home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Прежде чем начать рассказ о Гретли, хочу представиться. Зовут меня Хамфри Ниланд. Мне сорок три, возраст, позволивший мне получить боевую отметину ещё в первую мировую. Хоть я и родился в Англии, считаю себя канадцем: родители переехали в Канаду, когда мне было всего десять лет. Там я закончил школу, а после, когда вернулся с войны, поступил в колледж Мак-Гирла.

Потом работал инженером-строителем между Виннииегом и Ванкувером, пока меня не взяли в крупную компанию “Сили и Ворбек”. В ней я и проработал большую часть тридцатых годов — на объектах в Перу и Чили.

Ростом я без малого метр восемьдесят, в кости широк, на весах тяну восемьдесят четыре, волосы тёмные, цвет лица желтоватый, вид угрюмый. У меня вполне достаточно оснований быть угрюмым. В 1932 в столице Чили Сантьяго я женился на милой девушке по имени Маракита, а два года спустя, между Талькой и Линарисом, когда я нёсся на сумасшедшей скорости, мы попали в автомобильную катастрофу, и в ней погибли и жена и сын, а сам я очутился в больнице, проклиная судьбу за то, что не разделил их участь.

Если ещё добавить к этому то, что случилось с моими друзьями Розенталями, да и вообще всё, что творится в мире, как тут не быть мрачным. Давно миновали те времена, когда Хамфри Ниланд был душой общества.

А сейчас я коротко расскажу, как случилось, что я стал работать в контрразведке. В Перу и Чили я работал с Паулем Розенталем, немецким евреем, который тоже служил у “Сили и Ворбека”. Он и Митци — его маленькая очаровательная жена-венка — стали моими лучшими друзьями. Местные нацисты убили их обоих…

Я добился того, что этих трусливых крыс засадили, но одному удалось скрыться, а он-то и был главарём. Он бежал в Канаду, я — за ним. Всё же ему удалось улизнуть, а тут началась война, и я немедленно отправился в Англию в надежде на офицерский чин и назначение в сапёрные части. Слоняясь по Лондону, я случайно наткнулся на того типа, которого искал в Чили и Канаде. Сейчас он выдавал себя за голландца. Я сообщил о нём властям; старик Оствик, начальник Отдела вызвал меня, и вскоре я обнаружил, что втянут в кратковременную работу в контрразведке.

Военное министерство всё отказывало мне в назначении, которого я добивался (сейчас-то я знаю, что тут не обошлось без Отдела контрразведки), и мне пришлось согласиться на участие в нескольких других операциях по выявлению шпионов, большей частью за границей. В Англию я вернулся лишь зимой 1940-го уже в качестве постоянного сотрудника Отдела. Работы было по горло, и мне приходилось носиться между Лондоном, Ливерпулем и Глазго. И если вы думаете, что я проводил вечера в роскошных апартаментах, разоблачая вражеских шпионок с внешностью Марлен Дитрих[1] или Хэди Ламарр[2], то мне придётся вас разочаровать. По совести, мне не очень нравилось это занятие, но я никак не мог забыть Пауля и Митци Розенталь, и лютая ненависть к нацистам заставляла меня мириться с утомительной и обыденной работой.

А предстоящая работа в Гретли была мне особенно не по душе. Начать с того, что из-за этого у меня сорвалась поездка на тихоокеанское побережье, куда мне страшно хотелось выбраться. Я стал подозревать, что заболел клаустрофобией[3], сидя на этом островке, именуемом Англией: всё те же однообразные поездки в переполненных поездах, всё те же однообразные разговоры на всё те же однообразные темы, и всё тот же душный мрак затемнённых городов. Мне хотелось воздуха и пространства, но Отдел взял за правило посылать своих людей всюду, где их не знали, и вот я должен был ехать в Гретли только на том основании, что никогда там не был и никто меня там не знает. Считалось, что чужаку будет проще работать под вымышленным именем и что со стороны всё проще и видней.

О Гретли мне было известно не много: индустриальный городок в северной части центральных графств с населением в сорок тысяч согласно довоенной переписи. Теперь из Гретли к врагу поступала ценная информация, а это означало, что там обосновались два-три нацистских агента, не говоря уже об обычной “пятой колонне”[4]. Гретли было не то место, где можно терпеть присутствие вражеских шпионов: здесь находилась мощная электрокомпания Чатэрза, а рядом с городом расположился громадный авиационный завод Белтон-Смита, который как раз приступил к выпуску новой модели “циклонов”[5]. В дополнение ко всему этому неподалёку от города находилось несколько эскадрилий тяжёлых бомбардировщиков. Так что человек, имеющий глаза и уши и располагающий средствами для передачи информации в Германию, мог бы принести державам оси[6] немалую пользу, сидя в Гретли. Отделу стало известно, что Гретли или его пригороды являются одним из филиалов шпионского центра.

Всё это было вполне достоверно, но что толку? На деле это значило не больше, чем достоверные сведения о том, что существует стог сена, а в нём несколько иголок, которые вам предстоит отыскать. Так я и сказал старине Оствику перед отъездом из Лондона.

— Верно, — согласился он, — но хоть вы и не хватаете звёзд с неба, Ниланд, — тут он ухмыльнулся, обнажая гнилые свои зубы, — хоть вы и не хватаете звёзд с неба, вы человек напористый и вам везёт. В нашем деле многое зависит от везения, а до сих пор удача вам сопутствовала. 

— Если бы она мне сопутствовала, — ответил я ему, — я бы сейчас был на пути к тихоокеанскому побережью, вместо того чтобы отправляться в какой-то паршивый Гретли.

Он дал мне рекомендательное письмо к управляющему электрокомпании. Это было ловко составленное письмо, и, само собой разумеется, в нём ни слова не говорилось об Отделе. Из письма было неясно, какую работу ищет инженер-строитель на электрозаводе, но в этом-то и состоял наш план и в случае, если бы они согласились дать мне работу (что было маловероятным), я должен был потребовать слишком высокий оклад и ставить заведомо неприемлемые условия. А пока они будут рассматривать и обсуждать все эти требования, я смогу слоняться по Гретли и заниматься своим делом.

Был январь 1942 года, и, если вы помните, что тогда стояла за погода, и что за вести доходили с фронта, и как вообще мы жили в то время, вам легко понять, почему я был мрачнее тучи, когда ввалился в поезд, идущий в Гретли. Я ехал первым классом, остальные пять мест в моём купе вскоре оказались заняты. Напротив меня, в дальнем от коридора углу, сидела интересная дама с красивой длинной шеей. На ней были дорогие, отороченные мехом туфли, перчатки и такая пропасть пледов, как будто она направлялась на Северный полюс. Рядом с ней сидел розовощёкий стареющий господин, вероятно, член нескольких правлений, посильно ослабляющий помощь фронту.

Рядом с ним командир авиаэскадрильи, с головой ушедший в шестипенсовый детектив. Напротив него, на моей стороне, сидел младший лейтенант с маскарадными, как казалось, усами. Лейтенант в поте лица преодолевал вечернюю газету. Между ним и мною расположился смуглолицый толстяк, усеянный драгоценностями и распространяющий вокруг себя запах дамской парикмахерской. Он мог быть членом какого-нибудь иностранного правительства или английским киношником.

 В вагоне стоял собачий холод, и то и дело кто-нибудь из нас принимался топать ногами или хлопать в ладоши, чтобы слегка согреться. Поезд продирался сквозь холодные сумерки.

С час или около того все молчали. К этому времени окна были зашторены, и в тусклом свете потолочных огней лица пассажиров казались бледными и загадочными. Дама напротив меня сидела с закрытыми глазами, однако мне сдавалось, что она не спит. Я тоже закрыл глаза, но уснуть не удалось. Розовощёкий господин завязал разговор с остальными тремя мужчинами. Хоть его и не просили, он выложил всё, что слышал по радио, — сообщения военного комментатора и дикторов Би-би-си, и всё это звучало так скучно, что, право же, лучше бы он пересказал нам сказку о трёх медведях…

Япошкам ни за что не взять Сингапур… Туда вот-вот прибудут крупные подкрепления… Американский флот подготавливает нечто невероятное…

Военные были вежливые ребята. Что касалось толстяка, который сидел рядом со мной, то хоть он и не верил этим побасёнкам, но у него хватило ума сообразить, что ему, иностранцу, не следует проявлять свой скептицизм.

Я следил за разговором. У меня это вошло в привычку — ведь никогда не знаешь, где наткнёшься на что-нибудь полезное для работы, а для работы в Гретли мне, бог тому свидетель, мог пригодиться любой пустяк. Тем более что вскоре выяснилось, что наш розовощёкий господин имел какое-то отношение к электрической компании Чатэрза, хотя он и не стал особенно распространяться на эту тему.

Чем занимался мой странствующий сосед, понять было трудно. Не исключено, что его элегантные чемоданы были набиты подложными ордерами на сукно или заказами на несколько сотен тысяч яиц… Но я чувствовал нутром, что этот слишком явный иностранец не представляет для меня никакою интереса. Подобный двойной блеф — слишком тонкая штучка для провинциальной полиции, и нацистский умник, который вздумал бы сыграть на слишком очевидной внешности иностранца, очень скоро оказался бы за решёткой.

Однако пора было и мне подключаться к разговору, ибо никогда не мешает помочь людям составить о вас мнение. Таким образом можешь войти в намеченную роль ещё до того, как прибудешь на место назначения. Поэтому, вставив по ходу разговора несколько реплик, я дал им понять, что недавно вернулся из Канады, а сейчас следую в Гретли в надежде получить работу на большом предприятии. Я постарался, чтобы это прозвучало воодушевлённо и в то же время таинственно — модная сейчас манера. Я задал несколько вопросов о Гретли: есть ли там приличная гостиница? Трудно ли снять квартиру? И тому подобное в том же роде. Розовощёкий и младший лейтенант, который даже оставил в покое газету, дали мне необходимые ответы.

Вдруг я заметил, что женщина напротив уже открыла глаза и, сидя неестественно прямо и вытянув свою длинную шею, смотрит на меня во все глаза. Это продолжалось минуты две, потом она обратилась к розовощёкому господину, сидевшему рядом с ней, и они заговорили об общих знакомых, большинство которых, как можно было понять, были важными шишками в Гретли, но время от времени она бросала на меня недоумевающие взгляды.

 На исходе следующего часа пожилые джентльмены задремали, а военные с головой ушли в чтение. Я тоже стал клевать носом, когда женщина напротив вдруг улыбнулась, наклонилась вперёд и тихо спросила:

— Так вы говорите, что только что вернулись из Канады?

— Да, — отвечал я, — а что?

Наверно, сейчас примется рассказывать о своих очаровательных крошках, которые были эвакуированы в Канаду. Может быть, даже спросит, не случалось ли мне их там встречать.

— Дело в том, — сказала она совсем тихо, — что месяц тому назад я видела вас во французском ресторане Центрального отеля в Глазго. Я даже немного знакома с человеком, с которым вы тогда обедали.

Разумеется, на это можно было ответить тысячью различных способов, но надо было выбрать наиболее безопасный ответ и выбрать немедленно. Всё же я успел понять, что никто из пассажиров не интересуется нашим разговором. Женщина продолжала улыбаться, наклонившись вперёд и глядя на меня с тем простодушно-наивным выражением, которое способно хоть кого довести до белого каления.

— Вы уверены, что не ошиблись?

— Вполне уверена. — И с чуть заметной издёвкой, которая мне очень не понравилась, добавила: — У меня ужасно хорошая память на лица.

Я старался припомнить, с кем это она могла меня видеть в Глазго. Вряд ли это был кто-нибудь из очень известных. Тем временем я полностью взял себя в руки.

— Я сказал, что недавно вернулся из Канады. Но ведь я не говорил, когда туда уехал. Между Глазго и Канадой всё ещё курсируют пароходы, не так ли?

— Разумеется. Значит, тогда вы как раз уезжали в Канаду?

— Именно. — Теперь уже было неважно, с кем она меня видела.

Она придвинулась ко мне ещё ближе (сейчас она была похожа на подкрадывающуюся кошку) и прошептала:

— Дело в том, что я ещё раз наткнулась на вас — уж эта моя злосчастная память — в ресторане “Мирабэль”, в Лондоне, не далее как три месяца назад. Не могли же вы в это самое время быть в Канаде?!

Я покачал головой.

— Что касается Глазго, то тут вы были правы, но на этот раз вы, к сожалению, ошиблись.

Но, разумеется, она не ошиблась, и знала это. Что и говорить, получилось не очень складно, но в конце концов какое это имело значение?

Женщина откинулась назад, продолжая изучать меня с интересом. Так мы сидели молча, глядя друг на друга с минуту или две, потом она спросила:

— Надолго к нам в Гретли?

Я ответил, что к сам не знаю, это будет зависеть от того, устроюсь ли я на ту работу, которую рассчитываю получить. Я искренне старался, чтобы эти слова прозвучали правдиво. Она кивнула, затем достала визитную карточку и протянула её мне.

— Извините моё любопытство, но я так удивлена тем, что, раз запомнив ваше лицо в Глазго, могла спутать вас с кем-то другим в Лондоне… Со мной этого никогда не бывало. Так что если вам случится наткнуться на объяснение этой загадки, может быть, вы мне позвоните и заедете на чашку чаю или рюмку виски — я живу совсем рядом с Гретли, около завода Белтон-Смита.

Так вот оно что…

Женщина закрыла глаза, но на лице её играло всё то же подобие улыбки. Я опустил визитную карточку в карман жилета, так и не взглянув на имя.

Мда… Не слишком блестящее начало операции в Гретли. А всё оттого, что это задание было мне не по душе и нагоняло на меня тоску, да ещё эти неутешительные сообщения с фронта. Что и говорить, совсем недурно войти в намеченную роль ещё до того, как прибудешь на место назначения, но для этой женщины, которая была очень не глупа, знала весь город и, возможно, не закрывала рот по двенадцати часов в сутки, для этой женщины я уже был не что иное, как отъявленный лгун и, что того хуже, загадочный лгун. А может быть, кто-нибудь ещё слышал наш разговор? Оба парня всё так же были погружены в чтение, розовощёкий спал как убитый и тихо посвистывал носом, но, обернувшись, я увидел, что смуглолицый толстяк как раз прикрывает свой правый глаз тяжёлым веком. Значит, он всё слышал!

Может быть, ничего особенного тут и не было, но какое, однако, блестящее начало! Если так пойдёт и дальше, то к концу недели я смогу появляться на улицах Гретли не иначе как в накладной бороде и с плакатом “Я из Отдела!”. Ай да Ниланд! Хорош детектив, нечего сказать…

Я сделал вид, что заснул, и не прошло и получаса, как женщина обменялась с жирным иностранцем справа от меня понимающим взглядом. Его я, разумеется, видеть не мог, так как притворялся, что сплю. Но достаточно было одного взгляда на неё, чтобы понять: между ними что-то есть, и позже они, вероятно, где-нибудь встретятся, а сейчас притворяются незнакомыми. И что бы за этим ни скрывалось, конечно, они не были любовниками — не так она на него смотрела. Это был взгляд делового партнёра, а не любовницы.

“Чёрный рынок”? Да. Скорее всего, чем что-нибудь по моей части. Во всяком случае, я твёрдо решил воспользоваться приглашением незнакомки и заглянуть к ней на этой же неделе.

Наконец подкатили к Гретли. Вокзал был как тысячи вокзалов в маленьких индустриальных городишках — крошечный и жалкий. Выход я кое-как нашёл, но дальше простиралась кромешная тьма: затемнение. Как я ненавижу эти затемнения! Они — одна из ошибок этой войны. Есть в них что-то жалкое, унизительное, что-то от мюнхенской капитуляции. Будь моя воля, я бы выключал свет не раньше, чем бомбардировщики будут прямо над головой. Пусть опасно, зато не будет этих удручающих, жалких, затемнённых улиц и слепых стен. Мы не должны были позволить этим грязным подонкам затемнить полмира! Наши затемнения — одна из форм признания их могущества. Могу себе представить, как эти маньяки хихикают при мысли о том, что мы блуждаем впотьмах, во мраке, в который они нас ввергли! Мы окружили себя тьмой, подобной тьме их гнусных душонок. Ненавижу затемнения!

Но затемнение в Гретли было всем затемнениям затемнение. Как будто на вокзал накинули ворох фиолетово-синих одеял Такое чувство, будто сделай шаг — и провалишься в чёрную бездну.

Три машины прогромыхали мимо, наверно, по мосту, и мне показалось, что в одной из них сидела моя длинношеяя попутчица — и снова тишина. Ни единого такси. Ещё из Лондона я заказал номер на пару дней в местной гостинице “Ягнёнок и шест”, теперь мне предстояло найти её в этой кромешной тьме.

Пришлось вернуться на вокзал и поймать носильщика. Тот объяснил, как пройти к гостинице, но при этом то и дело тыкал пальцем куда-то во тьму, словно мы были не в затемнённом Гретли, а любовались видом на Неаполитанский залив ясным июльским полднем. Повторяя про себя его инструкции, я поплёлся в город, волоча свой тяжёлый чемодан. Дважды я сбивался с пути и попадал в тупики, пока, наконец, полицейский не указал мне гостиницу.


Джон Бойнтон Пристли Мгла над Грэтли | Мгла над Гретли | cледующая глава