Ты умрешь насильственной смертью, – сказал Банистер.

– Хотелось бы верить.

– Ты подавишься начо.

– Я говорю по-испански, – ответил Ферри, изумляясь сказанному.

Он прошел в заднюю комнатенку, где сидела Дельфина Робертс и составляла один из тех списков, для которых на фирме постоянно собирали материал. Дельфина, дама средних лет с пышными волосами, уложенными лаком, американка до мозга костей, секретарша и помощница Банистера.

– И эти чулки, как утверждалось, рваться не должны.

– Всегда что-то утверждается. Но на деле выходит иначе. Такова природа бытия.

– Знаю. Ты учил философию, это оттуда.

– Ты обедала?

– Я опять сижу на «Метрекале». [5]

– Куда тебе еще худеть, Дельфина?

Он включил маленький телевизор.

– Как думаешь, с чего бы негру захотелось стать коммунистом? – спросила она, ведя пальцем вниз по списку. – Они же и так цветные. Зачем добавлять еще и красного?

– Хочешь сказать, не надо жадничать?

– Просто им и так хватает проблем. Кроме того, если ты цветной, то уже не можешь быть кем-то еще.

Она сидела у окна за письменным столом с покрытием из формайки. Дыру в оконной сетке прикрывала картонка от рубашки.

– На прошлой неделе я приценился к одному бомбоубежищу, – сказал Ферри.

– В общем-то я боюсь не бомб с неба. Ядерный кризис начался и кончился. Я боюсь, что однажды тихим утром появятся войска, армии высадятся на берегу, из облаков посыплются парашютисты. Гаю доложили, что Красный Китай собирает войска в Нижней Калифорнии.

– У меня свои причуды, Дельфина. Мне нужно больше, чем просто армия.

Они смотрели сериал «Пока вращается земля». Ферри сидел на складном стуле, скрестив ноги. Снял шляпу и положил на правое колено.

– Вот мне интересно, зачем Дельфина каждый день ходит в эту крысоловку? Такая женщина, с ее-то образованием и прочим. Есть чудесный дом на Колизеум-стрит. Занималась бы, скажем, социальными любезностями. Те же «Дочери американской революции».

– Здесь настоящая работа на благо нации. Что бы я делала в городском совете или женской группе? Гай Банистер – в авангарде событий страны: пока он непосредственно наносит удар. Вербует, тренирует, собирает информацию. Я чувствую, что здесь могу вносить вклад в общее дело, а если бы работала в комитете или где-нибудь еще, то не могла бы.

Она посмотрела на выцветший рыжий парик Ферри, который напоминал растрепанную паклю. Задержала взгляд на крутом лбу, орлином носу, почти римском профиле, который почему-то восхищал, несмотря на огромные уши – клоунскую черту внешности. На самом деле она видела этот профиль еще до знакомства с Ферри. У Банистера в папках было фото. На память о двух арестах 1961 года в округе Джефферсон, за действие, которое официально определили как «преступление против природы».

Они смотрели телевизор.

– Дэйв, во что ты веришь?

– Во все. Прежде всего, в свою смерть.

– Ты стремишься к ней?

– Я ее чувствую. Я ходячая реклама рака.

– Но ты так просто об этом говоришь.

– А что мне остается? – спросил он.

На экране две женщины пили кофе и вели неспешный разговор, медленно и размеренно жестикулируя; во время торжественных пауз дамы обменивались обиженными и сердитыми взглядами. Дельфина вернулась к работе, стараясь за шумом телевизора расслышать голоса в соседней комнате, далекий гул приватной беседы, определивший рамки ее рабочего дня.

– Почему у гомосексуалистов пристрастие к мыльным операм? – с отсутствующим видом спросил Ферри. – Потому что у нас яркая жизнь.

Дельфина согнулась от вульгарного хохота. Она упала на стол, держась руками за края, и сотрясалась от непомерного веселья. Дэвид Ферри удивился. Он и не думал, что пошутил. Ему казалось, что это меланхоличное, печально-философское высказывание, незначительная реплика бесцельного дня. Дельфина не впервые так откровенно реагировала на его слова. Она считала, что даже самые безобидные его шутки скандальны по определению. Ее смех был двух видов. Непристойно-вульгарный и бурный, как того требовало общепринятое отношение к сексуальной ориентации Ферри и ее собственное восприятие неких анальных верований, служивших материалом для его шуток. И для Банистера – более мягкий грудной смех, в котором звучало понимание, желание подчиниться, легкий шепот заговорщицкой близости – смех, по которому невозможно не понять, что она его любовница.

