home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



В Ацуги

Темный самолет спланировал вниз, прочертив в туманном небе к востоку от посадочной полосы крутую дугу. Легкий, как дерево бальза, шаткий, с необычайно длинными крыльями, он заходил на посадку, пролетев над ЛЭП, что тянулась через рисовые поля вдаль к холмам и терялась за горизонтом. В воздухе разнесся странный свистящий звук, и люди, что жили за пределами базы, выбежали из домов и, полуприсев, наблюдали спуск самолета. Звук походил на бесконечно растянутый крик чайки, он отражался от сводов глубоких пещер, окружавших базу, притонов камикадзе времен второй войны. Люди высунулись из окон казарм поглядеть на приземление. Возле радарного кожуха стоял мужчина и наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди. Два человека в форменных фуражках остановились подальше от всеобщей суматохи, когда самолет наконец плавно сел, миновав поля и ограды из колючей проволоки, легко коснулся земли, вислоухие крылья, задевая посадочную полосу, будто в мультфильме, высекали искры среди белого полуденного сияния.

– Этот сукин сын забирается потрясающе высоко.

– Я знаю. Слышал, – сказал Хайндел.

– Да как быстро. Не успеешь оглянуться, а его уже нет. И на любую высоту.

– Я знаю, на какую.

– Я бывал в «пузыре», – сказал Рейтмайер.

– Восемьдесят тысяч футов.

– Этот сукин сын запрашивает сведения о ветре на высоте восемьдесят тысяч.

– Что невозможно по определению, – ответил Хайндел.

– Я настраивал перехват. Я слышал. Загадочный тип разговаривает.

Первый морской пехотинец, Дональд Рейтмайер, был мощного квадратного телосложения, с ленивой походкой – казалось, будто его ноги вязнут в песке. Он смотрел, как подъезжает тягач, чтобы отбуксировать самолет в отдаленный ангар. Самолет будут сопровождать люди с автоматами, затем они окружат ангар. Рейтмайер снял фуражку и указал ею на человека, который шел в их сторону по дымящемуся гудрону, худощавого, с опущенной головой, одно плечо ниже другого. Тот самый морской пехотинец, который наблюдал за посадкой самолета от радарного кожуха.

– Это Оззи. Очень на него похоже.

Хайндел крикнул:

– Освальд, пошевеливайся!

– Еще чути-чути! – воззвал Рейтмайер на местном пиджине.

– Не помирай на ходу.

– Живее давай, живее.

Втроем они пошли к казармам.

– Он летает высоко, это мы знаем, – сказал Рейтмайер, – остается вопрос, как далеко он летает и что делает там, куда долетает.

– Далеко в Китай, – сказал Освальд.

– Ты-то откуда знаешь?

– Логика и здравый смысл. И еще в Советский Союз.

– Его называют служебным самолетом, – сказал Хайндел.

– Это шпионский самолет. Он называется «У-2».

– Ты-то откуда знаешь?

– Из простых фактов, большей частью, – ответил Освальд. – Кое-что понятно и так, а то, чего не знаешь, довольно легко выяснить. Видели здания за ангарами в восточном секторе? Это называется «объединенная техническая консультативная группа». Но это все лапша на уши, на самом деле там прячутся шпионы.

– Ну, блядь, ты знаток, – сказал Рейтмайер.

– А ты думал, у них там общежитие для спортсменов?

– Ты бы лучше молчал о таких вещах.

– Я хожу на инструктаж. Я знаю, о чем нужно молчать.

– Ты что, не видишь вооруженных охранников?

– А я что говорю, Рейтмайер? К этой базе без допуска близко не подойдешь.

– Ну вот и заткнись тогда.

– Только представьте себе: полет над Китаем, – сказал Хайндел. – Китайские просторы.

– Китай не такой уж просторный, – ответил Освальд. – Не сравнить с Советским Союзом.

– А он какой по площади?

– Проехаться бы как-нибудь вдоль и поперек Союза на поезде. Поговорить с людьми. В России меня больше притягивают идеи, а не площадь.

– Какие идеи? – спросил Рейтмайер.

– Почитай книжку.

– Ты всегда говоришь «почитай книжку», будто там есть ответы на все вопросы.

– Может, и так.

– А может, и нет.

– Тогда почему я соображаю лучше тебя?

– Ты тупее меня.

– Но все-таки не тупее офицера, – встрял Хайндел.

