home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 12

Помимо самых первых недель моей жизни, проведенных на бульваре Мальзерб под чутким надзором бабушки, пока родители развлекались и радовались жизни, надо признать, что большую часть детства и отрочества я тоже провел у дедушки с бабушкой. «Бульваром Мальзерб» мы называли огромное здание в османовском стиле, куда семейство Куаре переехало в 1930 году. Здание было условно разделено на две части: приемная, состоящая из прихожей (мои дедушка и бабушка называли ее «вестибюль»), гостиной с винно-красным паласом и величественного вида мебелью, небольшого салона с расположенным в нем телевизором (который мы, впрочем, ни разу не включали). Эту комнату мать использовала в качестве рабочего кабинета. В этой же комнате она принимала журналистов и фотографов, таких как Жак Рушон, например. Далее, в «приемной», располагались столовая, веранда на восточной стороне, где моя бабушка любила почитать книжку и погреть на солнце свои больные ноги. Другая часть здания была отведена под личное пространство остальных домочадцев. Она была длинной и извилистой, поскольку располагалась по обеим сторонам узкого коридора. Коридор объединял следующие комнаты: рабочий кабинет, ванную комнату, бабушкину спальню, детскую (где я жил по четвергам и выходным), дедушкину спальню, комнату гувернантки Джулии, а в самом его конце находилась большая кухня.

Пьер и Мари Куаре относились ко мне нежно и заботливо. Рискну даже предположить, что с другими своими внуками они не всегда были столь добры. Впрочем, я думаю, что моя бабушка любила вообще всех детей на свете, и ее любви с лихвой хватило бы на каждого. В отличие от дедушки, который крайне разборчиво относился к людям, умел быть жестким, а с внуками (как и со своими старшими детьми, Сюзанной и Жаком) вел себя порой даже несправедливо и жестоко. Но меня дед очень любил. Не потому ли, что я был сыном его любимицы? Или, быть может, из-за того, что я был самым младшим? Ну а бабушка? Возможно, зная о беспорядочной жизни моей матери, о ее ночных посиделках в клубах и тому подобных вещах, она хотела защитить меня, прекрасно понимая, что такая жизнь родителей может лишь навредить маленькому ребенку? Как бы то ни было, дедушка с бабушкой у меня были просто замечательными. В детстве их внимание, чувство юмора, забота — да даже одно их присутствие — согревали и делали меня счастливым. Оба обладали необычайно гибким умом, свободным от каких-либо предрассудков, а их самобытность порой даже граничила с эксцентричностью.

Моя бабушка была большой модницей. Мы частенько смеялись над ее страстью к шляпкам, которые она заказывала в Париже у знакомой модистки по имени Полетта. Мне рассказывали, что когда немецкие солдаты находились уже на подступах к Парижу, вся наша семья спешно покинула столицу, но бабушка внезапно потребовала вернуться, потому что забыла дома свои любимые шляпки. Я так и не понял, была ли эта история правдой или же выдумкой, наглядно демонстрировавшей высшую степень кокетства этой удивительной женщины, которая даже в военное время не мыслила себя без своих шляп…

Еще моя бабушка очень любила витать в облаках. Как говорила моя мать, «у нее в голове всегда было пятьдесят человек». Она любила вдоволь посмеяться вместе со своими подругами, которые, как я сейчас припоминаю, были одна другой экстравагантнее. Например, одну даму по имени Мари Фошеран однажды даже пришлось завернуть в персидский ковер и срочно доставить в психиатрическую лечебницу, поскольку она угрожала моему дедушке револьвером. Или некая Одетта Скотт, которая была чуть старше Мари. Когда началась война, ей должно было быть лет сорок или около того. Всякий раз при встрече с подругами она упорно доказывала, что получила целую кучу наград за неоценимую поддержку движения Сопротивления. Она называла себя подругой Уинстона Черчилля, а также одной из немногих женщин, которым было разрешено служить в парашютно-десантных войсках. В ходе одной из боевых операций во Франции она якобы приземлилась с парашютом в какой-то болотистой местности, в самую гущу немецких войск. Но, несмотря ни на что, ей удалось усыпить бдительность противника и укрыться в ближайшем пруду, где она просидела несколько часов подряд, причем дышать ей приходилось через бамбуковую трубочку. Разумеется, ее храбрость и неизменная бравада мгновенно сделали ее знаменитостью и вызвали восхищение даже при дворе королевы Англии. Она стала близкой подругой короля Георга VI и наследной принцессы Елизаветы. А еще ее якобы часто приглашали в Букингемский дворец, поэтому она запиралась у себя дома и плотно закрывала ставни, давая тем самым понять, что действительно отбыла в Лондон. «Вернувшись» из одного такого путешествия, она даже рассказывала моей бабушке о том, как сидела в одной карете с королевой. Одетта, именовавшая себя не иначе как леди Скотт, всегда тщательно следила за собой: ее макияж был безупречен, а прическа идеальна. В довершение ко всему она старалась говорить с сильным британским акцентом, избегая тем самым всевозможных каверзных или нежелательных вопросов о своем героическом прошлом.