– Это не сам Кеннеди, – говорил Банистер за дверью, – а то, что видят в нем люди. Блестящая картинка, которую нам постоянно показывают. Он действительно блистает на большинстве фотографий. Предполагается, что мы верим: он – герой нашего времени. Вы когда-нибудь видели, чтобы человек так торопился стать великим? Он считает, что может изменить наше общество. Пытается спроектировать некий сдвиг. Мы для него недостаточно расторопны. Мы не зрелы, не энергичны, не кончали Гарварда, не путешествуем по миру, не красивы, не удачливы, не остроумны. И эти, блядь, безукоризненно белые зубы. Меня один вид его выводит из себя. Знаешь, как я понимаю его харизму? У него в руках тайны. Те опасные секреты, которые раньше держали подальше от правительства. Заговоры, конспирация, революционные тайны, секреты конца общественного порядка. А теперь ключи к важным секретам в руках правительства. Все опасности в Белом Доме, начиная с ядерного оружия и далее по нисходящей. Что они там замышляют с Кастро? По каким обходным каналам он сотрудничает с Советами? Он снимает трубку, и мир сотрясается. Я ничуть не сомневаюсь, что в правительстве есть течение, посвященное исключительно продвижению коммунистической идеи. Отнимите у этого человека власть секретов – и он превратится в ничто.

Банистер замолчал и подождал, пока Мэкки не посмотрит на него.

– Я искренне верю, что в воздухе носятся силы, принуждающие людей к действию. Назови это историей или необходимостью, как угодно. Что ты сам чувствуешь? Вот к чему я, Ти-Джей. Есть ли в воздухе такое, что ты чувствуешь всем телом, от чего пощипывает кожу, как от теплого пота? Допивай, допивай. Я налью еще.

Взгляд может быть очень красноречив.


Той ночью Мэкки сидел в маленькой комнате через дорогу от фирмы-поставщика хирургических принадлежностей и двух-трех жилых трейлеров. Шансов, что поднимется прохладный ветер, – один из тысячи. Трейлеры стояли за оградами, были завалены строительным мусором и охранялись злыми собаками.

Он сидел у окна в темноте, смазывая слабым лосьоном комариные укусы на лодыжках и тыльной стороне рук. Нелегко будет уснуть без вентилятора в такой жаре, когда над тобой кружатся эти зудящие самки.

Комнату он снимал в районе, где дома и свалки, казалось, порождали друг друга. Каждое утро кукарекал петух – удивительно, ведь до центра всего несколько кварталов.

У каждой комнаты своя музыка. Иногда он ловил себя на том, что в незнакомых комнатах, когда шум транспорта стихает, он сосредоточенно прислушивается к изменениям тональности, нюансам или изъянам фактуры.

Достать оружие через Банистера, по большому счету, менее рискованно и тактически на порядок легче, чем украсть его с Фермы. Ферма – тайный тренировочный пункт ЦРУ в юго-восточной Вирджинии, пятьсот акров леса, известные внешнему миру как военная база Кэмп-Пири. Мэкки обучал стажеров – выпускников колледжей, рвущихся к подпольной карьере, – обращению с легким оружием. Таким образом Управление указало ему место, после того, как он отказался подписать письмо-выговор. Он жил примерно в десяти милях от базы, но во время особых учений обитал вместе с другим инструктором в старых деревянных казармах, разделенных на двухместные комнаты. Они ходили в солдатской рабочей одежде и подолгу играли в кункен, прислушиваясь к тупому громыханию на диверсионном полигоне.

Он смочил пальцы лосьоном и осторожно втер его в места укусов. Те все еще саднили.

Куда бы его ни занесло, везде москиты. Он тренировал повстанцев на Суматре и подразделения десантников, подчиненных ЦРУ, в самых разных захолустьях. Но Мэкки понимал, что Управление – не на всю жизнь. Он мог дождаться, пока его уволят, или уйти, не дожидаясь. Он на своем веку повидал достаточно ухищрений и предательств, видел, как бойцов поощряли, а затем избавлялись от них из политических соображений. ЦРУ не зря называли «Конторой». Его создали, чтобы заглушить голос совести, зов крови, который требовал ответа. Это была единственная известная ему и единственно возможная история войны, и война эта всегда кончалась одним и тем же: людей окутывал дым отвлеченных размышлений.