– Тупее офицера не бывает, – ответил Освальд.

Они прозвали его Кроликом Оззи за поджатые губы, ямочки на щеках и быстроту движений при потасовках в казармах или в баре за территорией. Ростом он был пять футов и девять, весил сто тридцать пять фунтов, глаза голубые, скоро восемнадцать, оценки по поведению и квалификации повышались, потом падали, опять повышались и опять падали; количество очков, которые он набирал на стрельбище, было столь же неустойчивым.

Хайндела без особых на то причин называли Хайделом.


Он ходил в кино и в библиотеку. Никто не догадывался, с каким трудом ему даются простые английские предложения. У него не всегда получалось четко представить словесный образ. Писать было еще труднее. Когда он уставал, то мог правильно написать лишь пять слов подряд; даже в маленьком слове тяжело было не менять буквы местами.

Этой тайной он ни с кем не делился.

У него был пропуск в увольнительную, яркая гавайская рубашка, из-за которой он чувствовал себя самозванцем в собственной шкуре, и место у окна в поезде на Токио.

Свидание организовал Рейтмайер, объяснив Ли, что от него требуется лишь появиться в нужном месте в нужное время и улыбнуться своей искренней американской улыбкой. И тысяча запретных удовольствий у него в кармане.

Добро пожаловать в Японию – страну раздвижных дверей и узкоглазых шлюх.

Он шел невидимкой сквозь многослойный хаос сумеречного Токио. Шел около часа, глядя, как неоновый свет пробивается через транспортный смог, бросаются в глаза английские слова: «ПОТРЯСАЮЩЕ ПОТРЯСАЮЩЕ», шел под трамвайными проводами, мимо лапшевен и баров. Он видел японских девушек, что разгуливали под руку с шестерыми военнослужащими США – с виду повара или пекари, совсем щенки, на каждом – куртка с вышитым драконом. Шел 1957 год, но Ли казалось, что эти солдаты ведут себя как чванливые вояки, боевые ветераны, загребающие все подряд своими крюками для мяса.

Он шел по лабиринтам узких улочек, где толпились покупатели. Он был на редкость спокоен. Сейчас он находился вне базы, вдали от соотечественников, вдали от Америки, и это притупляло его настороженность, расслабляло напряженную кожу.

Он проверил по бумажке, как ее зовут.

Вдоль переулков горели фонари. Он видел безногого с аккордеоном, туловище человека сидело на странной металлической подставке, как швейная машинка «Зингер», на груди болталась картонка с иероглифами.

Мицуко ему понравилась: девушка с детским личиком, несколько бесформенная, в юбке, белой блузке и платке на голове; она ждала у знака с надписью «ВХОД ДЛЯ СОЛДАТ». О месте свидания условился Рейтмайер – улочка дешевых игровых автоматов.

Она отвела его в салон патинко – длинную узкую комнату, заполненную людьми, которые прижимались к прямоугольным автоматам. Они пытались загнать стальной шарик в крохотную дырку. Автоматы издавали фабричный грохот, наподобие типографского, наверное. Найдя свободное место, девушка нажала на рычаг, запускающий шарик. Это было сигналом к впадению в нирвану, или как они там называют свое абсолютное состояние. Она уставилась на серый круг, глядя, как вращается шарик. Люди проталкивались в комнату: студенты, пожилые дамы в кимоно, люди, с виду образованные, с высокооплачиваемой работой – все они ждали, когда освободится автомат. К некоторым выстраивались очереди человека по три, люди терпеливо переносили шум и табачный дым, как будто их не касалось ничего, кроме серого скачущего шарика.

Он проверил по бумажке, как ее зовут.

Два часа спустя они оказались в комнате с раздвижными ширмами и соломенными циновками. Что-то подсказало ему, что квартира не ее. Будто имитация под японское жилье. На стене висел шелковый свиток, только скорее всего это был не шелк. Краем глаза он заметил настенный календарь над туалетным столиком, несколько брусков мыла «Лайф-буй». Она сняла босоножки. Он никак не мог поверить, что находится на легендарном пороге того самого траха. Той темы бесконечных обсуждений, перешептываний, смеха и воплей во всех известных ему казармах. Он застыл, глядя на первую обнаженную девушку в своей жизни, взрослую, не из журнала. В голой женщине есть нечто значительное. Он чувствовал себя другим, серьезным, неподвижным. Он был частью некоего мирового потока. Потом ее рука оказалась у него в штанах, как нечто обыденное, будто бы она повернула кран. Он разделся, аккуратно сложил рубашку с развевающимися пальмами. Это событие ждало своего часа. С того дня, как он родился, комната поджидала его здесь, ждала, когда он войдет в дверь. Нужно было только войти в дверь, слиться с потоком вещей.