Но однажды к нам в Мальзерб заглянул давний друг моего деда, который действительно служил в Королевских военно-воздушных силах Великобритании. По странному стечению обстоятельств леди Скотт тоже гостила у нас, но видела она этого человека впервые, а потому даже не догадывалась о том, что тот был ветераном войны. Когда за ужином речь зашла о движении Сопротивления, леди Скотт принялась самозабвенно рассказывать свою историю с парашютом и бамбуковой трубочкой. По мере развития сюжета ветеран то краснел, то бледнел — словом, выказывал все признаки крайнего раздражения. Наконец, не в силах больше сдерживаться, он вскочил и потребовал немедленно избавить его от выслушивания подобной несусветной чепухи. Леди Скотт мигом умолкла и, кажется, с того злосчастного дня больше не появлялась в нашем доме.

Что же касается моего дедушки, то он родился 25 июня 1900 года в семье зажиточных промышленников, проживавших на севере Франции, в городе Бетюн. Дед всегда очень гордился тем, что был рожден в XIX веке (по его мнению, нулевого года не существовало). Его противоречивый характер совмещал в себе как оригинальность и новаторский дух, так и ужасающую придирчивость. Мне рассказывали, что дедушка познакомился с бабушкой на свадьбе в Сен-Жермен-ан-Ле, на следующий день после того, как началась Первая мировая война. Юная Мари из департамента Ло сразу же покорила сердце деда, и спустя несколько дней он уже мчался к ней на своем мотоцикле из Бетюна в Кажар.

Каждый четверг, в выходные и весь август месяц, дедушка с бабушкой встречали своего любимого внука. Бульвар Мальзерб был для меня божественным уголком, о котором я до сих пор храню множество приятных воспоминаний, исполненных нежности и беззаботного веселья. Это было настоящее убежище, укрывающее меня от всевозможных испытаний и тягот. Возможно, этот дом оберегает меня и по сей день. Кто знает, быть может, именно Пьер и Мари Куаре являются истинными спасителями наследия Саган, ведь они так любили и берегли меня — ее единственного сына!

Также на бульваре Мальзерб проживала всеми нами любимая Джулия Лафон. Дедушка с бабушкой приютили девушку, выросшую где-то в глухой деревушке департамента Ло, и та решила остаться в их доме гувернанткой. Она помогла вырастить Сюзанну, Жака и Франсуазу, а позднее и меня. Помнится, стоило мне только подхватить грипп (а это непременно случалось, особенно зимой), Оскар сажал меня в машину и отвозил на бульвар Мальзерб, где дедушка с бабушкой оказывали мне всегда поистине королевский прием. Потом начинали лечить меня овощным бульоном, настоем чабреца и камфорным маслом, при этом внимательно следя за изменениями моей температуры.

Их сервировочный столик на колесиках я превращал в дьявольскую машину «Скорой помощи», на которую водружал собственноручно изготовленный флаг Красного Креста. Я перебинтовывал моего любимого плюшевого мишку салфетками и, завывая, словно медицинская сирена, мчался со всех ног на кухню, где находился воображаемый хирург. Но на полпути, возле комнаты бабушки, меня поджидал крутой поворот. Сервировочный столик заносило, колесики на полном ходу врезались в плинтус, и несчастный «раненый» мишка летел на пол…

Мой дедушка слыл бесстрашным оригиналом. Он не боялся абсолютно ничего: ни денег, ни власти, ни людей (некоторых он вообще не замечал), ни мнения окружающих. Его никак нельзя было назвать несдержанным в проявлении эмоций (что, впрочем, стало сегодня отличительной чертой нашей семьи), но при этом он души не чаял в своей младшей дочери — Франсуазе, уделяя куда меньше внимания старшей, Сюзанне, и сыну Жаку. С ними, напротив, он бывал строг и порою даже груб. А малютке Франсуазе все сходило с рук: любая шалость, любой каприз. Ей даже разрешалось обращаться к деду на «ты» (что было непозволительной роскошью). Успех от романа «Здравствуй, грусть» лишь укрепил в нем это нежное чувство, щедро сдобрив его восхищением и гордостью за свою дочь. По словам одного биографа, Пьер Куаре запретил моей матери подписывать книги своей фамилией. И это далеко не последнее удручающее высказывание того же автора. Лично я не думаю, что мой дед был способен на подобную резкость по отношению к любимой Франсуазе. К тому же он никак не походил на «провинциального мещанина», а на общественное мнение ему было наплевать. Ведь, как уже было отмечено, мой дед не боялся никого и ничего. Если бы ему довелось ознакомиться с подобными глупостями, если бы кто-то сказал, что он принудил дочь взять псевдоним, скорее всего, дед просто дал бы клеветнику пощечину. Впоследствии я узнал от матери, что взять псевдоним ей порекомендовал Рене Жюльяр. Это подтверждали и очевидцы, так что у меня нет никаких оснований сомневаться в правдивости маминых слов. В один прекрасный день Рене Жюльяр позвонил моей матери и выразил сомнение по поводу того, как будет смотреться фамилия Куаре на обложке книги: неброская, да еще и не слишком благозвучная, она бы не способствовала успешной продаже романа. «Нет ли у вас случайно на примете другой фамилии?» — спросил он. У матери тогда как раз был под рукой томик «В поисках потерянного времени» — она читала пассаж, посвященный принцу де Сагану, — и, недолго думая, ответила: «А как вам фамилия „Саган?“» Так Франсуаза Куаре стала Франсуазой Саган.

Самобытность моего деда могла сравниться лишь с его непредсказуемостью. Однажды он сильно задержался на работе, а когда возвращался домой, где его уже ждали гости, ошибся этажом и позвонил в квартиру, расположенную этажом ниже. Стоило только двери открыться, дедушка ворвался внутрь и быстрым шагом направился к столовой, пародируя всадника на лошади и приговаривая: «Приезжаю галопом, галопом, галопом…» Но, внезапно осознав свою ошибку, он резко развернулся и тем же манером направился к выходу, бормоча: «Уезжаю галопом, галопом, галопом…»

В другой раз моя мать должна была ужинать с одним журналистом, к которому она была неравнодушна. Приехав за матерью на бульвар Мальзерб, журналист наткнулся на моего деда и, как того требовал этикет, спросил: «Месье, позвольте мне пригласить вашу дочь на ужин?» А дед ответил ему со всей серьезностью, на которую только был способен: «Месье, я принимаю ваше предложение лишь при одном условии: оставьте ее себе!» Затем на глазах у ошарашенного журналиста он повернулся к моей матери и заговорщически произнес: «Чтобы в половине одиннадцатого была дома!»

Моя бабушка знала все о цветах и деревьях, могла с первого взгляда различить любую птицу — словом, умела все то, чему учили в пансионах маленьких девочек из приличных благовоспитанных семей. Свое классическое образование бабушка получила в одном из таких пансионов, в городе Кагоре. Я думаю, она довольно рано полюбила литературу, потому что я постоянно видел ее с книгой в руках. Возможно, именно поэтому к своим шестидесяти годам она полностью ослепла на один глаз, а вторым видела очень плохо.

Помимо всего прочего, в школе бабушку учили вести домашнее хозяйство, шить, готовить и принимать гостей. Эти знания, равно как и те, что передала ей ее мать — моя прабабушка, — Мари усвоила отлично. Всякий раз, когда мы собирались к ней в гости, нас охватывало предвкушение теплого приема и удивительно вкусных яств. Бабушка всегда отличалась гостеприимством: стол был накрыт чистой, накрахмаленной скатертью, а столовое серебро аккуратно разложено на салфетках. Она сама обучила Джулию всем тонкостям изысканной кухни, в которую она любила привносить что-то свое, используя кулинарные традиции родного департамента Ло. После мудреных поварских манипуляций на столе обычно появлялись: гусь, утка, трюфели (их бабушка любила особенно), белые грибы, орехи, разнообразная выпечка, в частности anguille — традиционный местный пирог, тесто для которого небрежно скручивают в форме улитки. Бабушка готовила потрясающее жаркое, цесарку, курицу, фаршированную капусту, суфле, рыбу, совершенно невероятные овощные рагу — некоторые из которых я с тех пор так больше и не пробовал, — в общем, все то, что сегодня считается высокой кухней с точки зрения современных кулинарных представлений. Джулия так старательно училась готовить, что вскоре могла вполне обходиться без своих записей, которые ей надиктовывала бабушка.

Зачастую блюда за столом Пьера и Мари Куаре по качеству и разнообразию ничуть не уступали лучшим образцам знаменитых ресторанов Франции. Жорж Помпиду часто называл бульвар Мальзерб «лучшей парижской трапезной». Помимо наущений моей бабушки, Джулия должна была угождать вкусам моего деда, который проявлял удивительную прихотливость по части еды и питья. Я не видел лично, но мне рассказывали, будто бы он мог отправить блюдо обратно на кухню, всем своим видом выказывая крайнюю степень неудовольствия.

Иногда мы совершали дальние автомобильные поездки на его «олдсмобиле». Он всегда предпочитал американские машины, находя их более тихими и удобными. Кстати, именно за рулем его «Грэм-пейджа» с откидным верхом была сделана фотография, которую потом использовали для иллюстрации переиздания книги «Токсик» в издательстве «Сток». Мы путешествовали по Ло, в районе Шатору или Лиможа, но когда приближалось время обеда, он мог сделать крюк в сто километров ради какой-то особой фаршированной шейки или картофеля фри, запеченного в почечном соусе. Я рассказываю это специально для того, чтобы показать, каким он был гурманом, что порой нас так забавляло.

Многие говорили, что моя мать, когда к ней пришел литературный успех, забыла о своих корнях и покинула Ло. Я же думаю, что причина кроется в другом: она просто не хотела будоражить тихую, размеренную жизнь в любимом Кажаре бурей нахлынувших на нее страстей. И ее совершенно не волновали пересуды о том, что она якобы была дочерью госпожи Лобар и что книги за нее писала моя бабушка. С тех пор мать приезжала в Ло лишь осенью и в самом начале зимы, когда поток туристов ослабевал, а Кажар вновь обретал свое милое очарование. Она любила ездить по сельской местности на машине, любуясь осенними красками: пурпурным кармином и золотистой охрой необычайной красоты. Деревня располагалась в долине, со всех сторон окруженной скалами, поэтому летом там стояла невыносимая жара, а вот осень дарила мягкое тепло и щедрый колорит…

«Известняковое плато — это километры и километры холмов, где видны лишь руины хуторов, опустевших из-за отсутствия воды». «Этот район удивительным образом избежал туризма, телевидения, автострад и амбиций». Ло было единственным местом, где моя мать находила полное отдохновение, где она каждый раз обновлялась — мягко, без разрушений и шума. У нее всегда была жизненная потребность в спокойствии и тишине, по крайней мере, хотя бы час в день, где бы она ни находилась. В Ло запахи, цвета, свет — все оставалось таким же, каким было в ее ранние годы. Она как будто возвращалась в детство, которое, как она сама говорила, никогда ее не покидало. «Или я была изначально излишне взрослой, или же я, когда выросла, осталась в детстве… Я никогда не чувствовала разрыва между детством и взрослой жизнью, и это часто смущало меня».

Успех ее романа «Здравствуй, грусть» резко вытолкнул ее в суровый мир взрослых, так и не дав ей как следует попрощаться с детством. Но вот что удивительно: несмотря на то что книга помешала взрослению матери, она же позволила целым поколениям обрести зрелость.


Глава 11 | Здравствуй, нежность | Глава 13