Жара давила, полночь подрагивала, он слышал сирены с Кэнал-стрит, рык какого-то пьяницы-одиночки. Москит – переносчик инфекции. Он сжал правый кулак. На татуировке был орел, выколотый году этак в 1958-м в темном магазинчике одного из гаванских esquinas del pecado, уголков греха, когда он отвечал за безопасность операции Управления по передаче средств движению мятежного Фиделя Кастро, за три года до вторжения.

У каждой комнаты своя музыка, которая многое может поведать, если умеешь слушать.

Хорошие люди погибли из-за того, что правительство медлило, до конца взвешивая варианты. Мэкки, находившемуся на головном корабле ЦРУ, старом десантном судне, в пятнадцати милях от Блю-Бич, операция показалась сюрреалистической. По мере поступления информации – данные с экранов радара и по радио, световые сигналы двадцатичетырехдюймовых прожекторов эсминца, отраженные от облаков, – он чувствовал: что-то пошло не так. Налицо странные и некорректные данные, совершенное равнодушие, полное иллюзий, обмана, мрачных перспектив.

У одного и того же корабля было два названия.

«Радио Лебедь», размещенное на крохотном островке гуано, передавало бессмысленные шифровки, чтобы склонить вооруженные силы фиделистов к массовому дезертирству. «Мальчик в желтом доме». «Одноглазые рыбы кусаются». Всю ночь бормотал этот одинокий голос.

Водоросли на рекогносцировочных фотографиях оказались коралловыми рифами, препятствовавшими высадке.

Самолеты вылетали с закрашенными опознавательными знаками, и когда летчикам наконец разрешили разведать внутреннюю часть страны, им пришлось ориентироваться подорожным картам «Эссо».

Военно-морские реактивные самолеты, которые должны были соединиться с «Би-26» из Никарагуа, прилетели слишком рано или наоборот слишком поздно, потому что кто-то перепутал часовые пояса.

Радар засек два корабля с боеприпасами, они полным ходом шли по неверному курсу и не отвечали на радиограммы с приказом вернуться.

Директор ЦРУ Аллен Даллес уехал на эти выходные в Пуэрто-Рико и произнес там перед гражданами речь на тему «Бизнесмен-коммунист за границей».

На корабле Мэкки произошел десятиминутный бунт.

«Небо затянуто темными облаками». «Ястреб нападает на заре».

Наконец, второй авианалет отменили.

Он знал, что, по мнению Эвереста, провал был обусловлен более сложными причинами, нежели отмена одной миссии. Общая скудость идей и средств. Но Мэкки настаивал на простой и ясной версии. Гнев и стыд не заглушить этими бесконечными осложнениями.

У него где-то была жена. Оглядываясь назад, понятно, что она – тоже осложнение. Два года учебы после войны, горное дело и металлургия, и жена, которая его поддерживала. Он едва помнил ее лицо. Бледное и одутловатое от выпивки. К тому времени она стала женой полувоенного. Ей нравилось кино. Нравилось сидеть, просунув задницу между сиденьем и спинкой кресла, с ногами на задранном кверху краю сиденья – она, как серьезная игрушка, раскачивалась под свист пуль. У нее, кажется, были красивые волосы, вспомнилось ему, и она регулярно пила, как бы предвосхищая жалобы на собственную неуправляемость.