Надо ли ей заплатить? Рейтмайер не предупредил. Он со стороны наблюдал, как занимается с ней сексом. Он находился отчасти вне происходящего. Занимался сексом и следил за этим, ожидая, когда же наслаждение овладеет им, захлестнет прибойной волной, согнет деревья. Он, скорее, думал о том, что происходит, нежели видел, хотя и видел тоже.

В следующие выходные он дежурил, но как только выдалась возможность, вернулся в Токио. Выяснилось, что она берет у него деньги только для того, чтобы играть в патинко. На патинко она была помешана, подсела на эту игру, как наркоман, часами простаивала у автоматов в чужом плаще. Он выходил, возвращался, снова выходил, заходил в стрип-клубы и ковбойские бары. Стоял у входа и смотрел, как она играет. Люди протискивались в комнату. То и дело кто-то выигрывал приз: упаковку сладостей в форме листиков. Он глядел, как она рассеянно почесывает левую щиколотку правой ступней.

Странные дни на сказочном Востоке.

На этот раз она привела его в большой многоквартирный дом поблизости от фабрик и нефтехранилищ. Пахло серой и нечистотами после отлива. Из окна он видел реку, но не знал, как она называется. Мицуко сказала, что ей тридцать четыре года. Странные дни и ночи. После того как они оделись, в комнату вошел мужчина, проскользнув через тени, молодой, тощий, он чувствовал себя в этой комнате как дома. Казалось, он воспринял Ли как нечто само собой разумеющееся, вел себя так, будто знал обо всем, что Ли когда-либо говорил и делал. Он искал свой плащ.

Ли так и не понял, кем этот человек приходится Мицуко. Брат, кузен, любовник, наставник или своего рода телохранитель, хотя явно не сутенер (поскольку денег она не брала). Ли встречал его несколько раз за следующие две недели. Он оказался интересным, этот тип по фамилии Конно, с волнистыми волосами и в темных очках. Постоянно курил «Лаки Страйк», разбирался в американском джазе, знал имена, которые Ли ни о чем не говорили. Они рассуждали о политике. Пили пиво и джин, которые приносил Ли, но сам он потягивал алкоголь только из вежливости. Конно говорил по-английски очень прилично, лучше, чем начинающий. Он носил потрепанную одежду, потертые ботинки и черный шелковый шарф – всегда, и на улице, и дома.

Осенняя сырость вступила в свои права. Фонарный свет мерцал в хитросплетениях переулков с деревянными домами и лавчонками. Они отняли у него простор Америки. Не то чтобы это много для него значило – его простор, в сущности, был постоянным блужданием, ложью, прикрывавшей маленькие комнатки, телевизор, нескончаемую болтовню матери. Луизиана, Техас – все это ложь. Бессмысленные места, что обвивались вокруг тесных комнатушек, куда он все время попадал. Здесь же в миниатюрности имелся смысл. Бумажные окна и комнаты-коробки – все это было хорошо продуманной формой благополучия.

Мицуки ввела его в страну «нудо». Рекламные щиты, фотографии, листовки, объявления на фонарях, обнаженные фигуры в киосках и театрах, неоновые и бумажные ню, голые фотомодели под разноцветными огнями, необычайно бледные при искусственном розовом свете. Улицы, блестящие от дождя, похожие на улицы его грез, киношные тени и мужчины в темных плащах, надутые губки Мицуко, язык ее вздохов и намеков, грезы о неподвижности, пик вожделения, ее ноги слегка раздвинуты, руки вдоль туловища.

Она не делала того, что обещал Рейтмайер, но Оззи и не просил об этом.


В радарной он работал с энтузиазмом, отмечал перехваченные траектории, проверял на осциллографе движение электронов, которое говорило о наличии воздушного транспорта в данном секторе.

Во время ночных дежурств он завязывал беседы с офицерами, задавал им вопросы о мировых проблемах. Выяснилось, что он осведомлен лучше. Они не знали элементарных вещей. Имен лидеров, типов политических систем. Младшие офицеры, типичные студентики, не знали практически ничего, и это подтверждало его прежние подозрения о том, как устроен этот мир.