Разведгруппа высадилась на берег еще до полуночи. Мэкки был единственным американцем на резиновом плоту, хотя ему не полагалось там быть. Плот вынесло на берег, один из пассажиров спрыгнул в воду и побежал вдоль борта, зачерпывая плотный песок обеими ладонями и бормоча молитвы. Они начали размечать берег сигнальными огнями для войск, которые ждали за волнорезами в старых кренящихся десантных судах и обретших второе рождение фрейтерах. Нельзя сказать, чтобы местность была совсем пустынной. Несколько человек сидело у распивочной над пляжем, старики разговаривали. Один из разведчиков в черных спортивных трусах и черной трикотажной фуфайке, вымазанный для маскировки камбузной сажей, пошел к ним беседовать с автоматом в руках. Ти-Джей был безоружен. Он не мог сказать, почему – то ли давал понять, что его роль здесь ограниченна, то ли этой ночью он чувствовал себя неуязвимым. Резкий запах моря бодрил. Он увидел рядом с распивочной старый «шевроле» и послал старшего разведчика Раймо взять у кого-нибудь из завсегдатаев ключи от машины – в знак гостеприимства от будущего освобожденного населения. Он хотел выяснить, действительно ли лагерь местной милиции находится там, где должен быть по словам разведки. Машина была сорок девятого года, и на приборной доске красовалась наклейка с кубинским бейсболистом в форме «Бруклин Доджерз». Они проехали метров двести по каменистой дороге, когда в дальнем свете фар появился джип и в нем – силуэты двух покачивающихся голов. Ти-Джей остановил машину, перегородив дорогу по диагонали. Раймо вышел наружу и что-то заговорил между очередями из своего автомата. Через раз автомат выпускал очередь трассирующими. Жар и свет. Когда магазин опустел, в джипе сидело два мертвых милиционера с открытыми ртами, обивка дымилась. Раймо стоял и смотрел, его приземистое тело замерло. Босиком, в забавных клетчатых шортах, он походил на миннесотца в отпуске, и с живота спускался патронташ. Они услышали пистолетные выстрелы с берега и поехали к распивочной. Кто-то сказал, что разведчик пристрелил одного из стариков за неосторожное замечание. Рядом с убитым толпились люди и спорили. Ти-Джей пошел к пляжу. Аквалангисты помогали укрепить сигнальные огни в воде. Он поручил радисту сообщить на головное судно, чтобы они послали на берег командиров бригад, войска, чтобы они уже, черт побери, шевелились. Вернувшись на дорогу, он увидел женщину, которая стояла у соломенной хижины и хлопала по телу ладонью. Они находились совсем недалеко от болота Сапата, что славилось своими москитами.

Он прочитал надпись на рекламной растяжке. Скидки на рабочие халаты. За углом послышались голоса, характерный резкий смех людей, выходящих из бара. На заре закричит петух, залают собаки, будто среди жестяных хижин какой-нибудь карибской деревушки.

Память представала серией неподвижных образов, пленкой, разорванной на кадры. И не получалось связать их воедино. Он видел, как Раймо распахивает дверь машины – прерывистое движение, каждый сегмент оставляет расплывчатый след. Очереди из списанного «томпсона» стали первыми выстрелами в заливе Свиней. За это Раймо пользовался уважением других пленных, когда двадцать месяцев они сидели в крепости «Ла Кабанья», слушая винтовочные выстрелы, доносившиеся из рва, где расстреливали их товарищей; каждый резкий залп отзывался четким эхом, громом с ясного неба, и пленники думали о собаке, что жила во рву и лакала кровь.

Наконец у дома остановилось такси.

Он пошел в ванную и сунул руки под холодную воду, чтобы облегчить зуд от укусов там, где не помог лосьон. Во время командировки в Индонезию он подхватил малярию, и она то и дело давала о себе знать, тело будто превращалось в болото. Он подошел к двери и стал ждать.

Однажды жена поранила его: замахнулась ножом через кухонный стол и попала по челюсти слева – после ночи, проведенной бог знает как. Он в мыслях никогда не называл ее по имени. Для него она обитала в каком-то туманном далеке, в комнате с занавесками, и никогда не вставала из кресла. Вот что происходит с любимыми, которые уходят от нас. Мы навечно запираем их в комнате.

Вошла до черноты загорелая женщина, с закопченной и потрескавшейся кожей. Сказала, что ее зовут Ронда. Толстый слой темной косметики заставлял его думать о ночах на побережье и гонорее.

– Казаль велел с тобой хорошо обращаться.

– Как думаешь, что он хотел сказать?

Она улыбнулась и расстегнула молнию на юбке. Казаль был барменом в «Гаване», притоне на набережной, где обслуживали моряков торгового флота, обиженных кубинцев и прочие тела, вынесенные морем на берег.

Всю ночь разносилось над водой: «Слушайте, братья мои, рев белого тайфуна». Самое неприятное, самое мерзкое чувство – стыд за свою страну.


Уин Эверетт сидел в пижаме и просматривал позавчерашний выпуск «Дэйли Ласс-О», студенческой газеты Техасского женского университета. Писали о соревнованиях капитанш болельщиков и тамбурмажорок. По всей стране искали обычную студентку. Он сидел в кресле в углу спальни. Из газеты он узнал, что изначально его учебное заведение именовалось Техасским институтом промышленности и образовательным колледжем для белых девушек штата Техас по гуманитарным и техническим дисциплинам. Он пропустил статью про Дж. Ф.К.

Внизу зазвонил телефон. Он услышал, как Мэри Фрэнсис прошла в кухню и сняла трубку. Затем подошла к лестнице, и он отложил газету в ожидании, что она его позовет.

Она смотрела, как муж спускается по лестнице, в своей пижаме он казался невесомым; эта мягкая походка появилась у него совсем недавно – он словно хотел показать стороннему наблюдателю, что ушел в тень. Они слегка коснулись друг друга, когда он проходил мимо, и она понимала, что это значит: они займутся любовью на свежем белье в спальне с открытым окном, запахом дождя и влажных листьев.

Парментер звонил из автомата. Слышен был шум машин и уличной суматохи. Уин смотрел, как Мэри Фрэнсис поднимается по ступенькам, рука ее заскользила по перилам, едва касаясь.

– Ну, как у нас дела?

– Телефон не прослушивается. Я их больше не интересую. Кроме того, я его прочистил.

Короткий смешок.

– Ты умеешь это делать?

– Вожусь иногда с железками в подвале, – ответил Уин.

– Ты знаешь такого человека, Джорджа де Мореншильдта?

– Нет.

– Он подрабатывает в Отделе контактов с населением. Я выяснил, что он также связан с армейской разведкой. Куба через Гаити. Сейчас летит в Гаити. Возможно, речь о поставке оружия. Джордж выглядит сторонником Кастро. Полагаю, это искренние симпатии. Но дело в том, что, если моя информация верна, он работает против интересов Кастро, или начнет работать, как только доберется до Гаити. Так или иначе, нас его дела напрямую не касаются. У него есть молодой друг, парень, которого он опрашивал по поручению Управления. Дезертир, который вроде бы раскаялся после двух с лишним лет в СССР. Я выяснил у Джорджа, как его зовут, и кое-что проверил. На этого парня заведено досье 201, начиная с декабря 1960-го.

– Его забросила наша разведка?

– Учитывая, как мы подделываем собственные досье, точно не скажешь. Никаких явных свидетельств, что в Россию его направили. Это все, что я могу сказать, за исключением одного: в армии он частично служил на закрытой базе в Японии. Ацуги. Работал на радаре. Имел доступ к информации о рейсах «У-2». [6]Славный сувенирчик для советской стороны, когда он к ним переметнулся. Женился на русской девушке. Затем решил вернуться домой. Молодожены обосновались в Далласе, познакомились с Джорджем, проводили вечера в компании местных эмигрантов, предавались воспоминаниям. По словам Джорджа, ночью, примерно две с половиной недели назад, наш юноша выстрелил в темноту, целясь в печально известную голову генерал-майора армии США в отставке Эдвина Э. Уокера.

Пауза. Уин прислушивался к плотному потоку в трубке, жизни города, автомобильным гудкам, машинам, несущимся по мостам через Потомак.

– Возможно, это неплохой вариант, Ларри.

– Ты так говоришь, будто речь о трехкомнатной квартире. Мы могли бы из него что-нибудь слепить. Крайне левый тип. Впихнуть его в систему. Связать с кубинской разведкой. Возможно, даже вывести на сцену. Пусть думает, что работает на левых, на Кастро, на Советы, что бы его там ни интересовало, а мы поможем ему выбрать одну из сказок. Причины стрелять в президента всегда найдутся.

– Скажи Мэкки. Сообщи Ти-Джею детали. Он его обработает.

Казалось, будто он только и делает, что ложится спать. Все время пора в постель. День приходит и уходит, и снова спать.

Он обошел дом, выключил повсюду свет, проверил входную дверь и черный ход. Однажды он видел «У-2» на солевой равнине в Неваде. Таким дети представляют себе настоящий самолет-разведчик. Причудливый разворот крыльев, с виду незаконченный корпус, сами крылья завернуты на концах. Зато планерный каркас оснащен реактивным двигателем, самолет мог взлетать под углом больше сорока пяти градусов, подниматься на восемьдесят пять тысяч футов в высоту, камеры наблюдения охватывали полосу шириной более ста миль. В Советском Союзе его называли «темной леди шпионажа». Уин проверил, выключена ли духовка. Больше на первом этаже проверять было нечего.