Потрескивающий голос запрашивал информацию о ветре на высоте восемьдесят тысяч футов, голос из-под купола ночи, вне мыслимых пределов.

Рядом с базой имелись бары и девушки, но ему больше нравилось одному ездить в Токио, где он навещал Конно в громадном здании рядом с фабриками. Красноватый смог был настолько густым, что скрывал заходящее солнце. Конно курил «Лаки» и рассуждал о борьбе за существование. Он работал лифтером только на полставки, потому что биржи труда наводняли выпускники колледжей. Иногда появлялась Мицуко, и они с Оззи занимались любовью под странные бренчащие и звякающие блюзы Телониуса Монка, в которых, если подумать, есть что-то японское. Иногда Конно брал его с собой в «Пчелиную матку», ночной клуб с замысловатыми представлениями в зале и шикарными женщинами, плывущими сквозь завесу дыма, будто сотня официанток из ресторана «Говард Джонсонз» в юбках с разрезом. Ли время от времени недоумевал, что в подобном месте делают лифтер и рядовой первого класса.

Конно, сгорбившись, проходил внутрь, снимал плащ и волочил его за собой по полу, пока их провожали к столику на помосте; ниже располагались туристы, японские бизнесмены, американские офицеры, летчики-контрактники (в любую погоду их легко узнать по рубашкам с коротким рукавом и модным темным очкам). Конно прятал чеки в карман, причем казалось, что он никогда не платил. Однажды он познакомил Ли с официанткой по имени Тэмми, женщиной в серебряном платье и с блестящим гримом.

Конно верил в бунты.

Конно считал, что США воспользовались зарождением конфликта в Корее, а здесь, в Японии, проводили эксперименты с веществом под названием «лизергиновая кислота».

Жизнь – борьба, считал он. Борьба состоит в том, чтобы влить свою жизнь в великий прибой истории.

Чтобы установить подлинный социализм, говорил он, нам нужно сначала укрепить капитализм, повсеместно, беспощадно, а затем постепенно уничтожить его, похоронить в море.

Он был членом Общества японо-советской дружбы, Японского мирного совета, Японо-китайской ассоциации культурного обмена.

Иностранный капитал, иностранные войска захватили господство в современной Японии, говорил он.

Все иностранные войска – это войска США. Всякий западный человек – американец. Всякий американец служит делу монопольного капитала.

Тэмми сводила Ли в буддистский храм.

Однажды ночью в «Пчелиной матке» Конно объявил, что Первую эскадрилью наведения авиации, подразделение Ли, скоро отправят на Филиппины. Для молодого морпеха это оказалось новостью. Он только начал привыкать к Японии. Ему нравилось приезжать в Токио. Он рассчитывал на продолжение дискуссий с Конно, который мог оспаривать позицию Ли с исторической, а не только личной точки зрения, оспаривать из пепла, из перестроенных обломков разрушенного пейзажа и экономики.

Зачем усылать его отсюда именно теперь, когда жизнь для разнообразия стала налаживаться, когда у него появилось, чего ждать: женщина, с которой время от времени можно забраться в постель, люди, с которыми можно поговорить, которые не считают его тенью?

Они отправились в дом рядом с рекой. Конно расхаживал по комнате, дергая за концы своего шелкового шарфа. Он дал понять, что некоторые люди наслышаны о рядовом первого класса Освальде и восхищаются его политической зрелостью. Сказал, что люди с подобными взглядами на мировые проблемы могли бы что-нибудь осуществить, обосновавшись в определенных местах и в пределах досягаемости друг для друга. Он подарил Ли пистолет – скромный, маленький и посеребренный, крупнокалиберный, двухзарядный – и попросил раздобыть немного «Лаки» на базе.


Рейтмайер попытался приподнять его и перевернуть вверх ногами, ухватив сзади за промежность и воротник рубашки, – бессмысленная молодецкая забава, – но запутался, и одна его рука оказалась у Оззи в боковом кармане, а другая под мышкой, причем жертва висела более или менее параллельно полу и молотила ногами по дверному косяку. Сперва Оззи отвечал веселыми удивленными воплями, загребая воздух руками и ногами; потом, когда Рейтмайер продолжил грубо дергать его, отказываясь признать, что ничего не выходит, и попытался кувырнуть колесом, Ли яростно зашептал ультиматумы и отрывистые угрозы; затем сделал отчаянную попытку высвободиться и чуть не разрыдался от бессилия, как ребенок, извивающийся в силках, красный от злости; в конце концов совершенно обмяк, и это принесло ему некое тайное удовольствие, знакомое, предательское, отвратительное.