Мэри Фрэнсис ждала в постели. У кресла горел мягкий свет. Раздеваясь, Уин ощутил кожей прохладу. Ночь наполнилась новыми запахами: мускуса почвы, влажной коры и ночного жасмина, благоуханием свежести; земля вращалась после дождя. Он медленно прижался к телу жены. Обветренное лицо и выгоревшие брови. Грудь слегка пахнет духами. Он залюбит ее до смерти, погрузит в потаенный сон. Ее голова металась по подушке, веки были плотно сомкнуты. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи. Ночь полнилась звуками воды: слабые всплески, капли дождя падали сквозь листву, вода стекала с крыши, журчала по водосточным трубам, влажно шелестели шины по асфальту, по мокрым улицам. Он слегка приподнялся, переплел их пальцы. Они с силой прижимались друг к другу. Аромат напряжения. Глухой гром вдалеке. Безмолвная вода в лужицах среди травы, вода бежит по черенкам листьев, скапливается на паутинке в их середине, капли, дрожащие брызги, влага на листьях дуба, что растет у дома, брызги на стекле, когда меняется ветер. Волосы у нее белокурые с проседью, кожа розовая и шероховатая, она крупнее него и энергичнее, пока что энергичнее, и всегда хотела для него лишь безопасности и ясности. Он вдыхал слабый запах пота, чувствовал, как на подбородок стекает слюна. Руки стиснуты, напряженные пальцы дрожат. Ее ягодицы двигались, простыни отзывались шуршанием, пушок в уголках ее губ повлажнел. Он произнес ее имя и увидел, как она распахнула глаза, полные того особенного изумления, того безграничного доверия, которым наделяла она будничные таинства. Она была частью мира, чего ему не удавалось никогда. Она сама и была миром. Он высвободил руку и вытер слюну. Она быстро произнесла его имя, много раз подряд, словно капитан болельщиков повторяет ритмичный лозунг, и это было то, что нужно, то, что нужно.

Бок о бок, слушая радио.

– Интересно, что говорят друг другу остальные? – спросила она.

– Когда?

– Вот в такие минуты. Узнать бы, что они говорят. Может, о том, о чем мы даже не задумывались. – Она рассмеялась сама над собой. – То, что мы должны были бы говорить.

– Во время секса или потом?

– Во время секса неинтересно. Любовные охи-вздохи. Нет, после, как сейчас.

– Ты думаешь, мы все эти годы говорим что-то не то?

– А тебе не хотелось бы подслушать? Подсматривать я не хочу, а вот подслушать можно было бы.

– Они говорят: неплохо бы покурить.

– Кто тебе звонил?

– Где мои сигареты? Вот что люди говорят.

– Мне он не представился.

– Ларри Парментер. Ты его знаешь. Мы видели его у кого-то в гостях в Майами.

– Очень смутно.

– Года три назад.

– О чем он с тобой говорил?

– Вот любопытная какая.

– Иногда по ночам хочется, чтобы меня обнимали. Сегодня я хочу слушать. Так здорово лежать на смятых простынях и слушать. Укрой меня словами. Мы – двое ночных болтунов. Расскажи, о чем вы говорили.

– Об очень сексуальных вещах.

– Ну уж, конечно.

– Об «У-2». Это самолеты, которые засекли ракеты, когда СССР поставлял их на Кубу. Мы раньше называли их снимки порнографией. Собирались толкователи снимков и говорили: «Ну-ка, что за порнушку нам сегодня привезли». И правда – Кеннеди разглядывал эти снимки в спальне.

– А еще? – сказала она.

– Шпионские самолеты, беспилотные самолеты, спутники с фотоаппаратами, которые за три сотни миль различают то, что ты видишь с тридцати метров. Они видят и слышат. Знаешь, как древние монахи, которые тщательно записывали знания. Эти системы собирают и обрабатывают информацию. Все тайные знания мира.

– Одна из самых чудесных вещей – такими ночами ощущать всей кожей воздух, правда?

– Я скажу тебе, что это значит – эти датчики на орбите, которые слышат наши постельные разговоры. Это значит – конец доверию. Чем сложнее системы, тем меньше люди в себе уверены. Уверенность из нас высосут. Приборы выжмут нас, мы станем невнятными и мягкотелыми.

Годы, проведенные вместе, быстротечные годы, отвлекающие маневры, ловкие опровержения, гробовое молчание – все это не давало Мэри Фрэнсис надеяться, что она когда-нибудь узнает, какие тайны Уин хранит в данный момент, то есть ей были приятны подобные минуты откровенности, форма и размах его словесных хитросплетений. Она побуждала его рассказывать обо всем, о темах и событиях, связанных с работой, или просто о своих мыслях – молчаливо поощряла его, создавая поле восприятия, безмолвия. Такая же естественная обязанность для нее, как выбор занавесок. Теперь она стала экспертом по части создания атмосферы робкого любопытства, и хотя он больше, по сути, не работал, она по-прежнему хотела все знать, страстно желала слушать. Но сегодня случилось так, что она уснула, тихо уплыла по течению, завернувшись в простыню и положив руку ему на грудь. Он слушал радио, кто-то проповедовал евангелие четким радостным голосом, волнующим, энергичным, уверенным. Да-да-да-да. Бог живет и здравствует в Техасе.

Он создаст этого человека, выстроит личность, моток тонкой пряжи из привычек и убеждений. Ему нужен человек с правдоподобными причудами. Он создаст затененную комнату, комнату снайпера, которую следствие в конце концов обнаружит и подвергнет каждую мелочь безжалостному изучению, выслеживая друзей, родственников, случайных знакомых, проникая в их собственные комнаты, полные теней. Наша жизнь интереснее, чем мы думаем. Наша жизнь – это сюжет без сокращений и таинственной подсветки. Наша жизнь, если внимательно изучить все родственные и прочие связи, изобилует смыслом, полна течений и сложных поворотов, которых нам самим не позволено воспринять целиком. Он выявит скрытую гармонию в неприметной жизни.

Записная книжка с двусмысленными указаниями. Фотографии, искусно (или грубо) смонтированные. Письма, билеты, поддельные подписи, череда вымышленных имен. Все это потребует тщательной дешифровки, перевода в обычный текст. Ему зримо представились команды лингвистов, фотоаналитиков, специалистов по отпечаткам пальцев, специалистов по почерку, волосам и волокнам, пятнам и кляксам. Исследователи, воссоздающие цепь событий. Он обеспечит их заработком на долгие годы, приведет их в подвальные комнаты продуваемых ветром рабочих трущоб, в затерянные города тропиков.

Он выключил радио и выскользнул из-под руки Мэри Фрэнсис. Хотелось курить. Он надел пижаму и нашел два помятых «Уинстона» в кармане рубашки на кресле. Закурив, сел и попытался читать. Грохочущие бело-голубые прожилки грозы сместились к западу. Ти-Джей его обработает. Уин знал, что имя Мэкки – псевдоним, назначенный Отделом Документации. Теодор Дж. Мэкки. Уин также долгие годы пользовался вымышленным именем, обычная практика для должностных лиц, задействованных в секретной работе. После того как ссыльные лидеры обнаружили, что Мэкки высаживался на берег вместе с разведчиками в Блю-Бич, его имя окутал некий ореол славы и легенды. Как только стало понятно, что вторжение провалилось, Мэкки вернулся на вельбот и в поисках выживших обследовал с мегафоном все бухты. Уин не знал его настоящего имени.

Он читал «Дейли Ласс-О». Писали, что в 1905 году институт отказался от своего исторического названия и был переименован в «Центральный рабочий университет», или ЦРУ Он слишком устал, чтобы оценить иронию или совпадение, чем бы это ни было. Он слишком часто сталкивался с иронией и совпадениями. Какому-нибудь ловкачу однажды придет в голову, если уже не пришло, основать религию совпадений и заработать на этом миллионы. Да-да-да-да. Он огляделся: где пепельница? Ему давно уже не бывало хорошо. С тех самых пор. Усталость и забывчивость. Ему приходилось разговаривать с самим собой, когда он вел машину, отдавать простые приказы, ругать себя, чтобы внимание не рассеивалось. Он неловко перебирал мелочь у аптечных прилавков, покупая детское мыло в аэрозольном баллончике для дочурки. Порой невыносимо было оставаться дома одному. Дом превращался в комнату ужасов, когда не было жены и дочери, когда они запаздывали, возвращаясь домой на машине. Он все время представлял себе аварии. Обломки крушения на обочине. В доме становилось все темнее и темнее.

Все это было частью долгого падения, ощущения, что он умирает.


В Новом Орлеане | Весы | В Ацуги