Как-то вечером в Токио он забрел в бар, который походил не то на притон, не то на театр кабуки – а может, на то и на другое. Посетители были только мужского пола, а официанты или официантки – по мере того как его глаза привыкали к темноте, они становились все больше похожи на мужчин – одеты в яркие кимоно и высокие кудрявые парики, губы четко накрашены, лица покрыты белилами. Познавательно. Рядом зашуршали – официант ждал, чтобы проводить его к столику, но Оззи тихонько направился к выходу, чувствуя, будто за ним следят, будто он странный, ненормальный, чудной. Открыв дверь, он заметил на улице знакомую фигуру. Мимо проходил Хайндел, морской пехотинец из его подразделения. На мгновение Оззи запаниковал. Не хотелось, чтобы видели, как он выходит из подобного заведения. В казарме надраят полы его шкурой, если пройдет такой слушок. Они вываляются в своем чудовищном веселье, как свиньи в грязи. Оригинал-одиночка пойман на выходе из гей-бара. Он отступил в полумрак и заказал пива, не спуская глаз с улицы. Хайндел в черной куртке с прыгнувшим тигром на спине. Оззи пил пиво и оглядывался по сторонам. Темнота пугала. Со стен звучала жалобная музыка.

Он поймал такси и поехал в район, где жил Конно. Химический дым валил из заводских труб и с верфей. Бритоголовые мальчишки вылетали на велосипедах из переулков и проносились по ухабистой улице, пригнувшись к рулю, будто профессиональные гонщики.

«Хайдел» означает «помалкивай».

Дома никого не оказалось. Заблудившись, он прошел несколько миль, пока не обнаружил еще одно такси. Он поехал в «Пчелиную матку», его приветствовала официантка, чья единственная обязанность заключалась в том, чтобы кланяться входящим гостям. Конно в одиночестве сидел за столиком У стены. Они долго говорили. Девушки в купальниках фланировали по сцене, виляя бедрами перед бизнесменами и офицерами армии США. Просторное заведение, шумная толпа. Конно, усталый и охрипший, чем-то заболевал. Тишина за столиком. Затем Ли довел до сведения Конно, что видел в Ацуги кое-что интересное: самолет под названием «У-2».

Он замолк и прислушался к себе. Он занимал островок спокойствия посреди ритмичной музыки и аплодисментов. Он не вполне осознавал окружающее, да и самого себя, и говорил не столько с Конно, сколько с человеком, которому Конно обо всем доложит, с кем-то оттуда, из свободного миpa, с коллекционером небрежных реплик, со специалистом, живущим во тьме, как те мужчины с яркими губами и в париках из крученого шелка.

Он уточнил, что самолет выходит за пределы видимости радара. Набирает высоту на пять миль выше известного рекорда. Предположил, что самолет оснащен потрясающими камерами и предназначен для полетов над территорией противника.

Он почти не замечал, как говорит. Вот что интересно. Чем больше он говорил, тем сильнее чувствовал, что мягко разделяется надвое. Все это было так далеко, что он не придавал значения своим словам. Он ни разу не взглянул на собеседника. Сидел в полном спокойствии, пуская фразы по течению. Конно изучал его, прислушивался, нервный, давно не бритый, нюхал прокуренные пальцы – эта его привычка будто бы говорила, что ему все время не хватает чего-то, не хватает до смерти. Ли спокойно продолжал говорить. Десять тысяч лет счастья, или что там означает их «банзай».

Он дал понять, что вычислил скорость взлета «У-2». Он не назвал ее, но принялся излагать другие, менее важные подробности, проверяя знания Конно в технике, отчасти – читая лекцию, указывая на огрехи в системе безопасности базы.

Мужчина в белом смокинге поименно представил красавиц в купальниках. Искренние аплодисменты. Двое вышли в холодную ночь. Было темно и тихо, и Ли плотнее запахнул ветровку. Конно стоял на полусогнутых ногах и курил, съежившись на ветру, глядя на пустую неоновую улицу.

Что останется, если от «Ли» отнять «и»?

Что останется, если в «Хайдел» спрятать «эл»?

«Хайд» по-английски – «спрячь».

«Хайдел» значит «спрячь Л».

Не рассказывай.

Белые иероглифы. Латинские буквы, мигающие в темноте. Конно сказал, что они ждут знакомую официантку, Тэмми, и казалось, его это слегка удручало – вероятно, ему хотелось спать. Она вышла из боковой двери в полиэтиленовом дождевике, в шляпе и разношенных калошах, казалось, она предвкушает заслуженный отдых. Надеется, что салон патинко неподалеку еще открыт. Она собиралась играть в патинко.


Радарщик по фамилии Бушнелл карабкался по наружной лестнице к себе в казарму, когда услышал резкий звук, одиночный удар, будто линейкой щелкнули по парте. Хотя нет, пожалуй, не так. Больше похоже на тихий хлопок, вроде двухдюймовой шутихи. Впрочем, и на шутиху не похоже. Даже совсем не похоже. Наверное, просто хлопнули дверью.

Он вошел и увидел Оззи – тот сидел на солдатском сундучке, один во всем отсеке, с обычной улыбочкой на лице. В правой руке он держал крохотный пистолет, а по левой, над локтем, тонкой струйкой стекала кровь.

– Кажется, я себя ранил, – сказал он.

Сценка была безукоризненна. Бушнелл подумал, что реплика Оззи прозвучала, будто очаровательное историческое высказывание, прямо как в кино или сериале.

– Где ты взял пистолет? Вот о чем подумал бы дежурный офицер, который случайно тут оказался.

– Может, все-таки сделаешь что-нибудь?

– Чего, например, тебе хотелось бы?

– Например, санитара.

– А что там с тобой? Кровь течет? По-моему, похоже на порез от бритья.

– У меня в руке дырка.

– Оззи, ты что, уже бреешься? Я слышал, твоя мамочка бреется, а ты еще нет. И что будет, когда они увидят пистолет?

– Это несчастный случай.

– Чушь. Лучше бы стрелял из своего сорок пятого калибра.

– И отстрелил бы себе руку.

– Зато он стоит на вооружении, засранец. Что ты им скажешь? «Я нашел пистолет на тротуаре среди бела дня»?

– Но я его действительно нашел.

– Господи, Оззи, от тебя сдуреть можно. Ты сидишь здесь один. А если бы я не вошел? Так бы сидел и ждал? Чего я не люблю, так это плохих расчетов.

– Но я все-таки ранен.

– Охуеть.

– У меня кровь идет, Бушнелл.

– И поделом. Тебе, блядь, как раз бы побелеть и окочуриться. Со своими трюками. Это самый старый трюк в мире. Думаешь что, они придут и скажут: «Все нормально, ты ранен, Освальд, останешься здесь, а остальные пускай грузят свои задницы на корабль и выметаются в море»?

– Но я ведь ранен. Думаю, примерно так они и скажут.

– И даже не посмотрят на то, что кость у тебя, судя по всему, не задета. Точно говорю, они передадут дело в военный трибунал, как только увидят, что оружие неуставное.

– Я достал пистолет из шкафчика, чтобы сдать его начальству, а он вдруг выстрелил.

– Расскажи еще, какой он маленький и славный.

– У меня кровь идет.

– Тебя в любом случае отдадут под суд за неправомерные действия. Все равно что винтовка с резиновыми пулями.

– Он выстрелил, когда я уронил его. Я поднял его с пола, при этом у меня закружилась голова, и я подумал, что у меня шок, так что я запер шкафчик, попытался сесть, и тут ты меня нашел.

– Мне-то не рассказывай. Им будешь рассказывать, умник.

– Ты только приведи санитара, Бушнелл. Кто-нибудь должен меня вылечить. Я же раненый морской пехотинец.

ДИАГНОЗ: ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ РАНЕНИЕ, ЛЕВОЕ ПЛЕЧО ПРОСТРЕЛЕНО, КОСТЬ И НЕРВЫ НЕ ПОВРЕЖДЕНЫ № 8255

1. При исполнении (произведение работ).

2. Пациент уронил автоматический пистолет 45-го калибра, при падении на пол пистолет выстрелил, и пуля попала пациенту в левую руку, причинив ранение.


26   апреля | Весы | КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ: