home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

В оккупации

Пришли два немца и нас отконвоировали в Армянск, где на северо-западной окраине сохранился целым один дом, в котором и расположилась комендатура. Всех нас, каждого по отдельности, стали вызывать на допрос и устанавливать личность. Всего нас было человек пятьдесят.

Человек десять татар, которых сюда привезли копать противотанковый ров и которые не были военнослужащими, отпустили. Четверых отправили жить в соседнюю деревню Ново-Киевку, где я уже успел побывать. Нас же, сорок человек, признали военнослужащими и под конвоем отправили в Чаплынку, где был большой лагерь для военнопленных. Не доезжая до Чаплынки, остановились на ночлег. Нас загнали в большую конюшню, двери снаружи закрыли на замок. Выставили караульного. В сарае вонь страшная, блохи, мыши, крысы. Кругом вонючий навоз, нигде невозможно не то что лечь, но и присесть. Двое смельчаков пробили стенку и убежали. Их заметили, погнались за ними, открыли стрельбу. Наутро нас построили, посчитали и погнали в Чаплынку, где сдали лагерному начальству. Через неделю из этого лагеря погнали в Каховку. По пути женщины кидали нам куски хлеба, лук, сырую картошку, буряк – все, что у них было. Конвоиры с собаками их отгоняли. Мы были голодными, вшивыми, плохо одетыми. Мерзли от холода и мокли под дождем. В Каховке долго не задержались, так как нас погнали в Береслав. Это был большой город на правой стороне Днепра. В Береславском лагере полицаем оказался крымский цыган. Настоящий зверь – фашист! В руках он держал палку – чокъмар, которой бил по любому поводу и без повода. Крытого помещения не было, и люди сидели, лежали на открытом месте. Только охрана лагеря размещалась в комнатах.

К вечеру второго дня нашего пребывания в Береславском лагере на середину площадки вытащили шесть-семь парней. Фашисты объявили, что они евреи-иуды, что их надо убить. Спросили: есть ли среди вас еще евреи?

Кто-то крикнул: «Вот здесь есть». С другого края строя тоже послышался голос. Двух человек выволокли из строя. Они действительно были евреями – хорошие, здоровые, красивые ребята. Они кричали, что это ложь, что никакие они не евреи, что никому ничего плохого не сделали. Их никто не слушал. Их начали бить, а потом вывели за ворота лагеря и расстреляли. Мы слышали эти выстрелы.

Недалеко от меня лежал на земле парень из Ялты. Звали его Сулейман. На второй день после расстрела евреев двое выкормышей прицепились к Сулейману, вытащили его на площадку и стали кричать, что он еврей. Он действительно был похож на еврея: волосы черные, нос, глаза. Заставили снять штаны и, увидев, что он обрезанный, окончательно в это уверовали. Сулейман стал говорить, что он не еврей, а татарин, стал по-татарски звать на помощь. Человек десять татар бросились к нему и защитили. Рассказали, что обрезают не только евреев, но и татар.

Как-то я заметил очередь возле комендатуры. Смотрю, в ней стоят Федя и парень-грек. Очередь длинная, плотная, люди держат друг друга за пояс и никого не пропускают. Оттуда они сразу идут к воротам на выход. Я попытался просунуться между Федей и греком, но стоявшие сзади прогнали и пригрозили побить. Я пошел в хвост и занял очередь. Пока моя очередь подошла, бланки отпусков кончились. Сказали, что завтра привезут. На следующий день Федя и грек пришли к забору лагеря. Позвали меня. Спросили, получил ли я пропуск. Узнав, что я его не получил, хотел передать свой, но цыган увидел и сказал, что все равно не пропустит.

Федя предложил перелезть через забор, но я не решился, так как боялся цыгана. Через пару дней нас погнали на Херсон. По пути оказался сарайчик, где мы остановились отдохнуть. Рядом был маленький домик. У конвоира-румына попросил разрешение его осмотреть, он позволил. Там я нашел размельченную брынзу (размером она была как фасоль) да еще очищенные от скорлупы семечки. Я быстро наполнил свои карманы и сумку от противогаза. Колонна уже пошла. Румын стал кричать, ругаться и пару раз выстрелил в мою сторону. Я быстро догнал колонну. К вечеру пришли в Херсон. Лил холодный дождь.

Никак не могли найти место, где нас разместить. Загнали в маленькое помещение водопровода. Половина людей осталась во дворе под дождем. В самом помещении тоже не рай. Вода брызжет со всех захудалых труб. Только один из нас приспособился сесть на доску, как на качели, которая была выше брызг воды. Я тогда ему завидовал. Нас не кормили. К вечеру погнали на вокзал, погрузили в открытые вагоны. Всю ночь шел дождь. Рядом со мной стоял человек, который над головой держал кусок толи. Я пристал к нему, пряча голову от дождя. Он оказался моим земляком, крымским татарином из Таракташа[97]. Звали его Аблялимов Усеин Самот.

Самым крупным лагерем для военнопленных считался Николаевский, в который нас наконец привезли[98]. В нем было 35 тысяч советских военнопленных. Товарная станция, на которой мы выгрузились, была далеко от города. Нас построили в колонну по пять человек в шеренге и погнали в рабочий городок, где раньше жили рабочие судостроительного завода. Здесь были двухэтажные дома в каждом ряду. В левом разместили украинцев, в двух следующих заселили русских, а в крайнем – азиатов, кавказцев, татар. Каждые три дома составляли отдельный, изолированный от других блок. Все окружала колючая проволока высотой в 3 метра и клеткой в 20 сантиметров. У каждого блока были свои ворота, калитка на замке, охрана.

Украинцев брали на работу в склады, столовые, пекарни и другие работы, где можно было что-то поесть. Иногда на такие же престижные работы брали и русских, а нас, азиатов и кавказцев, – нет. Кавказцев почему-то называли «сталинцами» и гоняли только на копку туалетов, строительные работы, ремонт дорог. Было очень холодно, температура была 10–15 градусов мороза. Как-то я попал на разгрузку вагонов на железнодорожном вокзале. Разгружали картошку, морковь. Тогда я вдоволь наелся моркови. Там же ко мне подошла маленькая девочка.

– Дяденька, возьми! – И протянула мне серого хлеба и кусочек голландского сыра.

Я сказал ей «спасибо». Она ответила: «Не за что!» – и убежала.

Все это я с удовольствием съел и мысленно благодарил эту добрую девочку и людей, которые ее послали.

Человек семьдесят пленных погнали на разгрузку вагонов, всех конвоировал только один немец. На вокзале он распределил нас по вагонам, а сам сел в удобном месте и наблюдал, как мы работаем. Убежать было легко, но куда? Ловят практически всех, наказывают и направляют обратно в лагерь, где сажают на восемь – десять дней в карцер, а это – верная смерть. Карцер – это сырое помещение 4 на 5 метров, огороженное проволокой и чем-то прикрытое сверху. Морозы 18–20 градусов, злые ветры – никто оттуда живым не выходил.

Однажды во дворе нашего сектора румыны заставили нас копать траншею для туалета. Глубина уже была 3 метра, а длина – около 10 метров. Земля была замерзшая. Ударишь ломом или киркой – отлетает только кусочек земли величиной с грецкий орех. Конвоир-румын бил сверху кнутом по головам и кричал, чтобы быстрее работали и не стояли. Я замерз, устал, а тут он плеткой ударил меня по голове, и я потерял сознание. Румын приказал вынести меня из ямы. Пленные земляки вынесли меня и положили на кирпичи. Часа через два-три я очнулся. Смотрю, никого уже нет. Про меня просто забыли, думали, что мне капут. Когда стало темнеть и все собрались в бараке, мой друг Усеин заметил, что место, где я сплю, пусто. Он спросил, где Нури, и ребята сказали, что бросили меня на кирпичах возле барака. Усеин с двумя товарищами нашел меня и отнес в комнату. Сходил в азербайджанский барак, купил там баланды, кусок мяса и хлеб. Покормил меня. Я открыл глаза, мне стало лучше.

Усеин видел, что на ногах у меня брезентовые туфли, а на плечах – дряхлая красная фуфайка. Тогда из своих ватных брюк он вытащил спрятанные там тысячу рублей и повел меня на стадион, где выдавали еду и чай. Там пленные приносили на продажу разные вещи, одежду, папиросы, табак. Усеин купил мне солдатские крепкие ботинки, теплую шапку-ушанку, шинель и полотенце. Как я был благодарен этому человеку, моему спасителю. У него в телогрейке оставались спрятанными еще 1300 рублей. При шмоне[99] их не нашли. Потом мы их потратили на еду. Ко гда деньги кончились, Усеин стал переживать. Он был заядлым курильщиком, а покупать сигареты, табак или махорку было не за что.

Видя муки Усеина, я сказал ему: теперь моя очередь тебя обрадовать. Дело в том, что еще на свободе в козырьке фуражки я спрятал часики, которые в сороковом году купил во время службы в городе Слоним.

– Забери их и продай.

Усеин обрадовался, быстро нашел покупателя в украинском бараке, который дал ему за них 3000 рублей, тысячу сигарет, буханку белого хлеба и одну банку рыбных консервов, потом даже накинул пачку табака. Довольные таким обменом, мы вернулись в свой барак.

Суюн[100] решил часть сигарет и табак перепродать. Продажу мы осуществляли там же на стадионе, где все толкались в ожидании раздачи баланды на обед и ужин. Сигареты и самокрутки шли по 10 рублей за штуку.

За торговлю куревом немцы наказывали. На первый раз били палкой по рукам, за второй – все отнимали и избивали нагайкой. Тем не менее бизнес наш процветал. У знакомых украинцев мы покупали сигареты оптом по 5 рублей, а продавали по 10. В общем, спекулировали, как могли. Скопили немного денег и купили себе одежды, стали прикупать мясо, хлеб. Оба поправились. У меня вокруг обеих ног были привязаны по 3000 рублей, их мы держали на черный день. Вот что значит грамотная торговля! Отец Суюна до войны работал председателем райпотребсоюза и нередко приобщал Суюна к своим делам.

Курение, как и алкоголизм, – большое зло! В лагере курильщиков было много. Они собирали «бычки» и докуривали их. Умудрялись крутить сигареты из высохшего лошадиного навоза. Часто меняли свою порцию хлеба или баланды на одну сигарету. Были и такие, кто отдавал свою шинель или ботинки за папироску, а потом полураздетым ходил по лагерю в лютый мороз.

«Оставь сорок, умираю, дай затянуть!» – эти слова часто можно было услышать. В конечном итоге курильщики лишались всего. Худели, болели, а потом преждевременно умирали.

В лагерь стали привозить новых пленных из других лагерей. Среди них оказались земляки из моей деревни Суюн-Аджи. Исмаил – сын сапожника Сеит-Бекира, Люман – муж Злыхы, Осман Абляз – муж Маринки.

В феврале 1942 года пришел еще один этап. Были сильные морозы, и на работу нас не вывели. Сидели в бараках. Один человек открывал каждую дверь и спрашивал: «Суюнаджинские, тавдаирские есть?» Обычно отвечали, что нет. Наконец он дошел до нашей комнаты. Я сразу узнал его голос и сказал, чтобы он шел к нам.

Это был Осман Исмаилов – муж Пемпе-ала. Пемпе-ала была дочерью сестры моего отца Шерф-заде из Тав-Даира. Мы подвинулись, и он сел возле нас. Смотрю – он без обуви, ноги обмотаны полотенцем и перевязаны шпагатом, сам дрожит от холода и голода. В таком виде он прошел 3 километра от железнодорожного вокзала в Николаеве до лагеря. Шел босыми ногами по льду при двадцатиградусном морозе. Мы с Суюном тут же пошли в азербайджанский барак и там купили ему ботинки и котелок пшенной каши с куском конины. Он покушал, обулся, пришел в себя. Потом рассказал, когда и как попал в плен. Румынские солдаты отняли у него ботинки и все деньги, что были при нем, да еще и избили. До войны Осман Исмаилов был председателем Тав-Даирского сельсовета, членом партии.

В нашей комнате были два человека, у которых во рту были золотые коронки. Этим людям не позавидуешь. Однажды ночью, когда все уже спали, я услышал шаги по коридору. Двое зашли к нам в комнату, подошли к этим двоим. Тогда все спали ногами к стенке, а головой к проходу. Вошедшие сапогами ударили спящим по зубам. Схватили золотые коронки и сразу же убежали. Оказывается, они давно присматривали за этими людьми. Те и ахнуть не успели. Жаловаться некому. С тех пор я дал себе слово никогда не иметь золотых коронок.

Как-то всех нас выгнали на стадион. Я стоял довольно близко и надеялся получить баланду одним из первых. Вдруг деревянные двери открыли, и под напором толпы все стоявшие в первом ряду попадали. Я закрыл голову руками, и по нам, лежащим на плацу, прошли сотни людей. Нас затоптали солдатскими сапогами и ботинками. Когда они прошли, нас подняли. У меня все обошлось, а один человек умер сразу, у других были сломаны руки.

После этого во избежание давки нас загоняли между проволочными ограждениями, и мы входили по пять человек. На всю пятерку давали буханку хлеба. У раздаточной бочки стоял немец и проверял, чистые ли у нас котелки. У меня он обнаружил следы отрубей. Вывел меня из строя и стал бить своей плеткой по голове, лицу, плечам. После этого велел идти мыть котелок. Воды нигде не было. С трудом нашел бочку с водой, вынул пробку, а там сильный напор. Весь облился, но котелок помыл.

Вдоль проволоки всегда стояли охранники, которые регулировали, какой шеренге идти, а какой ждать. Я не заметил вытянутой руки, означавшей остановиться, и пошел дальше. Охранник рассердился и стал бить меня плеткой. Я согнулся и молча принимал удары. К таким побоям я уже привык и особо не реагировал. Вся голова, шея, плечи от этих ударов были покрыты рубцами, как мозоли. После одного раза я почувствовал боль в глазу. Мои товарищи сказали, что левый глаз после удара вышел из орбиты. Рядом оказался кто-то из врачей. Он аккуратно уложил глаз на место, и особой боли я не чувствовал.

Обед раздавали с трех точек. Раздатчики тоже были из военнопленных. В руках у них были длинные палки, к которым привязана пол-литровая консервная банка. Раздатчик не глядя черпал из бочки и наливал в наши котелки, миски, банки. Накладывал, что кому попадет! Кому просто вода, кому пшено, кому отруби, а кому и мясо.

После раздачи баланды нас выгоняли на работы. Мы выходили на узкую дорогу между проволокой, которая вела в город. Там нас ждали вербовщики. В своих руках они держали длинные палки, как у чабанов для поимки овец. Ими они захватывали понравившегося военнопленного и тащили к себе, загоняли в машину и везли на работу. Выбирали тех, кто выглядел поздоровее.

Одну такую группу отправили в Румынию, где раздали крестьянам в качестве батраков. Сначала мы им завидовали, но потом, когда узнали, что их всех кастрировали, только ахнули и по возможности избегали таких наборов.

Мои земляки из Суюн-Аджи и Тав-Даира жили в другом бараке. Исмаил Бекиров еще до войны болел туберкулезом, и поэтому ему было особенно трудно. Я видел, как его под руки вели за баландой. Общался я с ним только один раз. Он сказал, что служил в полковом оркестре. Перед началом боев свою скрипку оставил у одного знакомого, в надежде после победы забрать ее назад. Потом я узнал, что Исмаил умер прямо в бараке.

Общее число военнопленных на стадионе достигало 20 тысяч человек. В основном это были русские, украинцы, в меньшей степени – кавказцы, узбеки.

Однажды увидел узбека из моей роты. Узнав меня, он радостно бросился мне навстречу с криком: «Товарищ, замполит!»

Мы с Суюном закрыли ему рукой рот и попросили, чтобы он больше никогда и никому не говорил эти страшные слова, так как среди военнопленных было немало стукачей.

В середине февраля 1942 года всех крымских татар, которые находились в Николаевском лагере военнопленных, собрали в Доме культуры завода. Было очень холодно. Люди были полураздеты, плохо обуты, обмотанные, небритые. Собрали нас человек триста. На сцену поднялся немецкий офицер и какой-то гражданский. Офицер на чистом русском языке объявил, что с нами будет говорить представитель Крымского мусульманского комитета Иляс эфенди[101]. После этого ушел из зала, оставив нас с представителем мусульманского комитета одних.

Иляс эфенди поздоровался, прочитал молитву. Мы, подняв ладони, тоже молились. Просили Всевышнего помочь нам освободиться от вражеского плена, спасти наши души. После молитвы Иляс эфенди сказал, что мусульманский комитет ведет переговоры с немецким командованием о том, чтобы вас освободить и вернуть в Крым к своим семьям. От радости все заплакали. Далее он рассказал о положении в Крыму после прихода немцев. Добавил, что «если мы вас отсюда не заберем, то вы все здесь помрете», что в лагере начался брюшной тиф. Ежедневно умирает по 180 человек. Многие татары тоже умерли от голода, холода, болезней. Сейчас он уедет в Крым и как только получит разрешение от немецкого командования, то снова приедет и заберет нас домой. Он еще раз прочитал молитву, попрощался и ушел. Некоторые останавливали его, задавали вопросы о войне, о Крыме, о своих семьях. Мы долго не расходились, говорили между собой, мечтали о семьях. Ведь среди военнопленных были люди, которым было 50–55 лет. Они имели семьи, дочерей, сыновей.

В начале мая 1942 года нас вновь собрали в этом же зале бывшего Дворца культуры судостроительного завода. На этот раз Иляс агъа был не один. С ним приехал Къазан Молла. Немецкий офицер представил их и объявил, что немецкое командование разрешило изъявившим желание мусульманам поехать в Крым. Вагоны для отправки готовы. После этого он сошел со сцены и куда-то ушел.

Выступил Иляс эфенди. Прочитал молитву. Рассказал о положении в Крыму, о работе мусульманского комитета, о том, что сегодня нас погрузят в вагоны, которые поедут в Крым. Затем с длинной речью выступил Къазан Молла. Он также прочитал молитву. Сказал, что приехал от духовного управления мусульман[102]. Сказал, что вместе с крымскими татарами в Крым могут поехать все мусульмане этого лагеря: казанские татары, башкиры, казахи, узбеки, туркмены, таджики, азербайджанцы. Все были довольны услышанным и кричали: Алла акбар.

После этого всех стали вызывать на выход. В дверях клуба на шею вешали картонный номерок на шпагате. На мою шею повесили номер 128. Когда всех вывели с номерками, то оказалось нас человек шестьсот. Строем погнали на товарную станцию, погрузили в товарные вагоны. Тем, кто был бос, дали немецкие сапоги с шипами, советские кирзовые сапоги или ботинки. Было видно, что эта обувь была снята с мертвых солдат. Дали паек на один день. Простояв около шести часов на станции, наконец тронулись в путь. До Крыма ехали трое суток. Ночами долго стояли. Приехали не в Армянск, а на какую-то другую станцию. Ночью со стороны Керченского пролива прилетали советские самолеты. Была слышна то ли бомбежка, то ли артиллерийская канонада. Некоторые взрывы были совсем рядом. Мы поняли, что борьба за освобождение Крыма уже идет, что нас недаром сюда везут, что фашисты хотят нас как-то использовать. Такие мысли не покидали меня все время. Когда двери вагона открылись, то я принял решение бежать. Уйти удалось, но пробыл на свободе я совсем недолго, так как полицаи схватили меня и вернули назад, в эшелон. Сопровождавший нас офицер приказал дать мне 25 ударов плеткой и вновь кинуть в вагон. Меня подвели к вагону, заставили снять штаны и при всех дали 25 ударов кнутом, сделанным из члена быка. Объявили, что так будет с каждым, кто попытается убежать.

Мы поняли, что никакой свободы не будет, что все это обман и мы по-прежнему пленные. Один солдат по фамилии Тынчеров сказал:

– Ребята! Нас везут сюда, чтобы мы друг друга грызли!

Он был прав.

На пятые сутки нас привезли во Владиславовку. Там нас ждали «покупатели». Немцы разобрали нас по своим частям на разные хозяйственные работы. Человек двенадцать, в том числе и меня, повезли в деревню Байрач[103], завели в конюшню и сказали, что каждый будет обслуживать по четыре лошади. Все эти лошади недавно были в Красной армии и были взяты в качестве трофеев. Мы их кормили, поили, чистили, убирали навоз. В Байраче оказалась моя знакомая из Чокурчи. Это была Саиде апа – жена Полтара Суина. Она вдова. У нее были собственный сын и приемный. Это был немецкий мальчик по фамилии Шнейдер. Имена подростков я не помнил.

Саиде взяла меня к себе домой, а все остальные жили в одном доме. Немцы давали нам продукты, а женщина готовила. В июне 1942 года было приказано идти в деревню Узюмовку[104]. Старшим среди нас был Халил, немцы его называли Кали. Вышли утром и через несколько часов подошли к деревне Джума-Эли[105]. Это была большая чисто татарская деревня. Нас хорошо приняли, накормили. Вечером уложили спать. Тут я узнал, что в Джума-Эли до войны учителем работал мой родственник Иззет Эмиров. С началом войны его призвали в армию. На следующий день мы вышли на дорогу и пошли через болгарскую деревню Кишлав[106]. Деревня мне очень понравилась. Кругом были деревья, вода-чокрак[107], водопойные желобы для скота, вежливые, добрые люди. Наконец пришли в Узюмовку. Нас свели в одну конюшню, опять закрепили за лошадьми. В конце деревни дали комнату для жилья. Четыре человека должны были дежурить в конюшне ночами, остальные – работать в ней днем. Однажды я получил задание съездить на повозке с моими лошадьми во Владиславовку и оттуда привезти зерно для корма лошадей. Такая же поездка была и в Коктебель. Это тоже была болгарская деревня. Там я вдоволь наелся жаренной в сливочном масле хамсы и другой рыбы, которую покупали у местных жителей. На третьи сутки мою повозку загрузили продуктами, и мы поехали обратно в Узюмовку. Проезжали мимо Насипкоя[108], справа от дороги Феодосия – Симферополь я заметил деревянные кресты на могилах немецких солдат. Их было много.

После этой поездки у меня появились чирьи на левой руке и шее. От работы меня освободили. Чирьи росли, из них шел гной. Меня осмотрел немецкий врач, заморозил рану и сделал операцию. Перевязал, отпустил. Через три дня он снова вызвал меня в медпункт, снял повязку, протер раны, намазал мазью и опять забинтовал. Сказал: «Гут, носи драй таге иляорен»[109].

Через три дня снял повязку, обработал рану, перевязал: «Аллес гут. Арбайт!»

Я снова пошел в конюшню к своим лошадям. Потом нас перегнали в село Розенталь[110]. Туда прибыла немецкая артиллерийская часть. Мы поняли, что ухаживали за запасными лошадьми этой части. На ночь нас разместили в саду. Я попросил разрешения, чтобы меня на сутки отпустили домой проведать родителей. Мне выписали пропуск и дали коня. Было еще светло, когда я въехал в центр села. Остановился в центре у родника, чтобы напоить коня и попить самому, и тут ко мне подошла моя младшая сестра Наджие. Она крикнула: «Агъай»[111]. Мы обнялись, целовались, от радости плакали. Ведь прошло три года, как я ее не видел. Она стала взрослая, красивая. Потом мы пошли в крайний маленький домик, где жили мои родители. Повидались, обнялись, радовались. Пришли соседи, родственники: из Тав-Даира Фатьма алла и совершенно случайно брат моей мамы Сеит-Вели из Кипчака. Он искал по лагерям военнопленных трех своих сыновей[112]. В указанное время я вернулся в Розенталь. По дороге встретил своих товарищей по конюшне. Вместе с артиллеристами они ехали в Ангару[113]. Я присоединился к ним. Меня провожал братишка Джемиль. Он стал просить отпустить меня домой, говорил, что он сам останется и вместо меня будет ухаживать за лошадьми. Я отправил его домой, и мы поехали в Ангару. Я узнал, что в Суюн-Аджи тоже находилась такая же группа пленных, которые, как и мы, ухаживали там за лошадьми. Среди них был Абдулла из Семеиза. Он попросил немецкого гаутвахмайстера отправить его вместо меня. Немец не возражал, и они поехали дальше к побережью, в сторону Семеиза, а меня повезли в Суюн-Аджи. Там первым меня встретил Шабан Чибин, потом Земине тезе и ее муж Сеит-Мемет. На следующий день я пошел в сад, где было около ста трофейных лошадей и 12 человек военнопленных. Старший немец дал мне подводу, на которой находилась большая черная бочка для воды. Я обязан был ездить к Малому Салгиру, который протекал через Суюн-Аджи, набирать в бочку воду и везти на стоянку – поить лошадей.

В саду был участок, в котором росли большие старые деревья – груши сорта кок-сув. Они поспевали осенью, были очень сочные и сладкие. Мы, жители Суюн-Аджи, всегда ждали их поспевания. Все мероприятия в саду проходили под этими деревьями – сбор плодов, сортировка, отправка.

Всех военнопленных неожиданно отправили в Бахчисарай. Собрали нас человек шестьдесят. Были мы без охраны. В каком-то дворе продержали нас почти двое суток. По вечерам я выходил на улицу гулять. Встретил знакомых девушек из пединститута – Асие Куркчи и Асанову, которые учились на биофаке. С Асие в годы учебы мы даже встречались, так как я ей нравился. Она пригласила меня домой, угостила кофе со сладостями. На следующий день с одним другом мы пошли в деревню Альма-Тархан[114], которая славилась на весь Крым[115].

Наше пребывание в Бахчисарае закончилось тем, что всех нас погнали пешком в сторону деревни Бодрак. Оказалось, что есть два Бодрака: Тав-Бодрак[116], в котором живут татары, и Русский Бодрак[117]. За этими деревнями уже ближе к лесу располагалась деревня Мангуш[118]. Там нас встретили «покупатели» и разобрали по частям. В каждой группе было человек по восемь – десять. Я попал в Русский Бодрак. Нас привели в сад, где была стоянка лошадей. Вновь меня прикрепили к коням. Определили место для жилья, выдали паек, прикрепили русскую женщину, которая должна была нам готовить еду.

Этот сад и огороды принадлежали жителям Мангуша. Все они приходили сюда работать в огороде. В основном это были девушки и женщины. Среди них оказалась школьная учительница и одна красивая толстушка. От них я узнал, что в лесу есть партизаны. Верхом на коне поехал в лес их искать, но, проблуждав, никого не встретил.

Однажды сижу вечером в конюшне. Пацаны привели мальчишку лет шестнадцати и сказали, что поймали партизана. Пацаны – все русские, лет по четырнадцать – пятнадцать каждому. Партизан тоже русский. Он боится, дрожит, голодный, оборванный. Я отправил мальчишек по домам, пообещав разобраться. Партизан признался, что он из отряда, голодает, находиться дальше в лесу не может. Я его успокоил, накормил, напоил чаем. Он сказал, что жил в деревне недалеко от Бахчисарая. Его торбу я забросил в кусты, дал какую-то рубашку. Он успокоился, принял вид обычного деревенского мальчишки. К тому же он был рыжим. Пришел немец-надсмотрщик. Спросил, кто этот мальчишка. Я сказал, что деревенский, очень любит лошадей и хочет мне помогать. Немец сказал «Гут» и ушел.

Я дал мальчишке денег, научил, что говорить при встрече с немцами. Наказал никому не говорить, что он был в лесу, так как среди сельчан много стукачей. Я уже знал, что немцы расстреливали и самого партизана, и его родственников. Мальчишка ожил прямо на глазах. Когда прощались, он снял с руки часы и протянул мне. Часы были немецкие, во время прочеса местности он снял их с убитого.

В селе жила учительница. Имя ее я не запомнил. Жила она одна, возле колодца, дом стоял посередине улицы. К себе она никого не подпускала. Мы с ней встречались несколько раз, говорили о войне, о партизанах, о том, что творилось на фронте. Думали о том, как вести себя в этой ситуации. О любви не было ни слова.

Вскоре нас опять построили и повезли в Симферополь. Разместили в доме за центральным почтамтом, недалеко от Салгира. Там были конюшни и лошади. Мы с моим другом Усеином всегда были вместе. В Симферополе встретили наших деревенских девушек Гульпери Кадырову и Абибе Асанову. Они жили на Пушкинской, 8. Ходили с Усеином к ним в гости. Однажды вместе выпили бутылку шнапса. К Гульпери приходила прелестная девушка Зина. Поздно вечером я ее проводил до дома на улицу Калинина, 8. Это было довольно далеко от центра. Ничего плохого между нами не было.

Гульпери предлагала мне знакомство с хорошенькой вдовушкой, которая жила недалеко от нее. Я мог с ней жить, она была одинокая, муж погиб на войне, но я отказался из-за Зины, и сделал ошибку.

За все время пребывания в Симферополе я вместе с другими ездил за дровами в лес возле деревни Тавель[119]. Там познакомился с Василием Васильевичем, его жена работала зубным врачом. Он отвел меня в ее кабинет, и она пролечила меня.

Караева, караима по национальности, я знал еще по общежитию пединститута, в котором он работал вахтером. Был он вахтером и сейчас. Он объяснил мне, что часть эта резервная, поэтому нас и гоняют по всему Крыму. Я по-прежнему ходил в обычной одежде и поэтому при встрече со знакомыми чувствовал себя вполне нормально. Неожиданно объявили, что нашу часть переводят в Северную Африку к генералу Роммелю и будет она воевать против англичан. Нас вызвали в штаб и предложили ехать с ними. Все отказались. Тогда нам выдали справки – аусвайс о том, что мы освобождены из плена и можем идти по своим домам.

Настала пора прощаться с Усеином. Он все время вспоминал о своей возлюбленной из Таракташа Фатме Шерфе. Рассказывал о ее красоте, что они дали друг другу слово, что будут ждать друг друга. Он часто видел ее во сне и рассказывал мне об этом. У Усеина были живы родители, братья и сестры, все они ждали его. Когда мы получили пропуска и справки об освобождении из плена, то очень обрадовались. Вышли на Феодосийское шоссе – на угол сельхозинститута напротив Куйбышевского рынка. С этого места мне надо было идти на юг, а Усеину на восток. Я уговаривал его сперва пойти ко мне домой, погостить, а уже потом отправляться в свой Таракташ, но он отказался.

Мы крепко обнялись, попрощались. Я подождал, пока он сел в попутную машину, и пошел домой через села Битак[120], Мамак[121] в Суюн-Аджи. Прибыв домой, я повстречался со всеми родственниками, друзьями, соседями. Мне было очень тяжело. Сердце разрывалось, я плакал и сам себя не мог остановить. Меня не могла успокоить ни холодная вода, ни таблетки, ни уговоры родителей. Минут через сорок я сам по себе успокоился. Стал разговаривать, выпил воды, поел. Это мое сердце отплакало все те беды и несчастья, которые я пережил с самого первого дня этой страшной войны до дня освобождения из-под неволи.

Сердце предчувствовало, что впереди меня ждут не менее тяжелые испытания, ведь был всего лишь ноябрь 1942 года. Все еще было впереди. Я стал думать, что делать дальше. Война продолжается, Гитлер вряд ли победит. Он уже получил поражение под Москвой, что-то грандиозное происходит в Сталинграде. Мне было ясно, что Советы победят и тогда у каждого спросят, что он сделал лично для победы над врагом. Строго спросят и с меня. Ведь я принимал присягу.

Наконец у меня появилась реальная возможность уйти к партизанам. Наученный горьким опытом, я решил не действовать опрометчиво, а изучить обстановку, установить нужные контакты. В декабре под видом заготовки дров поехал в Тернаирский лес. Долго бродил по лесным массивам, но никого не встретил и под вечер вернулся домой.

Однажды меня вызвал в общинную контору бухгалтер Стародубцев и предложил работать в конторе счетоводом. Я согласился. Несколько дней я возился с бумагами. Между делом Яков Петрович показал мне фотографию своего отца и других родственников в офицерской и даже генеральской форме еще царских времен. Этим он меня очень напугал, но он сказал: «Не бойся. Я просто хотел, чтобы ты знал, кто я».

В Ивановском волостном совете старшим полицейским был молодой парень Иван Новиков. Он был не из местных. Однажды к вечеру меня вызвали из дома в контору. Когда я вошел, там уже сидели старший полицай и секретарь сельсовета девушка Фаня, которая вела протокол допроса. Полицай в грубой форме стал меня допрашивать. Задавал вопросы о моей биографии, а Фаня все записывала. Он добивался, чтобы я признался, что был секретарем комсомольской организации пединститута. Я понял, что кто-то все это ему рассказал, но все равно отрицал и говорил, что был обыкновенным студентом. Откуда-то он знал и о том, что я член или кандидат в члены партии.

– Что ты врешь! – кричал он. – Все знают, что тебе председатель колхоза Ушаков давал рекомендацию в партию!

Я твердо продолжал все отрицать. Он разозлился и несколько раз ударил меня резиновой плеткой (камса с лапшой в конце). Было больно, и я стал кричать. Узнав, что меня бьют, мой братишка Джемиль собрал человек двенадцать деревенских мальчишек, и они ворвались в помещение, требуя освободить меня от издевательств. Секретарша сельсовета Фаина тоже стала уговаривать полицая, чтобы меня отпустили. У пацанов в руках были палки. Они кричали, ругались и говорили: «Кто ты такой, зачем издеваешься над невинным человеком. Мы его защитим». Полицай опешил, а потом сказал: «Ладно, на сегодня хватит. Разговор продолжим в следующий раз». На что Джемиль ему крикнул: «Следующего раза не будет!» Он оказался прав.

На следующий день я все подробно рассказал Якову Петровичу. Подумав, он сказал: «Ничего не бойся. Я ему хвост прижму. Работай спокойно». Через несколько дней Яков Петрович пригласил меня домой. Когда я вошел, он с женой ел мамалыгу с молоком и угостил меня. Я не стал отказываться. Было вкусно. В те трудные годы кукурузная каша мамалыга была самой распространенной пищей, так как население на оккупированной территории сильно голодало.

Он предложил мне работу главного бухгалтера в Вейратской общине, вместо уходящего оттуда Асана Чергеева. Выбрав день, мы пошли пешком в Вейрат поговорить с людьми. Встретились с другом моего отца Асаном Черги Оджа и вернулись домой.

Налаживать связи с партизанами было не так легко и очень опасно, так как за мной следили. Я был единственным в деревне человеком с высшим образованием. Во время учебы в институте был на комсомольской работе, преподавал историю. Для вступления в кандидаты в члены ВКП(б) в колхозе брал рекомендацию. Кроме того, мои фотографии со знаками замполитрука на петлицах и звездами на рукаве были у некоторых девушек деревни. Обо всем этом мне напомнил старший полицай волости Иван Новиков.

Знакомые сказали мне, что Сафронов связан с партизанами. Я спросил своего отца об этом, он подтвердил. Вечером я пошел к Сафронову домой. Мы вышли во двор. Я рассказал ему о своем желании идти в партизаны, но предварительно хотел переговорить с кем-нибудь из них. Немного подумав, он мне сказал: «Жди, придут из леса ребята. Я тебя позову, и мы с ними переговорим».

Не прошло и недели, как Сафронов вызвал меня из отцовского дома. Сказал: «Пойдем, пришли».

Мы пошли к силосной башне, перешли через мостик озера и зашли в густой вишенник вокруг сада. Там стояли трое парней. Один высокий, в солдатской шинели. Назвался Иваном. Подав мне руку, сразу сказал: «Нури, тебе привет от Ямпольского Петра Романовича».

Второй, чуть ниже ростом, плотненький. Здороваясь, тоже подал руку и назвал себя Меметом. Рукопожатие было и с третьим партизаном, имени которого я не запомнил.

Сафронов меня представил. Мы начали разговор. Оказалось, что Петр Романович Ямпольский, бывший третий секретарь Крымского обкома партии, меня знал. Прислал мне задание: что делать, какую вести разведку, как помогать лесу. Все это было написано в письме, которое мне сказали уничтожить сразу же после прочтения.

– В лес пойдешь, когда скажем. Пока ты нужен здесь.

Сафронов передал им хлеб и другие продукты. Теперь моей работой в подполье должен был руководить он. Мы разошлись по домам около 4 часов утра. Уснул я, когда уже начало светать.

В наших краях был страшный голод, а до нового урожая еще было далеко. Мой дядя Сеит-Мемет задумал поехать в Ах-Шейх[122], так как сам он был родом из деревни Ах-Шейхского района. В Симферополе, на улице Курцовской, 23, жил еще один бывший житель Ах-Шейха – его родственник Хаяли. Перед самой войной в Ах-Шейхе работал и мой отец. Тогда он получил там много пшеницы и ячменя. Это зерно он закопал в яму. С началом войны отец с семьей вернулся в Суюн-Аджи. Когда показалось, что все более или менее наладилось, он уговорил Сеит-Мемета поехать в Ах-Шейх на подводе. Он нашел свое зерно и погрузил 20 мешков. Неподалеку от Сак их остановили полицейские. Пшеницу и лошадей забрали, а отца и Сеит-Мемета закрыли в подвал. Ночью они прорыли подкоп в земляном полу и убежали домой. Если бы не этот случай, то наша семья бы не голодала. Теперь отец вновь загорелся идеей послать в Ах-Шейх меня. Якуб Челебиев организовал автомашину. Я, Сеит-Мемет и Хаяли поехали на полуторке в Ах-Шейх обходными дорогами, минуя пункты расположения немецких войск. Наконец приехали по назначению. С собой мы привезли девять бутылей вина. Вокруг машины быстро собрались люди. Меняли из расчета одна бутыль на мешок пшеницы. Бутыли у нас тут же разобрали.

Договорились организовать вечер и зарезать барана. В этот же день мы собрались в доме одного хозяина. Посредине большой круглый стол – къона, а на нем чего только не было: жареная баранина, хлеб къалакъай[123], къавурма[124], катык[125], брынза, каймак[126], кофе, чай. В общем, все, что душа хочет. Вино пили большими стаканами. Закусывали солениями и къавурмой. После хорошей выпивки и еды все повеселели. Откуда-то принесли скрипку, и я стал играть. Веселились всю ночь. На следующий вечер меня пригласили в другой дом, потом в третий… Так продолжалось целую неделю. Пора было возвращаться домой. Я разыскал муллу, во дворе которого отец спрятал зерно, но он сказал, что даст мне только один мешок ячменя – все остальное отец уже забрал. К этому времени я обменял на мешок зерна часы, которые мне подарил партизан. Жалко было покидать такой сытный край, но надо было возвращаться домой. Через неделю после меня вернулся дядя Сеит-Мемет, он также привез много продуктов, что окончательно спасло нашу семью от голода.

Как-то я сходил в гости в соседнее село Тав-Даир, где погостил два дня. По вечерам собиралась молодежь. Играли в различные игры, пели, танцевали. Ели фундук, джевиз[127]. Эти посиделки продолжались далеко за полночь. Ни у кого не было плохих намерений. При играх в телефон девчонки всегда меня задевали, особенно дочь Акима. Очень хорошо пела Зарифе апте. Она часто пела песню «Рустем». Рустем был ее первым мужем, отцом ее дочери Наджие. Все эти вечеринки проходили очень весело, мы забывали о войне. Молодость – сладкая пора.

Война войной, а жизнь продолжается, у нее свои законы и правила. Кто-то лежал в окопах в холоде и голоде под бомбами и артиллерийскими снарядами, шел в атаку, а другие в это же время женились, размножались.

В нашем селе состоялся праздник по случаю обрезания двенадцати мальчиков и двух взрослых парней. Собралось много гостей со всей округи. Пили кофе, ели сладости, кипели котлы. Мужчины собирались отдельно от женщин в одной комнате, а женщины и девушки – в другой комнате этого же дома. Женщины были красиво одеты, все в национальной одежде. Особо выделялась женщина из Симферополя – жена Сотки Сулеймана. Ее лицо, фигура, золотые украшения восхищали всех. Очень красивы наши женщины в национальных одеждах.

Среди присутствующих мужчин среднего возраста почти не было, так все были на войне. Только старики и подростки. Организаторы праздника не смогли найти музыкантов. Кто-то вспомнил, что я умею пиликать на скрипке. Сразу нашлась и сама скрипка, ее принес Абильваап, а сам он хорошо играл на даре[128]. Получился дуэт: кемане[129] – даре. Мы попробовали играть вместе, получилось неплохо. После этого нас часто стали приглашать на различные праздники то к мужчинам, то к женщинам. Было интересно наблюдать, как люди танцевали, особенно если они были в национальных нарядах. За годы учебы, службы в армии, плена я был лишен всего этого, и потому увиденное было для меня откровением.

В мужской половине пили кофе, чай, бузу. Танцевали в основном «Агъыр ава» и «Хайтарму». Танцующим «лепи ли»[130] деньги: советские рубли, немецкие марки. После окончания танца деньги передавали нам, музыкантам. В женской половине также играли «Агъыр ава» и «Хайтарму», а потом другие мелодии. Одних танцующих сменяли другие. Все хотели развлечься, показать себя, посмотреть других. Денег «лепили» много. Веселились, как могли, но водки и вина не было. Муллы запрещали это делать.

Жена Сотки Сулеймана танцевала более десяти раз и каждый раз «лепила» мне деньги. Посмотрев мне в глаза, подмигнула и сунула в карман моего пиджака сотню. Пожала мне руку. У меня забилось сердце, задрожал смычок на струнах. Заметив мое состояние, Абильваап стал сильнее бить по даре, чтобы не было заметно мое состояние.

Какой был у этой женщины пронзительный взгляд! Ее ресницы, словно стрелы, вонзались в мое сердце. Теплота ее маленьких рук поразила меня, я почувствовал какую-то радость. До этого я наблюдал только за девочками, а на женщин не обращал внимания. Теперь все перевернулось. Мне шел двадцать пятый год, а ей было около тридцати, но была она в самом соку. Хорошая женщина – это целое богатство, целый мир счастья!

А ведь тогда я совсем не думал об этом, не имел женского тепла, внимания. Такое было время. Много десятилетий спустя я услышал песню со словами: «Ах, какая женщина…» Все в песне правильно сказано.

Пришло время угощать гостей. На столе появились вкусные ароматные супы, татарские пловы – пилав, сарма-далма, соления-туршу, яблоки, груши, брынза… Всех пригласили к обеду. Женщин в одну комнату, а мужчинам накрыли во дворе. Пили кошаф-компот.

После еды мы вновь играли. Заказов было много. Исполняли народные песни. Некоторые мелодии мы не знали и лишь подыгрывали певцу. От мужской компании перешли к женской. Везде наши родные мелодии, песни, танцы. Потом нас провели в комнату, в которой лежали мальчики, которым сделали обрезание. Сыграв пару мелодий и повеселив их, мы ушли. Праздник продолжался, как вдруг раздался взрыв. Оказалось, что мальчишки нашли артиллерийский снаряд и пытались его разобрать. Делали это на горе Тавбаш между Тав-Даиром и Ивановкой. На месте взрыва нашли только отдельные куски тел. Погибло пять мальчишек. Все плакали, молла прочитал молитву. Всех похоронили в одной могиле.

Поздно вечером, когда мы оказались дома, то посчитали заработанные деньги и поделили поровну. Получилось каждому по 5 тысяч.

У моего дяди Якуба Челебиева от второй его жены Зенифе был единственный сын Айдер. Сам Якуб эмде был видным, авторитетным человеком. До войны его назначали на ответственные посты, последняя его должность – директор Дома крестьянина в Симферополе. Это было большое двухэтажное здание, которое стояло в центре города на месте современного Украинского театра. Хозяйственный двор выходил на улицу Севастопольскую, на этом месте сейчас здание Совета министров.

В этот дом со всего Крыма приезжали люди со своими товарами или по различным делам. Часто приезжали на подводах, автомобилях, а сами ночевали в этом Доме крестьянина. Там же была хорошая столовая, в которой готовили недорогие обеды, играла музыка.

Перед своей свадьбой дядя Якуб побывал у нас дома и занял 4000 рублей. Пригласил нас с отцом. В назначенный день мы пришли в дом Якуба на Севастопольской улице в Симферополе. Народу было много, играл ансамбль известных музыкантов: Аппаз уста – скрипка, Зияди уста – кларнет, а также бубен, даул, труба, еще одна скрипка. Было весело. Началась къонушма – выкачивание денег. Я сидел в конце стола. Во время проведения къонушмы остановили танцы, и один человек в кожаном пальто по имени Феми брал себе партнершу, заказывал музыку и каждый раз протягивал музыкантам по 100 рублей или немецкую марку. Со мной рядом сидел Джелял из Чокурчи – мой родственник. Я спросил у него: «Кто это и почему он не дает никому слова?» Джелял ответил, что это начальник полиции в старой части города. Здесь же сидел его отец Билял агъа.

Я устал сидеть и попросил Азиме, сестру жены Якуба, чтобы она проводила меня в комнату, где бы я мог поспать. Не успел уснуть, как меня разбудили и пригласили за стол на къонушму. Все оставшиеся у меня деньги я отдал аякчи[131]. Они три раза подходили ко мне с подносом, на котором стояла рюмка водки и закуски. Первый раз я положил на поднос 100 рублей, второй и третий раз по 75 рублей. Только после того, как деньги кончились, от меня отстали.

На следующее утро, как заведено, собрались родственники хозяина. Поздравляют, пьют, едят, играют музыканты, танцуют, поют. Дядя Якуб играл на фисгармонии, как вдруг Билял Ака стал на всех кричать, вероятно, он на что-то обиделся. Он поднялся с места, а сидел он во главе стола, на самом почетном месте, поднял руки вверх и, показывая восемь золотых браслетов на каждой руке, кричал: «Вы знаете, кто я такой?» Он кинул на стол два листа белой плотной бумаги, на которых сверху был орел со свастикой, а внизу надпись с фашистскими печатями и подписями. Он сказал, что еще в 1918 году немцы оставили его в Крыму как резидента и что теперь он наконец их дождался.

Семья у нас была большая. Состояла из девяти едоков: отец Курт-Сеит, мать Гульзаде, я, мои братья Джемиль и Шевкет, а также сестры Наджие, Сабрие, Лиля, Гульнар. 1942 год был очень голодный. Все, что было в селе – запасы зерна, барашек и крупный рогатый скот, – большевики увезли за пределы Крыма, сожгли на полях или на элеваторе. Засевать поля не разрешили, так как не хотели, чтобы будущий урожай достался врагу. Как результат – в городах и деревнях Крыма был страшный голод.

Особо трудно было многодетным семьям. Нам говорили, что из нашей семьи двух-трех человек, чтобы они не умерли с голоду, надо отправить на работу в Германию. Мы уже слышали от других семей, что десятки девушек уже были там. Они либо помогали немецким бауэрам вести хозяйство, либо работали на заводах. Производили снаряды, бомбы, патроны и все другое, что потом обрушивалось на наши головы, а немцы, которые высвобождались от этих работ, шли на фронт и воевали против нас. После войны эти «остарбайтеры» стали считаться узниками фашизма, получили статус участника войны, пользуются льготами, а те, кто работал на советских заводах, фабриках, трудился в колхозах и совхозах, никаких льгот не имеют. Кроме того, эти «узники» получили огромные деньги от немецкого государства в дойчмарках. Другое дело с узниками немецких конц лагерей: Освенцим, Дахау, Майданек и других лагерей смерти, лагерей для военнопленных.

Моим сестрам Наджие, Сабрие и братишке Джемилю принесли повестки на отправку в Германию. Их даже повезли на медосмотр в Симферополь. С ними оказалась Эбзаде Ганиева. Она была дочерью чабана Абдурефи из деревни Баксан. Было ей 16 лет, она успела закончить семь классов. Это была полненькая, очень красивая девушка, и, когда стало известно, что ее отправляют на рабский труд в Германию, я, не спросив согласия ее отца, взял ее себе в жены.

Ее отец не стал упрекать меня, а отдал свою черную барашковую каракулевую шапку – колпак, чтобы я обменял ее у Мухтара на картошку и совершил никях – обряд венчания. Я так и сделал. Обряд совершил кашиф-шериф. Все оформили по закону – по шариату.

Через некоторое время тетя Гаша сварила из ячменя и сухофруктов самогон, и мы сделали маленький вечер-свадьбу. Играл Асан Черги. Он подарил мне скрипку, правда, без футляра. Спасибо доброму человеку.

В эти тревожные дни я отправил сестер Наджие и Сабрие к родственникам в Тав-Даир. Разбежались и все остальные, над кем нависла опасность быть отправленным в Германию.

13 февраля 1943 года староста деревни Дмитрий Афанасьевич Жесткий дал нам комнату в общем доме, забрав ее у Темиркая, дал поливную землю под огород, да еще и брошенную землю около реки возле Русского Вейрата.

В нашей деревне жили два узбека – Саид Расулов и Рахим Садыков. Не знаю, как они здесь оказались. Говорили, что Рахим бежал из плена вместе с нашим Мухтаром, который привел его в свою деревню, а потом женил на вдове Рефика Амета-оджа[132]. Рахим сапожничал, а вот Саид Расулов мало общался с людьми, как все, работал в общине. Потом женился на дочери Юнуса из Тав-Даира Алтын Айше. Он также получил в те дни 25 соток поливной земли и занялся своим огородом.

Только наладились мои семейные дела, как в нашу комнату постучал незнакомый молодой человек. Он сказал, что меня вызывает комендант. Я испугался и даже подумал бежать из деревни, но жалко было оставлять молодую любимую жену. Через час этот же человек пришел ко мне уже с винтовкой на плече и в черной полицейской шинели.

– Дядя Нури! Не бойтесь! Коменданту нужен человек, который бы мог переводить с русского на татарский и с татарского на русский.

Набравшись храбрости, я пошел. Уже было темно. Открыл дверь. Там сидел немец лет шестидесяти в офицерской форме. Он вежливо меня поприветствовал, предложил сесть.

– Когда нас, комендантов, распределяли, то мне не хватило переводчика. Сам я немного говорю по-русски, но мне нужен человек, знающий русский, татарский и немецкий языки. Староста общины, да и другие люди рекомендовали тебя. Подумай, обижен не будешь.

Я спросил у коменданта его имя, звание, специальность. Он ответил, что имя его Герхард Гертель, звание зондерфюрер, по специальности он агроном, ему 59 лет. Будет заниматься сельским хозяйством в Ивановской волости.

Я сказал, что подумаю и спрошу совета отца. Пришел домой, когда было совсем темно. Это было 16 февраля 1943 года. Легли спать, но не спалось, на душе тревога, боязнь. Рано утром, когда я еще спал, в мою дверь постучали. Открываю, вижу, стоят два брата Сидоренко – Шура и Яков. Шура протягивает мне бумагу. Просит перевести и на обратной стороне написать перевод.

Сам он с 1914 года был в немецком плену и потому неплохо знал немецкий язык. Я же смотрю на эту запись коменданта и ничего понять не могу. Тогда Шурка мне говорит, что там написано Тавбашскому лесничеству отпустить Ивановскому опорному пункту 2 кубометра дров для отопления комендатуры в деревне Суюн-Аджи. Стоит число и подпись. Я быстро написал все это по-русски на обороте записки, и Сидоренко с ней уехал. К обеду он привез в комендатуру полную подводу сухих дров. Уже на следующий день все знали, что я переводчик. Староста деревни, бухгалтер и многие другие одобряли и просили, чтобы я согласился. В 1942 году при другом коменданте тоже был переводчик, так он был вредный, грубый.

– Ты же свой, хоть чем-то поможешь людям! – говорили они.

Я очень боялся, что народ посчитает меня предателем, и прямо сказал об этом Сафронову. Через неделю он сообщил, что в лесу мое назначение одобрили, и я могу спокойно работать.

Комендатура размещалась в центре Суюн-Аджи в двух домах: в одноэтажном доме немца Пастеля, ветеринарного врача, высланного в начале войны, и в доме Дмитрия Яковлевича Сафронова. Работал комендант пять дней в неделю, спал в доме Пастеля. Его по очереди охраняли два человека из деревни. На субботу и воскресенье он уезжал в Симферополь. К коменданту была прикреплена линейка с двумя лошадьми и кучером Василием Фридрихом.

С начала оккупации в этом опорном пункте был другой комендант. Полицейским был Шабан Чибин. Из больших событий того периода было убийство агронома Колесниченко, и на работу в Германию насильно были отправлены наши девушки Найле, Акиме, Мусфире. Из односельчан у немцев служили в добровольческих частях Михаил Болотов, Сергей Ляльченко, Фролов, Павел Босов, Николай Борзов и Рамазан Вели.

Каждый понедельник комендант собирал старост деревень Ивановской волости и обсуждал вопросы посева зерновых, овощей, картофеля, кукурузы, садового дела. В опорный пункт комендатуры входили села Ивановской волости: Верхний, Средний и Нижний Мамак – староста Жесткий; Тернаир, Бура – староста Заикин; Джафер-Берды[133] – староста Дмитров; Ивановка – староста Фомин; Вейрат – староста Алексей Фридрих; Суюн-Аджи – староста Дмитрий Афанасьевич Жесткий. Старостой всей Ивановской волости был другой Жесткий – Юрий Иванович.

Хочу отметить: в этот период все нации жили очень дружно, никто никого не обзывал и не обижал.

Гертель часто выезжал на линейке осматривать посевы, но на этот раз сказал, что мы пойдем пешком. Мы пошли в сливник, а оттуда по речке – в сторону Вейрата. В речке я видел чистую, как слеза, воду. Остановился, лег животом вниз и до пуза пил воду, она была очень вкусная. Комендант подождал, посмотрел на меня и сказал: «Лошадь».

Мы вышли в поле, он часто останавливался и брал в ладони землю, нюхал ее, наслаждался запахом и всегда говорил одно и то же слово: «Гумус!» Поскольку был он высок, сыт, то шагал быстро, то мне трудно было за ним успевать.

В конце февраля он исчез и только кучеру сказал, что приедет в Суюн-Аджи дней через десять. Когда комендант отсутствовал, я ездил к родным в Тав-Даир, к Сеит-Вели даи[134] или просто сидел дома и отдыхал.

По возвращении комендант собрал всех старост и сообщил, что ездил в Украину, привез вагон ячменя, картофеля, кукурузы для посева. Старосты послали на Симферопольский вокзал подводы и забрали эти богатства. Вечером того же дня на подводах привезли в деревню пшеницу, ячмень, кукурузу, картофель. Всем семьям по ведомости раздали продукты из расчета на душу населения. Никто обижен не был. При этом Гертель сказал: «Хотите – ешьте, хотите – сажайте, я вас ругать не буду. Это вам подарок от Украины, притом все бесплатно». Этот подарок Украины Крыму спас от голодной смерти многих крымчан. «Спасибо, Украина», – говорили все, кто получил помощь. Часть полученного от Гертеля зерна тут же пустили на еду, а часть все же посеяли.

В это время происходили многочисленные кражи продовольствия и скота в наших деревнях. Приезжали ночью на машинах, приходили пешком. Это могли быть и румыны, и партизаны, и просто любители чужого добра. Списывали же все на партизан. В общине был бугай-производитель. Он был очень большой, жирный. Еле двигался. Весь оставшийся колхозный скот люди поделили, остались в сарае один бугай и одна дикая телочка. Они не давали себя поймать, и люди боялись попасть им на рога.

Однажды ночью меня разбудил полицай Николай Черняк и сказал, что бандиты уводят колхозного быка. «Собирай ребят, будем отбивать». Я вышел, позвал Джемиля, Джеппара. Вместе с Николаем нас было человек пять, все с винтовками. Вышли из своих домов и другие мужчины. Прошли метров двести и заметили грабителей. Мы стороной подошли к погонщикам. Ночь была темная. Черняк выстрелил в заднего погонщика. Они сразу испугались и бросились бежать в сторону Симферополя. Нас они приняли за партизан. Подошел Сафронов и отогнал бугая в сарай.

В деревне Тернаир[135] пропало зерно ячменя. Потом выяснилось, что его забрали немецкие солдаты, чтобы кормить своих тяжелых бесхвостых лошадей – битюгов. Кто-то протравил ячмень ядом – «парижской зеленью». Четыре лошади сразу же умерли. Комендант сказал, что преступника поймали.

Мой сосед Темиркай жил немного богаче, чем другие. Он, его жена, дочь много трудились и сделали неплохой запас продуктов на зиму: картошки, фасоли, кукурузы, муки. Все это спрятали в погребе в 3 метрах от своего дома. В 2 часа ночи меня разбудили. Вышел во двор. Смотрю, собралась толпа. Грабители были одеты и в гражданскую, и в военную одежду: советскую, румынскую, немецкую. Говорили на ломаном русском языке, на шапках были красные ленты, винтовки – советские трехлинейки. На дороге стояла уже загруженная мешками полуторка. Сафронов приказал стрелять по колесам, грабители разбежались. Мы вернули украденные продукты назад Темиркаю. Стрелять по людям не стали, так как боялись, что это могут оказаться румыны, а за каждого убитого военного расстреливали по 50 человек жителей, 25 человек за убитого добровольца. Были ли это партизаны? С находя щимися в Зуйских лесах партизанами у Сафронова была связь, он постоянно им помогал продуктами, ну а если это были залетные из другого района, то уж тут разбираться не приходилось. Примечательно, что через трое суток, также ночью, кто-то приехал за машиной и отбуксировал ее в Симферополь.

После возвращения из Украины Гертель заболел и до мая 1943 года пролежал в госпитале в Симферополе. Его заменял агроном Федяшев. На своей бедарке он ездил по полям, садам, огородам, встречался со старостами, но никогда не собирал их в комендатуре. Гертель вернулся в опорный пункт и привез с собой радиоприемник, работавший на аккумуляторе. Когда он уезжал с пятницы до понедельника в Симферополь, мы с поварихой Аней Босовой включали и слушали советское радио: сообщения Совинформбюро, сводки с фронтов, а потом все это рассказывали знакомым и родным. Было, конечно, очень опасно, так как стукачей было много. Кухарка Аня в конце концов испугалась и ушла с работы. На ее место взяли Надю Болотову, муж которой, Михаил, служил добровольцем у немцев где-то под Севастополем. Она готовила коменданту еду и убирала в доме, а еще одна женщина, она приехала из Симферополя, доила коров и ухаживала за всей живностью коменданта.

Вскоре Гертель уехал в отпуск в Германию. Новый комендант Рихтер никого не вызывал, ни с кем не говорил. Целыми днями писал письма себе домой в Германию. Через неделю уехал насовсем. На его место приехал другой немец со своей женой – переводчицей Лизой Данишевской из Симферополя. Она была красивая, пухленькая, веселая, носила красивые платья и богатые украшения из золота. Новый комендант был 45–50 лет, бодрый, деловой. Часто Лиза включала радиоприемник. Передачи были хоть и на русском языке, но только об успехах немецкой армии. Иногда она ловила и советские радиостанции. Однажды комендант, Лиза и я на линейке Василия Фридриха поехали в Симферополь. Заехали к Лизе домой. Жила она на Сергеевке, возле современного Куйбышевского рынка. Дома были ее мать и сестра.

Летом – осенью 1943 года в Крыму вырос очень богатый урожай и на полях, и в садах, и на огородах. Лишнюю обмолоченную пшеницу собирали в общий амбар в бывшем табачном сарае. Овощи и фрукты продавали или раздавали крестьянам. На личных огородах также был небывалый урожай. Люди разбогатели, забыли о голоде. Только я со своего огорода в 25 соток поливной земли собрал 1 мешок фасоли, 10 мешков картофеля, около тонны кукурузы, 200 штук тыкв. От четырех моих кур выросло 50 больших цыплят. Из гнилых яблок я выгнал две двадцатилитровые бутыли самогона. Сделал пресс и выжал 10 двадцатилитровых бутылей сока. Зерно для помола на хлеб дала община. Ешь, живи, радуйся, но у войны свои законы.

Наступил конец сентября 1943 года. Уборка полей и огородов почти завершилась. Комендант вернулся в очень плохом настроении и рассказал о печальных делах на Восточном фронте. Он был гуманный человек. Никого никогда не обижал, если кто-то просил разрешение куда-либо съездить, даже на Украину, то никогда не отказывал и выписывал нужный пропуск. Если просили разрешения на убой коровы, телки или барана – разрешал.

«Удивительные ваши люди! – говорил Гертель. – Постоянно жалуются друг на друга. Откуда нам, германцам, знать ваши междоусобные дела, вы же сами предаете друг друга. А полиция этим пользуется. Я не полицай и политическими делами не занимаюсь. Идите в Симферополь. Полиция разберется с вашими жалобами».

На другой день с жалобой на старосту приехали на подводе две женщины, одну из них звали Нурие. Он их выслушал и сказал, что Мамут-Султан не его участок: «Ваш комендант Глезицкий, к нему и обращайтесь».

Были люди, которые шли к нему жаловаться друг на друга. Таких жалобщиков он прогонял, а одного даже сапогом пнул, чтобы больше не приходил жаловаться на своих.

Вскоре мы поехали в Мамут-Султан к коменданту Глезицкому. Пообедали у него. При этом Гертель заплатил за себя и меня. Они долго говорили между собой. Я же сидел на лавке вместе с кучером. Глезицкий по национальности поляк. Он тоже был очень добрым человеком. Старался никого не обижать. Так мне говорили люди, с которыми приходилось беседовать.

Через пару дней поехали в Курцы[136]. Там хозяйничал друг Гертеля. До революции Курцы были имением богатого русского помещика. Находилось оно на возвышенности, окруженной со всех сторон большими деревьями. Есть источник чистой горной воды, садовые насаждения. Воздух чистый, настоящий курорт. Я еще до войны хотел побывать в Курцах. Ведь мой дядя Сеит-Мемет и тетя Айше жили в Симферополе на улице Курцовской, 23. Пока немцы говорили между собой, я наслаждался красотами природы. Однажды Гертель вызвал меня, и мы поехали в деревню Кызыл-Коба[137]. Нашли старосту Сефер-Ага, отошли в незаметное место, сели на камни. Комендант спросил Сефера: ты партизанам помогаешь? Вот на этой бумаге всё написано, стоит восемь подписей ваших сельчан. Сефер сказал: «Приходили ночью, просили продукты. Люди голодные. Иногда картошку, соль, муку даем».

«Понятно», – сказал комендант. Он протянул жалобу в мои руки. На листе форматной бумаги на одной стороне было написано по-русски, а на другой – перевод по-немецки. Я зачитал русский текст и все восемь фамилий жалобщиков.

«Запомни этих людей, – сказал комендант. – Они твои враги, а я политикой не занимаюсь. Я – агроном». Потом комендант приказал мне дать Сеферу спички и сжечь жалобу. Я так и сделал. Сефер облегченно вздохнул. Он был сильно напуган.

Из Кызыл-Кобы мы сразу поехали в село Ангара. Нашли старосту Дмитрова. Пошли в глубь сада, сели на пни. Повторилось то же самое. Гертель вынул из кармана такую же бумагу – жалобу на старосту о том, что он помогает партизанам. Подписали ее четыре человека, которые конкретно указывали, когда и что давал партизанам староста, и просили назначить другого.

Он испугался, но тоже не отрицал, что отдал бычка, мешок муки, картошку…

Комендант вновь сказал: «Запомни фамилии своих врагов, а эту жалобу сожги». Староста боялся сжигать. Дрожащей рукой держал он жалобу над огнем, пока она не сгорела. От радости он вытирал слезы.

Я уже упоминал о том, что урожай 1943 года был очень хороший. Комендант вызвал старост со сведениями о количестве жителей, о наличии скота в каждом хозяйстве, о наличии зерна в амбарах общин. Старосты приехали со своими бухгалтерами, которые имели сведения по всем этим вопросам. В ходе совещания все подсчитали и решили раздать находящееся в амбарах зерно своим сельчанам из расчета 12 килограммов на едока. Родителям и детям одинаково, а также для лошадей из расчета по 2 килограмма в день, а для барашек – по 1 килограмму ячменя, овса. Если в некоторых селах зерна не хватало, то разницу разрешали покрывать из общего амбара в Суюн-Аджи. Не хватало зерна в Вейрате и Кызыл-Кобе. Они должны были передать в Суюн-Аджи яблоки из своих садов. Так и сделали. Все были довольны.

Мы невольно сравнивали происходящее с тем, как было при Советах. Будучи студентом, я работал весовщиком в Симферопольской МТС. Одну партию отправили государству в счет госпоставок, другую отдавали МТС за работу тракторов и комбайнов. Таким образом, весь урожай уходил из села. На трудодни оставалась одна чернушка, которую даже куры не ели. Для муки, хлеба она не годилась. Хорошо помню, как нам раздавали по 125 граммов чернушки (семена сорняков) на трудодень. Колхозники работали как крепостные, но ничего не получали. Вот такая была наша родная Страна Советов. Поработители-немцы поступали совсем по-другому. Комментировать не буду.

Однажды к осени в наше село приехали землемеры. По списку бухгалтерии при участии агронома и старосты села необрабатываемые земли в сторону Муллынной балки разделили по 3 гектара каждому крестьянину. В том числе и мне тоже. Все члены общины, у кого был скот, уже давно скосили сено для своего скота. Сенокосные поля были распределены между сельчанами. Мне тоже захотелось скосить пару копен сена для продажи. Обратился к старосте. Он мне посоветовал места между деревьями в сторону лесочка возле ставка, так как там никто не хотел косить из-за деревьев и кустарника.

Я приступил к работе: косил, сушил, убирал сено в копны. Потом привез все в абрикосник и сложил в скирду. Вскоре я продал это сено одному казанскому татарину из Симферополя за 3000 рублей. На 2000 из этих денег я купил себе новый коверкотовый костюм.

Немцы, кажется, уже предвидели, что скоро им будет конец. Стали с простыми людьми общаться помягче. Однажды комендант собрал старост, бухгалтеров, бригадиров и других активистов. Было это на пригорке возле комендатуры. «Я вас буду угощать», – сказал он. Это было во второй половине октября 1943 года. В назначенный день после обеда собрались люди со всего Ивановского сельсовета. Было тепло, безветренно, земля сухая. Комендант привез из Симферополя водку, колбасу, хлеб – все это в ящиках. Раздал старостам. Сказал, что это благодарность за хорошую работу, за богатый урожай и хорошую посевную кампанию для урожая будущего года. Потом все собрались по группам и стали пить и закусывать. Играла гармонь. Так прошел этот вечер, а на следующий день комендант уехал в Симферополь, а комендатуру закрыли до весны следующего года.

К уходу в лес я готовился загодя. Однажды через Суюн-Аджи проезжали повозки румын. Везли они русские винтовки, гранаты, патроны. Остановились у водопоя. Было у них шесть подвод по две лошади в каждой и по два человека на подводе. Они спросили коменданта, люди позвали меня. Я подошел и спросил: «Чу фачи, коморад».

Старший спросил, где комендант. Я ответил, что комендант живет в Симферополе, здесь бывает редко. В деревню часто приходят партизаны, а оружия у нас нет, поэтому он и боится здесь ночевать, каждый раз уезжает в город и попросил у них оружия.

Румыны посовещались и говорят: «Вам нужны русские винтовки для охраны коменданта?»

Я ответил, что, конечно, нужны. Румыны предложили обмен: три мешка кукурузы на шесть винтовок. Я согласился. Два солдата принесли шесть винтовок, один ящик патронов и пол-ящика гранат-лимонок.

Мы пошли в отцовский дом, где они набрали кукурузы. Я рассказал Сафронову о том, что у нас появилось оружие. Он одобрил мои действия и поблагодарил. Встал вопрос: куда его спрятать? Немного подумав, он сказал, что есть надежное место в кустах сливных полос абрикосового сада, недалеко от его дома. Ночью того же дня мы вдвоем перетаскали и забазировали наше оружие. Надо сказать, что в сарае коменданта уже были две винтовки, ящик патронов и пол-ящика гранат. Эти винтовки он выдавал охранявшим его людям, когда оставался с ночевкой.

Приехав из Симферополя, комендант сказал, что на фронтах дела плохие, немцы хотят уходить из Крыма. Он приказал зарезать всех своих пять кур и стал собирать вещи. Мы зарезали и потрошили кур, варили, жарили, сколько могли, а потом складывали ему в линейку. Он уехал, а оружие так и осталось в кладовке.

28 октября 1943 года меня вызвали в контору общины. Там были староста Жесткий, Сафронов и еще два незнакомых мне человека. Они сказали мне поехать в Симферополь и вызвать коменданта. Дали записку с подписью и печатью старосты общины. В записке было написано: «Господин комендант, приезжайте и заберите 500 штук яиц и тонну яблок. Боимся, что их заберут партизаны». Я тут же поехал в город и отнес записку в районную комендатуру. Коменданта там не было. Делопроизводитель фрау Сагарату прочла записку и сказала погулять, так как комендант придет в 3 часа. «Все, что он скажет, я напишу на обороте вашего письма». В 15.30 я получил ответ. На письме было написано число: «1 ноября 1943 г.».

Письмо я передал Сафронову. Прочитав его, он сказал: «Будем убивать фрица». Я не сразу понял и спросил: «Какого фрица?»

«Коменданта! – ответил он. – В деревню пришли около пятидесяти партизан. Они прячутся в доме, в сарае и на чердаке у Сейдамета Бариева. Дом Сейдамета находится через дорогу напротив дома повара коменданта Нади Болотовой. Обычно возле ее дома он останавливается, берет ключи и едет к себе. Вот там его и убьют».

Командир партизан приказал всем жителям уходить в лес к партизанам, чтобы в момент нападения никого из жителей уже в деревне не было, иначе всех перестреляют фашисты.

Я вырыл большую яму возле родительского дома и закопал шесть мешков картошки, фасоль. В отдельную яму положил свой новый костюм, туфли. Свой чемодан и дедушкин сундук погрузил в тележку. Туда же положил вещи и продукты на несколько дней. Забрал все винтовки – и те шесть, что выменял у румын, и две комендантские. Одну корову коменданта отдал Гаше Пастернак, другую – Стеше Борисенко.

О том, что потом произошло в деревне, я узнал от Николая Черняка. В обед к дому Болотовой подъехала легковая машина, в которой сидели все три коменданта и еще какой-то офицер. За рулем – Николай Черняк. За легковой машиной остановился крытый грузовик, внутри которого было шестеро солдат, а в кабине сидели офицер и шофер. Гертель вышел из машины и стал кричать: «Надя! Дай ключи». В этот момент партизаны открыли автоматный огонь. Немцы попытались сопротивляться, но бесполезно. Вскоре все фашисты были убиты. Погрузив тела убитых в кузов, партизаны увезли их в обрыв за деревней и сбросили с машины. Николая партизаны взяли с собой в лес, в 19-й отряд. Через месяц он убежал от них в Симферополь и стал предавать партизан.

Немцы сожгли деревню. Тех, кто не ушел в лес к партизанам, каратели собрали на расстрел, били. Партизаны примчались на чехословацком грузовике «шкода», открыв огонь на ходу. Каратели испугались и убежали. Через день они вернулись и сожгли всю деревню, схватили тех, кто не успел уйти в лес. Народ разбежался кто куда, а молодежь пошла в лес к партизанам.

После двух-трех дней пребывания в симферопольской тюрьме ивановских арестантов стали выпускать. По одному вызывали на допрос. Главный вопрос, который задавали каждому: «Халилова Курт-Сеита знаешь? Он отец Нури, который организовал убийство суюнаджинского коменданта».

Ни один из 90 опрошенных не сказал, что Халилов Курт-Сеит находится среди них. Все до единого говорили, что его среди них нет и что он давно ушел в лес к партизанам вместе со своими детьми. Именно так они заранее договорились говорить. Все арестованные боялись только одного человека – Менвапа. Он был немного чокнутый. Все знали об этом. На допрос его вызвали последним. Допрашивающие сразу заметили, что он не совсем нормальный, и выгнали его из кабинета. Отец вместе с другими вернулся в Ивановку к своей семье.

В одну из ночей после возвращения из тюрьмы, родители решили уйти из Ивановки в Суюн-Аджи и посмотреть свой сгоревший дом. Они уже были там, когда в деревню снова пришли немцы. Стали ловить людей. На наше счастье, здесь оказался наш дядя Сеит-Мемет, он быстро посадил на свою подводу отца, маму, моих младших братьев и погнал лошадь в город. Фашисты стали стрелять по ним, но догонять не стали, так как были заняты задержанием других. Дядя Сеит-Мемет привез моих родителей с детьми в свой дом, дал им одну комнату и кое-что из тряпок, чтобы можно было постелить и укрыться. Этот дом был в Симферополе, на улице Курцовской, 23.

Я же накануне этих ужасных событий поехал через Джанатай[138], на Тернаир и далее, на Долгоруковскую яйлу. Смотрю, за мной тянутся и другие односельчане. С Тернаира начинались горы. Ехали долго. К середине ночи уже внутри леса достигли деревни Бура. Пройдя метров пятьсот, остановил подводу на открытом месте в урочище Учалан. Расположился. Подъехали односельчане: Рамазан Шабан, Чибин с семьями. На другой день пришли семьи из Розенталя, Новой Бурульчи. Нас стало много. К нам пришел командир Северного соединения партизан Ямпольский[139]. Провел собрание. Молодежь взяли во вновь созданный 21-й отряд, а меня назначили командиром гражданского лагеря, где собралось 335 человек. Это были отцы, матери, жены, дети бойцов 21-го отряда. Отряд базировался в 4–5 километрах от нашего семейного лагеря напротив Яманташа, на левом берегу реки Бурульча.

Охрану лагеря по очереди несли шесть человек. Из бесхозных лошадей я организовал две подводы. На опушке леса, возле Долгоруковской яйлы, поймали отару барашек, около сорока штук. Сам пригнал их к лагерю. Раздал каждой семье по одному на мясо. Вскоре в разных местах леса мои ребятишки стали находить оружие: винтовки, полуавтоматы Симонова. Оружие осталось после голодной смерти партизан в 1941–1942 годах. Всего у меня набралось 21 винтовка и патроны к ним. Мои бойцы попросились съездить ночью в село и из своих домов забрать одежду и еду. Я тоже решил поехать с ними. Запряг две подводы. Взяли 12 вооруженных винтовками людей, а всего поехали 30 человек. Восемь человек с оружием оставили на охрану лагеря. В час ночи мы были в Розентале. Через час все вернулись к подводам, а к утру мы были уже в лагере. Обошлось без ЧП. Потом мы проделали это еще дважды. В последний раз, обезоружив охрану – румын, захватили восемь мешков белой муки из розенталевской мельницы. С нами в лес ушла жена командира румынского батальона – Зоя. Она была беременна. Через несколько дней за ней пришел и сам майор. Их обоих отправили на Большую землю самолетом, и судьба их мне неизвестна.

Командир нашего отряда Сырьев[140] и комиссар Грабовецкий[141] отругали меня за самовольные действия: «Ты рискуешь жизнью людей!»

Через пару дней ко мне пригнали стадо коров и бычков. Наш отряд отбил их у фашистов, которые хотели угнать их в Германию. Я их принял, сделал загон и назначил пастухов. Теперь у нас было мясо и молоко для детей. Так, относительно спокойно мы жили до конца декабря 1943 года, если не считать прочес нашего леса фашистами 17 ноября и в начале декабря. Тогда их атаки отбили отряды нашей бригады. У нас тогда была одна пушка и три-четыре переносные ручные «катюши».

Жители Суюн-Аджи – муж моей тети Сеит-Мемет и шестнадцатилетний Дилявер – во время трагедии в нашем селе оказались в гостях в Тав-Даире. Узнав о том, что случилось, они задержались еще на несколько дней. Возвращаться решили не по дороге, а лесными тропами. Уже на подходе к селу их схватили. Они рассказали, что являются жителями села Суюн-Аджи, были в гостях в Тав-Даире и теперь возвращаются домой. Им не поверили, тогда Сеит-Мемет предложил отвести их в сельсовет, где любой это подтвердит. Немцы вызвали секретаря сельсовета Голубева и спросили его, знает ли он этих людей. Голубев твердо сказал, что видит первый раз.

Дилявер сказал: «Дядя Сафрон, мы же у вас в сельсовете записаны, а немцы думают, что мы партизаны. Умоляю вас, скажите им правду, а то они нас расстреляют, скажите им правду». Сафрон Голубев почему-то ответил, что он их не знает. Недолго думая фашисты их расстреляли, а трупы бросили в яму силосной башни.

Всю эту картину наблюдала счетовод общины Мерьем Тунакаева, которая потом все и рассказала нам. Когда об этом стало известно в лесу, то я взял с собой четырех партизан и пришел в Суюн-Аджи. Мы спустились на дно силосной ямы, но ничего там не нашли. Вероятно, трупы уже кто-то забрал и перезахоронил. Пусть земля им будет пухом, а небо одеялом. Алланы рахметинде олсунлар[142].

На четвертый день моего пребывания в лесу нас сильно бомбили шесть фашистских стервятников. Они бросали бомбы нам на головы. Я приказал всем своим подопечным спрятаться в пещерах, и потому ни один человек не пострадал. Сам же стоял и стрелял по самолетам трассирующими и зажигательными пулями. Попадать попадал, так как они летели очень низко, метров пятьдесят над землей, но никого не сбил. Особенно запомнился венгерский кукурузник. Было отчетливо видно, как сидящий сзади пилот рукой кидал вниз бомбы.

Особенно опасны были кассетные бомбы. Было видно, как с самолета падала бомба, похожая на большую трубу, в воздухе она открывалась, и из нее сыпались мелкие бомбы.

Как я уже писал, для отряда нужно было оружие. Основой арсенала послужили привезенные мною винтовки. Людей-бойцов набрали быстро. Люди шли в лес каждый день. Молодых зачисляли в боевой отряд, а стариков, бабушек и детей – в гражданский лагерь.

Командовал 21-м отрядом лейтенант Иван Сырьев, комиссаром был Эммануил Грабовецкий, а начальником штаба – Панин. Они решили обменять мои шесть винтовок на два автомата ППД с диском на 72 патрона. Таким образом, в отряде было два автомата и две винтовки, гранаты и много патронов.

Решили напасть на румынский батальон, расквартированный в деревне Розенталь (Шабан-оба). Более половины бойцов из нашего отряда были из Розенталя или из соседней деревни Новая Бурульча. Они хорошо знали местность, а также все скрытые подходы, расположение войск, их вооружение.

План нападения был такой. Из гражданского лагеря отобрали 60 подростков постарше, их разбили на две группы по 30 человек, а с ними по 20 партизан. В каждой группе – по одному автомату и одной винтовке, а также гранаты и личное охотничье оружие. Главная цель – захват оружия, лошадей, продуктов питания, муки из мельницы. С нами потянулись и женщины, старики, чтобы забрать из деревни свои вещи.

Когда-то Розенталь была татарской деревней, но после ухода ее жителей в Турцию ее заселили немецкими колонистами. Старое название заменили на Розенталь. По обеим сторонам дороги колонисты построили прекрасные дома, развели очень хорошие сады, поставили большую мельницу. Деревня начиналась от центральной магистрали Симферополь – Феодосия и тянулась до самого леса, а мельница находилась почти в лесу.

Когда стемнело и румыны, закончив свои дела, легли спать, мы вошли в деревню. Ровно в 2 часа ночи командир пустил зеленую ракету. Все стали кричать: «Ура! Ура!» Открыли огонь наши автоматчики. Перепуганные румыны выбегали в одних кальсонах, в трусах, босиком и бросались бежать в сторону Симферополя. На заснеженном поле все это было хорошо видно.

Специально выделенная группа быстро запрягла лошадей на уже погруженные румынами подводы. На них уже было оружие, продукты, одеяла. Другие захватывали оружие в домах. Также успешно все прошло на мельнице, где мы захватили 20 мешков белой муки. В небе появилась красная ракета, которая означала конец операции, которая длилась всего 20 минут. Все быстро собрались в заранее условленном месте. Потерь не было.

Утром следующего дня все собрались в расположении 21-го отряда. Нас поздравляли, хвалили. По приказу командира бригады лошадей раздали по другим отрядам на мясо. Лишнее оружие тоже. Прибывшие в отряд семьи приводили и свой скот – коров-кормилиц. Таких в нашем отряде было 12 голов. Потом добавились коровы, которых угнали у немцев, когда те гнали скот на мясокомбинат. Это было еще голов тридцать. Кроме того, были еще шесть лошадей, три подводы и одна верховая лошадь Орлик, которую отняли у румын. Чтобы содержать такое количество скота, его нужно было кормить, поить, охранять. Мы сделали специальный загон, выделили охрану, назначили пастухов.

Чтобы кормить 335 человек боевого отряда и гражданского лагеря, надо было ежедневно резать одну скотину. Моими резчиками были Шабан Чибин, Рамазан Асан, Александров, Никулин. Они сами выбирали из стада очередную скотину на убой. Мясо потом разделывали и по списку раздавали по группам. Из кожи зарезанной коровы или быка делали постолы или покрывали ими верха шалашей.

Постоянно нужно было искать средства к существованию. Я направил все три подводы по сожженным деревням. В Баксане мы открыли придворовые ямы, откуда достали картофель и фасоль. Из другой деревни привезли целый ящик фарфоровой посуды: тарелки, блюда, подносы, ложки, вилки. Появились терки для помола зерна на муку и крупы. Посоветовавшись со стариками, решили построить один большой навес, в котором хранить продукты и некоторое имущество. Все это быстро построили из нарубленных деревьев, накрыли шкурами.

Из моего лагеря получился настоящий колхоз. Сейчас много говорят о голоде среди партизан, это – правда, но так было не всегда. В конце 1943 года, вероятно, был самый лучший период. Ко мне в хозяйственный лагерь часто приходили гости. Первым был лесничий из Тав-Даира Сугей, сын Къали. Знали мы друг друга еще до войны. Он пришел ко мне в шалаш. Мы поговорили о семье, о знакомых. Эльза приготовила чебуреки, поставила чай. Поблагодарив за гостеприимство, он ушел.

Потом меня проведал мой братишка Джемиль. Он тоже был в 21-м отряде, но его группа располагалась на Чуянской заставе. Она находилась на перекрестке лесных дорог Тав-Кипчак – Баксан. Эта была наша последняя встреча. Его также угостили чебуреками. Переночевав в нашем шалаше, он ушел на заставу, где командиром группы был матрос Алексей Калашников[143].

Сильный прочес был 17 ноября 1943 года. Все началось с обстрела леса из пушек и минометов. В небе появилось с десяток самолетов, которые, израсходовав свой боезапас и топливо, улетали, а потом возвращались вновь. Особенно было страшно, когда над лесом появлялась «рама». Это специальный самолет-корректировщик. Ее летчик все видит и передает по радио, куда надо стрелять, что надо бомбить. «Рама» летает невысоко, плавно. Сбить ее невозможно, так как она бронирована. На ней установлены оптические приборы.

Обстрел леса был сильный, но в глубь леса пехота противника не шла. На одном участке леса я заметил переносные ручные «катюши». Подошел к командиру, человеку 45–50 лет. Он назвался Степановым[144]. Они готовились выпустить очередной залп по фашистскому танку, который нас обстреливал.

«Катюша» выстрелила, и было видно, что в танк попали. Он загорелся. Другая такая же установка дала залп по другой огневой точке – 77-мм пушке. Тоже было точное попадание. Сгорела и пушка, и ее расчет. Эти и другие «катюши» были переброшены к нам в лес с Большой земли с аэродрома Пашкова под Краснодаром.

Таких прочесов было много, но в глубь леса партизаны карателей не пускали.

В начале декабря 1943 года ко мне в гражданский лагерь пришли командир 21-го отряда Иван Сырьев и комиссар Эммануил Грабовецкий. Они собрали моих людей, поговорили о делах. Посмотрели наше хозяйство. Остались очень довольны. Их покормили чебуреками.

Наряду с обычными гостями, были и необычные – представители НКВД, Смерша. Они вежливо расспрашивали меня, все подробно записывали. Искали темные пятна в моей биографии. Ничего плохого мне не сказали и не сделали. Как пришли, так и ушли. Приходили они, как правило, по два-три человека. Осматривали мое хозяйство, беседовали с людьми. Эти люди были в новенькой армейской форме с погонами от старшего лейтенанта до капитана. Было видно, что они прилетели с Большой земли.

Ту картошку и зерно, которое мы взяли в деревне Баксан, девать было некуда. Мы решили организовать еще одну базу, у самой реки Бурульчи. Заведующим этой базой я назначил сестренку Наджие.

Когда я вернулся с очередной продовольственной операции, мне сказали, что приходили из Центрального штаба, проводили собрание. Сказали, что надо избрать председателя Розентальского лесного сельского совета. Все выдвинули мою кандидатуру, а потом и проголосовали.

Через балку на южной стороне расположился гражданский лагерь 19-го отряда, которым командовал Сакович[145], а гражданским лагерем – майор Харченко[146]. У них жизнь была намного тяжелее. Если доставали продукты, то раздавали по граммам. Скота и лошадей у них не было, подвод тоже. По деревням в поисках продуктов они не ездили. Все партизаны были в основном из деревень Суюн-Аджи, Бура, Ивановка, Мамак. Деревни эти были бедные, да и организатора хорошего не было. Все завидовали мне. Иногда просились, чтобы я взял их с собой в поход за продуктами. Дважды я брал по пять-шесть человек в походы на Баксан и Розенталь. Из Суюн-Аджи в их отряде были Аня Босова, Николай Черняк, Рустем Исмаилов, а в гражданском лагере – семья Мамута и Халиля Османовых, моего тестя Абдурефия, сапожника Сеит-Бекира, плотника Джафера Курукчи.

Для охраны лагеря у меня было две винтовки и ружья. Как-то подростки, бродя по лесу, нашли пять полуавтоматов Симонова. Рядом лежали мертвые тела партизан, погибших от голода в зиму 1941/42 года. Винтовки поржавели, но мы их почистили и проверели на годность – годные!

Пять человек я послал в Тернаир устроить там засаду. Вскоре они увидели румынскую повозку, к которой была привязана оседланная лошадь. В бидарке лежали офицер, сержант и двое повозочных. Мальчишки неожиданно их обстреляли. Всех четверых убили сразу. Повозку с пятью винтовками и патронами пригнали в лагерь. Кроме этого, они забрали себе наган командира и его личные вещи. Потом пацаны откуда-то притащили еще несколько винтовок. Количество оружия в хозлагере достигло 22 единиц. Можно было вооружить целый отряд. Теперь, отправляясь на продовольственную операцию, мы представляли внушительную силу. Вооружены были даже кучеры. Ездовую лошадь я оставил себе. Она была стриженая, серая и очень умная, обученная верховой езде.

Меня вызвал к себе в штаб командир отряда и предупредил, чтобы я при выходе на продоперации ставил в известность его или комиссара, что они могут дать мне в поддержку взвод или группу. Я с ними охотно согласился.

9 декабря 1943 года мы участвовали в Зуйской операции. Проводилась она силами 1-й и нашей 5-й бригады под общим командованием командира 1-й бригады Федора Федоренко[147]. Были хорошо изучены подходы к селу, а уже в нем – местонахождение комендатуры, тюрьмы, размещение войск. К каждому объекту был прикреплен специальный отряд. Каждый боец знал свою задачу.

К обеду этого же дня я с двумя повозками поехал в Баксан за продуктами. На пути меня встретил командир отряда Сырьев и спросил, куда я еду. Я ответил, что в Баксан за картошкой. Он приказал остановиться и ждать. Принесли минометы, на каждую нашу бричку погрузили по два миномета и мины к ним. Подождали до темноты, а потом поехали к намеченным пунктам возле Зуи. Там ждали команды. К 2 часам ночи все отряды заняли намеченные места, откуда они должны были атаковать. Минеры заминировали дорогу Симферополь – Феодосия и телеграфные столбы. В 2 часа ночи на небе показалась зеленая ракета, и все пришло в движение. Сначала взорвали телеграфные столбы, напали на двухэтажную школу, которую немцы превратили в казарму. Напали на тюрьму, где находилось 39 граждан, приговоренных к смерти, на комендатуру. Особенно упорное сопротивление оказал карательный батальон в школе. Ее штурмовали бойцы двух отрядов. Первый этаж был освобожден, но на втором оказывали сильное сопротивление. Тех, кто выпрыгивал, убивали сразу же. Только к 3 часам ночи школу удалось захватить. Из тюрьмы были освобождены все заключенные, и их забрали с собой в лес. Была захвачена комендатура, но самому коменданту Альберту удалось бежать через окно. По дворам жителей мы раскидали наши листовки и газеты с Большой земли. Когда показалась красная ракета, все вновь собрались в намеченные для отхода пункты. Проверил наличие бойцов. У нас был один убит и один ранен. Фашисты же потеряли не менее 50 человек.

В начале декабря в село Баксан немцы на четырех автомашинах приехали за дровами. Зима стояла холодная, и дрова были нужны и для обогрева, и для готовки пищи. Через все село течет речка Бурульча. С левой стороны ее в лес ведет хорошая дорога, по которой можно свободно ехать на машине или подводе до самой Васильковской балки или Яманташа[148].

В Баксане фашисты разделились на две группы и пошли в лес по обе стороны реки. Идут, постреливают. Приступили к рубке леса. Наши дозорные на Кайнаутской скале их заметили, прибежали в отряд и сообщили об этом. Командир бригады по тревоге поднял отряды и поставил боевую задачу. Лесными тропами мы обошли лесорубов и вышли им в тыл к самому Баксану. Неожиданно открыли огонь. Две машины успели уехать, а две остались с простреленными колесами. Бой длился почти час. Фашисты оставили шесть человек убитыми. Партизаны потерь не имели, но раненые были.

В 21-м отряде было два матроса Черноморского флота – Саша Балацкий[149] и Алексей Калашников. Оба очень высокие, красивые ребята. Их все уважали. При сдаче Севастополя они попали в плен, убежали из лагеря и добрались до Зуйских лесов, где стали партизанами. Саша был командиром группы, а Алексей – командиром заставы.

Однажды в середине декабря 1943 года по заданию штаба группа Саши Балацкого шла в деревню Баксан. Туда же за дровами приехала машина, на которой было человек двенадцать солдат с пилами и топорами, ну и, конечно, с оружием.

Товарищи уговаривали Сашу не вступать в бой, а идти на выполнение задания, но он приказал своей группе, а их было всего четверо, напасть на немцев. Они сразу же уничтожили шесть человек и троих ранили, но остальные начали отстреливаться. Двоих наших тяжело ранили, а Балацкий погиб сразу. Только четвертый разведчик, раненный в руку, истекая кровью, пришел на заставу и рассказал о случившемся. Отряд по тревоге подняли и побежали на помощь. Нашли трупы трех партизан, забрали их оружие. Ребят похоронили.

На следующий день построили весь отряд – 130 человек. Командир разобрал этот бой и сказал, что не следовало вступать в бой, а надо было выполнять поставленную задачу. Потом политрук Петренко сказал, что автомат Балацкого по решению командования отряда передается лучшему бойцу Нури Халилову. Приказал мне выйти из строя и вручил его. Сказал, что уверен, что я буду таким же храбрым бойцом, как и предыдущий владелец. Мой немецкий карабин у меня тут же кто-то забрал. Я взял автомат в руки, поцеловал приклад и сказал: «Служу Советскому Союзу! Буду воевать с врагами так же, как сражался Саша Балацкий, и не опозорю его память».

27 декабря 1943 года мы с тремя подводами поехали в Баксан за продовольствием. Нашли продовольственную яму, стали грузить картошку, когда появился комиссар 6-го баксанского отряда Амет Бекиров[150]. Он был здоровый, красивый, на шее его тоже висел автомат. Он подошел ко мне и громко сказал: «Уходите отсюда! Ничего не берите! Это наш партизанский район!»

Я сказал, что Баксан – тоже наш район и мы не уйдем, пока все не погрузим. Он рассердился и позвал своих подчиненных, которых было человек шесть. Я тоже позвал своих, которых со мной было восемь, и все вооружены. Попробуй вытурить нас отсюда! Он помолчал, а потом приказал своим людям идти на погрузку продуктов из других ям. Люди молча ушли.

Я сказал примирительно: «Деревня большая. Ям много. Копай, бери, сколько хочешь. Не я – другой возьмет. Или добро просто сгниет, пропадет».

Он ничего не ответил и пошел к своим бойцам. После того как мои брички были загружены, мы двинулись в обратный путь. Остановились у Чуюнчинской заставы, где с Калашниковым были Джемиль и еще семь бойцов. Джемиль предложил заночевать у них на заставе. Мы зарезали корову и стали жарить на ужин мясо. Долго беседовал с Джемилем, словно чувствовал, что это была последняя встреча. Сердце чувствовало. Ведь он просил остаться, чтобы поговорить о семье, о делах, о сестрах, о брате Шевкете. Утром 28 декабря мы позавтракали, попрощались и поехали в свой гражданский лагерь. Это была моя последняя встреча с любимым братом.

В лесу регулярно проводились партийные собрания. Были они и в нашей 5-й бригаде. На них приглашали и меня, так как я был кандидатом в члены партии. Я присутствовал на двух таких собраниях и даже писал их протоколы. Обсуждались проведенные отрядами и бригадой боевые операции. Принимали в партию новых членов.

В Зуйских лесах были 1-я и 5-я бригады, в которые входили 2, 3, 17, 18, 19, 20, 21, 24-й партизанские отряды[151].

Фашисты ни одного дня нам покоя не давали. Ежедневно над нашим маленьким Зуйским лесом (12 на 12 километров) летали три-четыре самолета. Либо «мессершмитты», либо «юнкерсы».

Один «юнкерс» с двумя высшими офицерами был сбит нашей заставой в середине декабря 1943 года. Джемиль говорил мне, что сбил именно он. Пуля его шкодовского пулемета попала в бензобак двухмоторного самолета, когда тот разворачивался. Самолет загорелся и упал, экипаж погиб. 28 декабря Джемиль показал мне укрепленный на дереве пулемет, огнем которого был сбит этот самолет.

История со сбитым самолетом этим не кончилась. Рассказывали, что в наш 21-й отряд пришел бывший заядлый полицай Скрынский с сыном. Он клялся, что будет верно служить советской власти. Его приняли в отряд. После того как сбили самолет, они внезапно исчезли. Первоначально на это не обратили внимания, но вдруг послышалась сильная стрельба, немцы неожиданно напали на отряд. Как потом выяснилось, Скрынский по одному подходил к нашим часовым, просил закурить и неожиданно бил ножом. Таким образом, он снял четырех дозорных. Одна группа немцев атаковала партизан, а другая вышла к самолету, извлекла тела офицеров и увезла их.

Дело предателя Скрынского на этом не закончилось. Как начальник полиции Зуйского района, он сделал много преступлений против партизан и простых граждан. Людей арестовывал, избивал, расстреливал. Потом он бежал вместе с немцами, но был пойман на территории Румынии в мае 1944 года. Об этом я успел прочитать в газете незадолго до депортации.

После того как я попрощался с Джемилем на Чуюнчинской заставе, 28 декабря 1943 года мы вернулись в расположение своего отряда. На одной подводе была бочка меда. Я решил раздать его детям, чтобы они отпраздновали Новый год. 29 декабря поступил приказ всем моим людям быть в отряде. Разбил их на группы, назначил старших. Насколько возможно, вооружил. Продукты сказал брать, кто сколько может унести.

По совету старейшин зарезали пять коров. Я распустил им животы, и мы укрыли их ветками, листвой. Разбив людей на группы по 10 семей, мы вышли из лагеря. Когда мы выполняли эту работу, в лес уже летели снаряды. Были слышны автоматные очереди, а в небе кружили самолеты. Надо было быстро уводить людей под защиту боевых отрядов. Все 30 групп я привел на Яманташ, где сосредоточилось командование и все три бригады – 1, 5 и 6-я. Командир сказал, что свое дело я сделал, а теперь буду командиром разведгруппы.

Каратели начали окружать наш небольшой по территории Зуйский партизанский лес. По краям леса были две яйлы: Караби и Долгоруковская, а в центре – открытое поле, куда боевая техника заходила свободно. У нас было три аэродрома, на которые садились советские самолеты из Краснодара. Поэтому Зуйские леса были особенно опасны для оккупантов.

По сравнению с Зуйским, который был 12 на 12 километров, Ялтинский партизанский лес составлял 50 на 50 километров. Он тянулся от Алуштинской дороги до Севастополя. Окружить такую большую территорию было практически невозможно. Партизанам было где маневрировать в случае прочеса.

Первое задание я получил 29 декабря 1943 года. Нужно было найти штаб бригады, передать донесение и получить ответ. Штаб я нашел на крутой горе на правом берегу Бурульчи, неподалеку от Яманташа. «Яман» в переводе «плохой», «злой». Подниматься на него со стороны Бурульчи очень трудно, подъем крутой, градусов сорок пять, человек еще пройдет, а лошади нет.

С самого утра и дотемна нас бомбили фашистские самолеты, сменяя друг друга. Проклятые «мессершмитты», «юнкерсы» и даже венгерские кукурузники. Они бросали кассетные, осколочные, зажигательные бомбы, мины. Летали группами по шесть штук непрерывно. Артиллерия и танки обстреливали лес со всех сторон. Действия артиллерии с воздуха координировала «рама», снабженная оптическими приборами.

Спасаясь от осколков, я зашел в одну из пещер. Туда же вошел человек в армейской форме. В руке его был наган. Он наставил его на меня и закричал: «Уходи отсюда – это моя пещера!» Я вышел и нашел себе другое убежище. Слышу, кто-то из бойцов кричит: «Казенбаш, ты не ранен?» Тот отвечает, что все нормально.

Дождавшись затишья, я пошел по косогору и нашел штаб бригады. Отдал письмо, получил ответ. 30 декабря мне дали группу в составе: Марцовенко Катя и Николай, Павлик Семедляев, Эбзаде и Сабрие Халиловы, Рустем Тонкаев, Мустафа Чебышев, Дробязов и еще несколько человек.

Как стало потом известно, против партизан были брошены 1-я и 2-я румынские горнострелковые дивизии, обученные воевать в горных условиях, а также немецкие и полицейские части. Крупнокалиберные пулеметы косили деревья. Всё гремело, всё горело. Было страшно.

Если раньше мы держали оборону отрядами, взводами, группами, то на этот раз командование приняло решение вести настоящую партизанскую войну. Все должны были разбиться на мелкие группы. Назначили старших групп. Снабдили боеприпасами, по возможности продуктами питания. Всем сказали: «Найдите врага, разбейте его и убегайте. Ищите другого, дайте бой и снова убегайте». Общий сбор был назначен 12 января на Яманташе. 31 декабря 1943 года приступили к выполнению приказа.

Я, Сабрие и Эбзаде пошли на север от Васильковской балки. По левой стороне Бурульчи вдоль реки тянулась главная дорога от Баксана к Яманташу. Прислушивались, где галоголят каратели, где взрываются снаряды и бомбы. Когда стемнело, мы подошли к небольшой балке. Смотрим, внизу румыны сидят возле большого костра, пьют чай или кофе, кушают, винтовки сложили в козлы. Двое на вертеле жарят утку для встречи Нового, 1944 года. Некоторые с оружием ходят по балке, видимо, дежурят. Уловив удобный момент, мы бросили три гранаты в сторону костра. Они открыли пулеметный огонь. Поднялся переполох. Были убитые и раненые. Мы начали отходить. Сквозь летящие со свистом вражеские пули мы смогли убежать в спокойное место. Было морозно, холодно. Снега не было. Когда ходишь по замерзшей листве, она шуршит, все слышно, особенно ночью, но ночью фашисты, к счастью, не воевали.

Выбрав удобное местечко, я, Сабрие и Эбзаде прижались друг к другу, чтобы не замерзнуть. Небо ясное. Смотрели на звезды. У меня в кармане был топленый говяжий жир. Я дал каждому по кусочку, размером с бараний сажик[152]. Мимо нас пробежал дикий кабан. Он сильно испугал нас. На небе появился советский самолет. По гулу узнали. Он сбросил гондолу. Парашют повис на дереве. Гондола большая, тяжелая. Надо было подняться на дерево и срезать канаты. Мы решили дождаться утра.

На рассвете показались восемь румын. Они тоже увидели парашют. На наших глазах сняли его и разрезали гондолу. Когда все они скучились, разбирая содержимое небесного подарка, я ползком подобрался поближе и в подходящий момент бросил несколько гранат. Открыл автоматный огонь. Все восемь карателей остались лежать мертвыми. Они тоже получили новогодний подарок от партизан 1 января 1944 года.

Встретили гряду невысоких скал, за которыми можно было укрыться от бомб и снарядов. Сверху было удобно наблюдать, как каратели гнали наш скот, лошадей, барашек по дороге вдоль Бурульчи. Было жалко. Я выстрелил по погонщику, но попасть было невозможно, слишком далеко. Хотелось что-то сделать. Вышли на дорогу. Там, хромая, шел какой-то боец. Когда его догнали, то оказалось, что это Якуб Асанов, сын Рефиде. Он был ранен в живот. С левой стороны висели его кишки, которые он поддерживал рукой. Эльза порвала свою рубашку и, как могла, сделала ему перевязку. Он сказал, что вся его группа погибла. Мы пошли вместе. Я ножиком отрезал ему кусочек жира от своего НЗ. Он взял его в рот. Жир придал ему некоторую силу, и он пошел быстрее. Смотрим, стоит еще один наш боец с автоматом на шее. Он был бледный, усталый, голодный. Это был Петя, командир группы 3-го Суатского отряда нашей бригады. Его группа тоже погибла возле Васильковской балки. Уже пятый день как он ничего не ел и не пил. Пришлось и ему отрезать жира. Сунул ему в рот, и он ожил.

Спросил его, куда он собирался идти, так как эта дорога ведет прямо к немцам, было хорошо слышно, как они там шумели.

Петя ответил, что ему уже все равно. Он слышал от кого-то, что тех, кто сдается добровольно в плен, прощают, не наказывают, а отпускают, куда кто хочет.

– Брось, Петя, свои песни. Пойдем со мной, не пропадешь. Выживем! Уже седьмой день прочеса. Стрельба и голоса слышны уже на краю леса, скот уже угнали, скоро они уйдут.

Петя согласился и пошел с нами. В стороне от дороги мы заметили брезентовую палатку и обошли ее с восточной стороны. Видимо, это была фашистская застава. В бой вступать не стали, так как были слишком слабы.

В одной лощине на голой безлесной поляне под теплыми ватными одеялами лежали старики, женщины, дети, среди них были из Суюн-Аджи. Мамут и Халил Османовы с семьями, Надя с семьей. Одна женщина сидела на камне и поила свою двухгодовалую внучку. Нам нужно было быстро бежать отсюда, так как сверху уже шли каратели. Они окружили лежащих. Кричали по-русски, матерились. Били их плетками, заставляли вставать в колонны.

Дальше идти было опасно, так как мы плохо знали лес, расположение вражеских сил, а главное – были слишком слабы. Неподалеку от Чуюнчи мы добрались до треугольника дорог, там были густые дубовые кустарники с неопавшими листьями. Здесь мы спрятались и провели две ночи. Стали наблюдать, как фашисты вдоль Бурульчи гонят скот, барашек в сторону Баксана. Потом румыны погнали захваченных в плен членов партизанских семей. Возле нас румыны сделали привал. Люди стали оправляться, писать прямо на нас. Мы лежали не дыша. Терпели эту вонь. Они стали рвать листья с дубовика. Пытались разжечь костры, но не успели. Румыны погнали их дальше. Мы по голосам даже узнавали некоторых знакомых. На перекрестке дорог румыны поставили крупнокалиберный пулемет. Он частенько строчил без адреса, в небо пускали светящиеся ракеты. На наш треугольник солдаты не обращали никакого внимания. Хорошо все разведав, я решил уничтожить эту огневую точку. 9 января, когда стемнело, мы подползли ближе к посту. Румыны отдыхали. Мы открыли по палатке автоматный огонь и бросили две гранаты. Дело сделано. Ни один каратель не встал с места. Боясь преследования, мы вышли с лесочка на большую поляну и стали идти вниз, к Бурульче в сторону Яманташа. Вдруг слышим крик: «Товарищи, спасайте. Я ранен в ногу, истекаю кровью. Спасайте!» Кто-то из моих сказал: «Надо партизана спасать!»

«Нас самих спасать надо!» – подумал я. Подождем, посмотрим. Через 20–30 минут там, откуда слышались крики, возникла стрельба. Я сообразил, что это кукушка-ловушка. Мы решили уничтожить этого предателя-кукушку. Обходным маневром подошли ближе к его палатке метров на пятнадцать. Бросили две последние гранаты и открыли огонь из автоматов. Когда подошли совсем близко, то увидели двух солдат и одного полицая.

Двигаясь к реке Бурульче, дошли до второй казармы, где река Суат впадает в Бурульчу. Берег был низкий, а река широкая. Лежа стали пить воду. Напились вдоволь впервые за 10 дней. Было 9 января, холодно, а реку надо было переходить вброд. Воды было по колено. Метрах в двадцати на том берегу было видно что-то непонятное. Мы насторожились. В конце концов, я перешел реку и приблизился метров на десять. Окликнул по-русски. Молчит. По-татарски. Молчит! По-румынски. Молчит! Подхожу ближе и вижу, что это лошадь. Вызвал своих, и они перешли Бурульчу. Вышли на дорогу и пошли в сторону Яманташа. Заметили свет в каком-то окошке. В казарме горела коптилка. Одна женщина с грудным ребенком варила кукурузную баланду. Узнав, что все кругом спокойно, сели отдыхать. В комнате тепло, есть сено, на котором можно лежать. Рядом со мной мальчик лет семи, он весь в пухе, как птица. Женщина сказала, что привела его с Васильковской балки, что он 10 дней лежал возле своего раненого отца из 18-го отряда под навесом, где было пятьдесят раненых. Некоторые к тому времени уже умерли от ран и голода. Все эти дни мальчик не ел, не пил. Потом эта женщина дала нам по кружечке кукурузного супа – баланды. Мы снова ожили, окрепли, погрелись. Спасибо ей. Ведь мы с 28 декабря по 9 января почти 12 суток ничего не ели.

Утром, когда проснулись, я осмотрелся, куда мы попали. Это была небольшая ровная поляна, на которой на высоком бетонном фундаменте стоял небольшой домик 6 на 4 метра. Раньше в этом домике паром обрабатывали детали бричек, подвод и другие изделия. По сторонам лежали колеса, а в домике жили сами рабочие. Находилась казарма неподалеку от печально известной Васильковской балки.

Покормившая нас женщина сказала, чтобы мы взяли мальчика с собой и шли на Яманташ, где опять собираются наши. Я погрузил его на лошадь, и мы пошли к Яманташу. Потом этого мальчишку я отдал комиссару.

Стали оглядываться и заметили, что вокруг лежит много мертвых: бойцов, детей, женщин. Узнали некоторых наших из Суюн-Аджи: тетю Рефиде – жену сапожника Сеит-Бекира, мать Якуба Асанова – тоже Рефиде, двух детей Джемиль ага – плотника колхоза. Мы нашли разные тряпки и накрыли их тела. Потом нашли картошку, соль и сварили ее с луком. Съели и подкрепились.

На Яманташ стали подниматься и другие партизаны. Собралось человек двадцать пять. Среди них комиссар Амет с двумя своими бойцами. Он стал формировать группу для прорыва. Всех построил в шеренгу. Встали и мы. Посмотрев на меня и, видимо, вспомнив нашу стычку в Баксане, сказал: «Тебя и этих женщин я не возьму. Оставайтесь здесь».

Тогда все мои люди вышли из строя, а группа во главе с Аметом Бекировым пошла в сторону Караби.

После обеда мы услышали стрельбу в стороне Васильковской балки и спрятались в ямах косой горы. Это два больших дерева, которые, падая, корнями образовали две воронки. Минут через двадцать – тридцать стрельба прекратилась. Мы увидели, как румыны садились в свои автомобили и танкетки и поехали в сторону Баксана.

Потом мы узнали, что каратели расстреляли 50 раненых партизан, которые к этому времени еще были живы. Зашли они и в казарму, в которой мы ночевали, все обшарили и ушли. Женщину не тронули. Задержись мы там, попали бы к ним в руки. На окраине леса по-прежнему стояли немецкие и румынские войска, которые блокировали все выходы и ловили партизан, которые хотели спрятаться в деревнях.

На 18 января, как я уже писал, был назначен общий сбор на Яманташе. Те, кто пришел позже, считались дезертирами. За это был расстрелян боец 21-го отряда Сибаев[153], который пришел на четыре дня позже.

На западной стороне Яманташа возле большого костра собирались бойцы нашего отряда. Когда подошло к концу назначенное для сбора время и всех подсчитали, то из 132 бойцов 21-го отряда явилось только 34 человека. Остальные или погибли, или не успели вернуться. К вечеру собрались и остальные отряды 5-й и 6-й бригад.

Поступил приказ уходить с Яманташа. Мы должны были преодолеть открытую яйлу и перейти на Тырке. Был глубокий снег, пурга, злой ветер, ничего не видно было. В то же время пурга и снег спасали нас от преследования врага. Фашисты не выдержали такого холода, грелись у костров, прятались в палатках, машинах. Наши командиры пробивали дорогу под полуметровым снегом. Ночью вели нас под светом фонарей. Остановиться и сидеть было нельзя – сразу замерзнешь. Один мальчик, сын нашего соседа, так и замерз. Шесть километров пути от Зуйского леса до Тырке мы прошли за сутки. Голодные, плохо одетые, но прошли. На новом месте мы остановились в районе горы Дедов Курень[154]. Есть было нечего, и я со своей группой пошел на продоперацию в ближайшую деревню. Все, что удавалось найти, сдавалось «в общий котел». Я спрятал в противогазной сумке кусочек мяса и кукурузу, а потом подкармливал Эльзу и Сабрие. Однажды медсестра накормила голодную Эльзу вареным мясом, сказала, что это мясо коровы. Через полчаса она вновь пришла и, шутя, спросила Эльзу: «Знаешь, что ты съела? Это была лошадь». Тут Эльза сразу вырвала все, что ела. Медсестра поняла свою ошибку и сразу ушла, принесла воды и кочан кукурузы, чтобы накормить Эльзу.

Каждая группа разжигала свой костер и возле него грелась. Здесь мы нашли старые землянки, построенные в 1941 году. Из-за сырости спать в них было невозможно. Дважды ходили по ближайшим деревням за продуктами. Через неделю наш отряд вновь вернулся на старое место.

Ночью по упавшему дереву переходили через бурную Бурульчу. Партизанка Лида свалилась с бревна и упала в реку. Кто-то из ребят, обращаясь к Мише Гомонову, пошутил: «Вытащишь – твоя будет!» Он полез в воду и стал ее вытаскивать. Потом я узнал, что сразу после выхода из леса они действительно поженились.

Когда я наконец пришел в свой шалаш, то увидел, что он почти развалился. Все, что осталось, было мокрое, замерзшее. Наутро отряд построился. Дали задание каждой группе. Моей разведгруппе – узнать положение в соседних деревнях и добыть продукты питания. Я пошел в свой гражданский лагерь. Там в свое время были спрятаны картофель, кукуруза, пшеница… Но ничего не осталось. Нашли одну тушу коровы, забитую мною в конце декабря. Это и спасло нас от голода.

Мне было интересно знать, что случилось с моим хозяйством во время прочеса. Я попросил разрешения у командира, но он посоветовал идти не одному, а с разведчицей Шурой. Это была веселая крепкая женщина лет тридцати пяти. Командир попросил поискать соли. Мы пришли к прежним стоянкам, но там ничего не было. Все зерно, муку, фасоль, картошку, мед фашисты забрали. Шалаши и постройки сожгли. Мы пошли по пещерам, но и там было пусто. Ни крошки соли не нашли. Из зарезанных мною коров нашли под снегом только две. Одну забрали, а другую оставили под снегом. Вернулись в отряд, сообщили начальству. Командир дал людей, чтобы они сходили за второй коровой. Одну ляжку от коровы отправили в штаб соединения Ямпольскому.

Еще в начале прочеса я заметил заброшенную посуду, полную соли. Тогда я спрятал этот таз под деревом и сверху закидал листьями. На дереве сделал топором пометку. Рядом нашел свежую голову коровы, которую тоже спрятал. После возвращения я разыскал этот клад. Голову разрубили, и Эльза сварила из нее суп. Несколько дней, благодаря этому, мы горя не знали.

Шел третий день, как мы вернулись из Тырке. Мне пока задания не давали. Чистил оружие, протирал патроны и гранаты. Проходя по лесу, заметил трупы наших товарищей. Особенно много их было вдоль троп и дорог. Они уже начали разлагаться. «Почему их не убирают?» – думал я.

И вот меня вызвали к командиру и зачитали приказ по бригаде о назначении начальником похоронной команды соединения. Дали 20 бойцов. К работе я приступил сразу. Пошел в Васильковскую балку и все осмотрел. Она очень широкая, большая. Тянется вдоль течения реки Бурульчи до самого Колан-Баира на Долгоруковской яйле. От середины направо и налево тянутся две небольшие балочки. Посредине балки протекал ручей. Кругом валялись трупы: женщины, дети, старики – человек триста. Кроме них, много трупов погибших партизан, прежде всего раненые из госпиталя.

Оказалось, что там уже работали люди. Были вырыты три ямы под братские могилы. Одна 3 на 3 метра и две по 2 на 2 метра. Рядом была платформа с навесом черепицы, на которой лежали раненые бойцы 18-го отряда комиссара Клемпарского. Их расстреляли 10 января, когда прочес уже закончился[155]. По всей балке и маленьким балочкам лежали убитые старики, женщины, дети. Плоская часть уже была освобождена от трупов. Мы увидели могилу, на которой было написано: «Завадский».

Копать на голодный желудок было очень тяжело. Еда – в день один котелок кукурузной похлебки. Первыми положили мертвецов из-под навеса – человек пятьдесят бойцов из 18-го отряда и еще двадцать человек принесли из разных мест. Яму закрыли землей. В ней было 72 человека. На рядом стоявшем дереве сделали надпись и поставили число.

Стали заполнять вторую яму. В нее стали стаскивать трупы с горных ущелий. Мои люди были голодные, бессильные. Поднять и перенести труп на руках было невозможно. Мы их привязывали веревкой или проволокой и тянули по снегу до ямы. Все трупы замерзли и приняли различные изогнутые формы.

Перед переходом из южной стороны на северную сторону балки, где были могилы, был брод через канаву. Внутри этой неглубокой канавки протекала вода из одного ручейка. При перетаскивании через ручей мы наступали одной ногой на большой камень в середине воды. К концу января потеплело, и лед стал таять. Только тогда я с удивлением увидел, что камень, по которому мы перебирались с берега на берег, – это тело мужчины без головы, ног, рук. Собрались все мои бойцы. Смотрели, плакали, молились. Какая человеческая ненависть могла сделать такое чудовищное преступление? За что? Кому он так мешал?

Мы положили его на плащ-палатку и отнесли во вторую яму. Трупов было по-прежнему очень много. В основном это были люди из гражданского лагеря. Командование думало, что здесь они укроются, а получилось наоборот. Васильковская балка стала для всех смертельной ловушкой.

Среди трупов, лежавших по бокам ущелья, в щелях или под кустами, мы узнавали некоторых своих земляков. Из Суюн-Аджи лежала Лида Борзова. Она была ранена в обе коленки и умерла, истекая кровью. Рассказывали, что она сильно кричала и просила о помощи. Кто кому поможет в этой обстановке! Лиде было 17 лет. Она прекрасно пела, была общительной девушкой. Нашли труп Нади Жесткой – дочери старосты. Она лежала на ровном месте в верхней части балки и была почему-то одета в мужские кальсоны. Ее отец жил в деревне Эски-Орда[156]. Как она попала сюда, непонятно.

Одна женщина – Фекла, жена дяди Евгея, так и осталась в моей памяти с ребенком, который сосал ее грудь и так и умер. Другая девочка сидела на ее левом колене и тоже умерла сидя. Как скульптура, они сидели под кустом. Ранений у них не обнаружили. Они умерли или от голода, или замерзли. Мои бойцы узнавали других людей, но я их имена не запомнил.

Мы засыпали вторую яму, как к вечеру 29 января с косогора балки пришел посыльный и дал мне записку. В ней было написано: «Халилов, бросайте всё. Срочно в отряд. Лобанов»[157]. Я дал команду быстро взять автоматы и идти за мной. Не успели подняться на бок балки, как в нас начали стрелять каратели. Стреляли уже с балки. Мы благополучно вышли на горку. Еще бы одна минута задержки, и мы все, двадцать человек, были бы расстреляны на месте.

Когда мы пришли в отряд, там уже никого не было. Было совсем темно. Посередине дороги стояло ведро с теплым конским мясом, а на нем записка: «Халилов! Следуйте за нами». Мы мясо по кусочкам разделили, съели. Прибавилось немного сил. Шел мелкий и теплый, пушистый снег. Мы пошли по следам отряда. Нашли. Доложили командиру о прибытии.

На Тырке наш 21-й отряд, как и другие отряды бригады, стоял на косогоре крутой балки. Не цепляясь за дерево или кустарник, стоять было невозможно – скользишь вниз. Две лошади соскользнули и покатились вниз, там и остались. Одна из них – мой Орлик. На переходе от Зуйских лесов к Тырке стоял пост карателей, горел костер. Было очень холодно, дул сильный ветер, пурга. Фашисты часто меняли свои караулы у костра. Когда одни уходили, а приходили другие, наши командиры выпускали по 10–12 человек, чтобы пробежать это расстояние и попасть в Тырке. В первый день я пробежался под свистящими пулями фашистов при ярком свете ракет на висящих парашютах. Я был последний из десятки. Еле догнал своих.

В этот день после меня переход прекратился. Фашисты постоянно стояли у костра. Остальные бойцы, в том числе Сабрие и Эбзаде, перешли только в следующую ночь. Бедные, как они стояли еще двадцать четыре часа на этом косогоре в лютый мороз, с голодным желудком!

21-й отряд назвали комендантским и поставили на охрану штаба соединения. Кругом расставили заставы, блокпосты. Дежурили по очереди, как в армии. Расположился отряд опять в Дедовом Курене. Недалеко от нас была Карадагская метеостанция, аэродром. Эбзаде и Сабрие охраняли аэродром, стояли на постах. Я со своей группой ходил в разведку в разные деревни. Добывал сведения о враге и одновременно приносил продукты питания.

После прочеса у нас не хватало оружия для вновь прибывших. Командир приказал забрать его у женщин. У Эльзы и Сабрие отобрали удобные немецкие карабины, а вместо них выдали длинные иранские винтовки 1913 года выпуска. Они были выше человеческого роста. Вместо шомпола для чистки канала ствола у них была цепь. Чистить винтовку можно было только вдвоем. Один тянул цепь туда-сюда, а другой держал ее. Винтовки были очень тяжелые, особенно для женщин. С ними Сабрие и Эльза ходили на охрану аэродрома на Караби. Им приходилось стоять по колено в снегу на открытом месте.

Однажды проверяющий хотел скрыто к ней подойти, но Сабрие выстрелила из своей иранской винтовки. Проверяющим оказался начальник штаба бригады. Он похвалил Сабрие за бдительность. Вскоре эти винтовки у них изъяли и вновь дали легкие немецкие карабины.

С Большой земли авиаторы привезли много новых автоматов. Это были рожковые ППШ. Каждый боец и командир мог заменить свой ППД или винтовку на новенький легкий автомат. Все они еще были в густой смазке. В нашем отряде только я и Павлик Семедляев отказались их брать.

Я не хотел расставаться с автоматом Балацкого, а Павлик тоже из каких-то своих соображений. Было это в десятых числах февраля 1944 года. На второй день после замены оружия произошел бой. Батальон румын вышел с Карадага[158], снял наших постовых и тихо добрался до заставы – шалаша, в котором было восемь бойцов. Половину их каратели перебили сразу. Четверо оставшихся в живых прибежали в штаб отряда и подняли тревогу. Был глубокий снег. На буковых деревьях, на ветках тоже снег. Каратели открыли огонь с легких и крупнокалиберных пулеметов и автоматов. Густая смазка новых автоматов не давала нашим бойцам стрелять очередями. Я занимал левое крыло обороны и переживал, что так неудачно все складывалось. Автоматы работали плохо. Пули противника бьют по веткам деревьев, и снег большими комьями падает сверху нам на головы. Это пугает и даже ранит бойцов, деморализует.

Я приказал Павлу Семедляеву незаметно для противника по склону пробраться к штабу румын и забросать их гранатами. Сам укрылся за деревом и взял на мушку своего автомата наблюдателя и корректировщика крупнокалиберного пулемета – румынского офицера, который стоял у дерева спиной ко мне. Враг был внизу, а мы были наверху небольшой горы. Вражеские пулеметы стреляли и по нашим бойцам, и по деревьям. Срезанные ветки падали вместе со снегом нам на голову, и было довольно страшно. Наш единственный шкодовский пулемет с рожками молчал: кончились патроны. Моя пятнадцатилетняя сестренка Сабрие принесла в мешочке патроны, и пулемет зара ботал. Вскоре пулеметчик Мальков был ранен в руку. За пулемет села Сабрие. Положение наше стало аховое. Автоматы новые, стреляли одиночными выстрелами, да и то не все. Выручали гранаты и геройство бойцов. Когда Павлик ползком по снегу добрался с тыла до противника и бросил три гранаты в шалаш, где был штаб, то одновременно с ним я снял наблюдателя автоматной очередью и открыл огонь по расчету пулемета перед штабом. Всех троих уложил. После этого каратели стали быстро уходить, раненых и убитых сажали на лошадей. Мы же преследовали их до скалы Карадаг.

После окончания боя на заставе состоялся разбор операции. Меня и Павлика похвалили, решили представить к правительственной награде – меня к ордену Красной Звезды. Весь отряд поздравлял нас.

Рядом с деревней Баксан была другая деревня – Кайнаут[159]. В конце деревни были высокие и большие скалы. Верхняя часть одной скалы была ровная, там даже была земля и трава. С нее хорошо просматривалось все до самой магистрали Симферополь – Феодосия. Там был наш наблюдательный пункт. Отсюда мы смотрели, не идут ли в лес каратели. Считали проходящие машины, потом писали отчет. Обычно дежурили по два человека. Однажды я оплошал. Где-то нашел маленькую бутылочку, понюхал, что это такое, и… на два часа уснул, так как это оказался эфир. Слава богу, все обошлось без последствий.

В отряде было четыре человека минеров. Это были молодые, крепкие ребята. Командир принял решение заминировать тропы, по которым к нам пришли каратели. В трех точках мины заложили успешно, а в четвертой случилась беда. Из-за неосторожности мина взорвалась в их руках. Услышав взрыв, я побежал к ним. Картина была страшная. Лица их были полностью изуродованы. Быстро соорудили носилки и понесли минеров на аэродром, чтобы отправить на Большую землю. Двое умерли сразу, а двоих удалось доставить в Краснодар. Потом узнали, что после длительного лечения в живых остался только один, но – слепым!

Одно время моя группа была в охране штаба. Однажды в одном из своих шалашей я заметил постороннего человека. Он был высокий, с небритой густой бородой. Сидел у костра и грел руки. Внимательно на него посмотрев, я узнал преподавателя химии пединститута доцента Касымова[160]. Поговорил с ним. Он рассказал, что жил в Кучук Узене[161], что его хотели арестовать, избили, но он ушел к партизанам. Он был еще слаб, и на задания его пока не брали. Я доложил о нем командиру, и его отправили на Большую землю. Сразу после освобождения я встретил его в городе, он шел по улице Субхи, был в офицерской военной форме при погонах.

Мы ходили в Мамак, Чокурчу[162], Джанатай просить продукты. Насильно брать или красть запрещалось. За это строго наказывали. Если кто-то давал козу, телку или барана, то он же должен был дать и письменное разрешение. После прихода советской власти хозяину, отдавшему скот партизанам, должны были вернуть то, что у него взяли. Мы давали ему расписку, заверенную подписью начальника разведки. Был случай, когда один партизан без бумаги пригнал из Чокурчи козу. Ему приказали отвести ее назад хозяину, что он и сделал.

Еще на Тырке мною начал интересоваться начальник разведки отряда старший лейтенант Дмитрий Еремеев. Он раза три допрашивал меня, до ниточки копался в моей биографии, начиная от детства и включая учебу в Симферополе. Особо интересовался тем, кто из моих земляков, знакомых живет в городе, где они работают в данное время. Он все подробно записывал, потом читал записанное и давал мне подписать.

Я спросил: «Зачем вы меня так допрашиваете? Я подсудимый?» На это он ответил, что я им нужен для другой, очень ответственной работы.

После этих проверок меня вызвали начальник особого отдела 5-й бригады майор Валиулин[163] и начальник особого отдела Северного соединения майор Сашников.

Когда мы были с Валиулиным в землянке одни, он неожиданно сказал мне: «Нури! Дела татар плохи! На Кавказе начали выселять мусульман. Говорят, что это же ждет и татар Крыма. Мы тебя по важному делу хотим отправить в Симферополь. Хотя вряд ли это поможет татарскому делу».

Я уже знал, что немцы сбрасывали листовки, в которых обращались к «татарам Крыма». В них они рассказывали, что части НКВД выслали с родных мест мусульман Кавказа – чеченцев, ингушей, карачаевцев и других, что скоро очередь дойдет и до крымских татар. Заканчивались листовки обращением: «Одумайтесь, пока не поздно. Бросайте оружие, переходите на нашу сторону. Мы – немцы – вас простим». Читать эти листовки было опасно, но в лесу они валялись тысячами. Мы, конечно, читали, но старались об этом не думать.

Командование знало, что в нашем отряде только я хорошо знаю деревни Мамак, Чокурча, Ивановка. Мамак фактически объединял три деревни, соединенные друг с другом. В Верхнем Мамаке жили русские, поэтому он и назывался Русский Мамак. Через него из нашей округи шла единственная дорога в Симферополь. Средний и Нижний Мамак были расположены ниже этой дороги. Посредине деревни течет речушка Малый Салгир. Раньше в этих двух деревнях жили крымские татары, но они ушли из родных мест на чужбину, а в их типичных татарских домах уже жило много русских семей.

В центре села, в самом живописном месте стоял трехэтажный дворец Кесслера-младшего, одного из потомков ученого Кесслера. Посредине деревни стояла мечеть с минаретом, рядом с которой жили мои родственники. В 1929 году их раскулачили, и они уехали в Мелитополь. В 1943 году они вернулись в свой родной дом. До войны в Чокурче был колхоз «Гюль», председателем которого был Мустафа Чолпан. Колхоз славился на весь Крым. В Чокурче в основном жили татары.

Вот в эту деревню меня и послали на продовольственную операцию. Со мной было восемь человек. Возле Чокурчи заметили идущих в нашу сторону двух полицейских. Мы спрятались, а потом их захватили. Они говорили, что идут на связь с 19-м отрядом. Показали письменное донесение. Старший полицейский попросил отпустить его, так как ему заступать на дежурство и если он не явится, то это вызовет подозрение. Он предложил забрать в лес его напарника, а его отпустить. Я подумал и согласился. Полицейского оставил с часовым, а сами пошли на задание.

В деревне залаяли собаки. На том конце деревни стояла румынская воинская часть. Они открыли стрельбу, пустили осветительные ракеты на парашютах. Стало страшно. Мы залегли под каменным забором. По дороге прошли патрули. Когда все немного утихло, мы разошлись по дворам. Стучим, но двери никто не открывает. Каждый дом – это крепость со злой собакой. Мне удалось войти в один дом – татарский. Пустили в хату. Сидят люди, празднуют оразу. Старик дал мне четыре горячих чебурека на блюдечке. Я их съел. Потом он в мою сумку положил картошку, лук, соль, фасоль. Я поблагодарил его и вышел со двора. Во многие дворы мы бросали газеты, сводки Совинформбюро. Собрались в конце деревни. Мои ребята тоже принесли кое-что. По пути назад зашли в 19-й отряд, где сделали остановку, чтобы отдохнуть. Начальник штаба отряда Саркисян, увидев задержанного полицейского, отобрал его у нас. Мы отдохнули немного и пошли в свой отряд. Доложили, как было. Меня очень ругали, что отдал пленного 19-му отряду. «Это ведь наша работа!» – говорил Еремеев, на что я ответил, что бригада у нас одна.

Через пару дней меня с группой послали в Мамак. Задача та же: раздавать газеты и листовки, просить продукты. На обратном пути зашли к моим односельчанам. В одном доме жило сразу несколько семей, спали на полу, так как их дома в Суюн-Аджи были сожжены немцами в ноябре 1943 года. Все эти люди были в гражданском лагере 19-го отряда. Во время прочеса попали в плен, но из лагеря были отпущены по своим деревням. Поскольку идти им некуда, пока поселились у родственников.

Они нас хорошо приняли, угостили чаем с хлебом. Один из них, Яков Скрека, попросил меня взять его с собой в лес. «Хочу еще повоевать с фашистами», – сказал он. Мои бойцы согласились. На рассвете мы вышли на дорогу и, когда уже было светло, поднялись на Тернаирскую гору. Теперь нам ничего не было страшно. Пришли в свой отряд к обеду. Доложили все, как было, начальству. Они одобрили. Якова Скреку я сдал в штаб, где его допросили и зачислили в одну из групп.

На третий день Яков исчез. Не было его и на четвертый день. Мы испугались, что он приведет карателей. Меня решили послать с группой партизан к нему домой. Я ответил, что буду только проводником, а командиром пусть назначат кого-нибудь другого. Предупредил, что Яков – человек хитрый. Командование со мной согласилось. Выделили четырех бойцов, а командиром назначили Иванова – партизана с 1941 года, пришедшего в лес с остатками 51-й армии.

Пришли мы в Мамак в дом Якова. Яков угостил нас чаем, дал по куску лепешки. Я спросил, почему он самовольно ушел из отряда. Яков спокойно ответил, что пошел в лес, чтобы забрать спрятанные там домашние вещи.

Мы уже собрались уходить назад в лес, как Яков попросился по нужде во двор. Иванов вышел его сопровождать, но во дворе Яков как-то его обманул и исчез. Мы пошли искать его по другим дворам, лазали на чердаки, заглядывали в подвалы, но так и не нашли. Вернулись назад с пустыми руками, конечно, за это нам спасибо не сказали.

Новый комиссар 21-го отряда Позывай[164] пришел ко мне в шалаш: «Подними свою группу. Будет бой с карателями. Снова пришли, паразиты».

Собрались быстро. С нами было еще три группы. Всего человек сорок. Все при полном вооружении, взяли с собой боеприпасы. Спустились к Бурульче. Не доходя до 2-й казармы, поднялись на высоту, чтобы был виден домик во 2-й казарме и бетонный бункер, где паром обрабатывали детали сельхозинвентаря.

Пошел густой снег. Издали по реке был слышен немецкий говор. Мы заняли оборону. Комиссар сказал мне: «Пойдем проверим часового, как он там нас охраняет».

Мы вдвоем спустились с горки вниз и пошли вдоль реки к 2-й казарме. На дороге стоял разбитый грузовик ЗИС-5. На подножке сидя спал наш часовой Мустафа Тонкаев[165]. Комиссар взял из его рук винтовку. Он все спал. Тогда комиссар ударил его сапогом, потом кулаком в голову. Только тогда часовой очнулся. Сказал, что замерз и потому заснул. Мы пошли по реке дальше. Внизу был виден свет костра, слышна была немецкая речь. Они, по-видимому, остановились на ночлег, установили посты и грелись у костра. Мы вернулись к своим на горку. Часть бойцов оставили бодрствовать, а сами легли на мокрые листья и стали ждать утра. Снег продолжал идти, я заснул. Проснулся, когда уже было совсем светло. Меня засыпало снегом сантиметров на шестьдесят.

Везде тихо, фашисты молчат, и мы тоже молчим. В полдень погода стала хорошая. Видим, к бункеру идет человек в гражданской одежде. Все взяли его на мушку, уже хотели его валить. В самом деле, откуда он? Если партизан, то где его оружие? Если из гражданского лагеря, то теперь таких нет. В общем, вопросов много, ответов нет. Вдруг я узнаю в этом человеке нашего бухгалтера Стародубцева. Быстро сказал об этом командиру. Окликнул Стародубцева. Он подошел, узнал меня, обрадовался. Сказал, что заблудился. Так случайная встреча спасла Якову Петровичу жизнь, так как мы уже хотели в него стрелять.

Мы простояли в засаде до вечера, пока не выяснили, что каратели ушли. Меня послали в Мамак на разведку, когда уходил, то встретил Эбзаде. Она стояла с автоматом на охране штаба соединения у большого дерева. Я попрощался с ней и пошел дальше. Нас было трое. Мы проходили через расположение 19-го отряда. К вечеру пришли в Тернаир. Спрятались в скалах. Там случайно увидели троих бойцов 19-го отряда во главе с Щегловым. Я знал его еще до войны как лучшего тракториста и комбайнера района. Это был очень уважаемый человек.

На следующий день, выполнив свою работу, мы возвращались к себе, но по пути вновь зашли в 19-й отряд Саковича, где и заночевали. К нам подошли мои односельчане Аня Босова и Рустем Исмаилов. Они рассказали, что Щеглова[166] и его двух товарищей расстреляли перед строем.

– За что? – удивился я.

Оказалось, что они получили задание взорвать железнодорожное полотно под Сарабузом, но задание не выполнили, а доложили в штаб, что полотно взорвали и поезд пошел под откос. В действительности они три дня и три ночи лежали и отдыхали в скалах. Военный трибунал приговорил всех троих к расстрелу. Расстреляли на глазах бойцов отряда.

Вернувшись в свой отряд, я стал искать жену и сестренку. Начальник особого отдела Еремеев позвал меня и сказал, что Эбзаде и Сабрие отправлены на Большую землю – в Краснодар самолетом, так как у них отморожены ноги. «Пусть в госпитале их полечат. Теперь твои руки и ноги свободны. Теперь ты можешь пойти на более серьезное задание во вражеский тыл».

Я понял, почему меня так тщательно допрашивали и почему мою семью так срочно отправили в Краснодар: меня ждали серьезные испытания.

После этого свою сестренку Эбзаде я уже никогда не видел. В составе Красной армии она освобождала Керчь, потом была депортирована и умерла в Узбекистане, в Чинабадской больнице, в 1945 году.

Наши разведчики пришли в Новую Бурульчу и решили там остаться на следующий день и ночь. Они спрятались в скалах. Их было четверо во главе с Бардусом. Как назло, на следующий день в деревню пришли каратели. Делали обход домов. Одна маленькая собачка пошла в сторону скал к пещере и там начала гавкать. Каратели пошли за дворняжкой к пещере. Хотели залезть внутрь, но партизаны стали стрелять. Одного фашиста убили. Выйти из пещеры не согласились. Тогда каратели принесли солому, сложили у дверей пещеры и подожгли. Три человека отравились дымом и умерли. Полуживого, без сознания, Бардуса вытащили из пещеры и отвезли в Симферополь.

Вся подпольная работа на этом участке прервалась. Для восстановления связей с подпольной организацией и получения сведений о противнике командование послало меня.

10 марта после обеда мы с моим проводником Борисом Оведяном пошли на задание. Путь лежал через Баксан, Кайнаут и далее по степи. По ту сторону магистрали Симферополь – Феодосия была деревня Новая Бурульча[167], куда нам надо было прийти. Там жила жена Бориса и двое его детей. Борис сказал, что прямо в деревню мы не пойдем, так как останутся следы, а обойдем стороной с востока по Валибайской дороге. В 15 часов мы подошли к шоссе. Услышали топот лошадей и спрятались за кусты можжевельника. Через пару минут на дороге появились казаки на больших черных конях, на головах кубанки, на плечах кавказские бурки. У них автоматы. Они курили и весело разговаривали.

Мы пошли дальше в сторону Феодосии. Через 20 минут появилась еще одна группа таких же казаков: по три коня в шеренге, по двенадцать в ряду. Все они сытые, смелые, гордые, а мы – бедные, замерзшие, голодные, лежим на снегу под кустами. Выбрав момент, незаметно перешли дорогу. Дошли до труб, проведенных для полива огородов, по ним кое-как перебрались на другой берег, но попали в болото. Я завяз в нем, но помог Борис, который вытянул меня на твердую почву.

На следующий день по нашему вызову пришел староста. Оказывается, он и был нашим главным резидентом! Я узнал многое из того, что меня интересовало, ознакомил его с тем, что нам надо узнать дополнительно. Он выслушал и сказал, что даст ответ к вечеру. Обещал послать своих разведчиков в Зую и Карасубазар[168].

Днем в деревню пришли каратели, они долго шарили по домам, сараям. У дверей нашего дома их встретил сам староста и сказал, что здесь никого нет. Заглянув в хату через двери, фашисты ушли. Оказывается, такой обход они делают ежедневно. Мы с Борисом вышли из подвала. Нас накормили. К вечеру пришел староста и рассказал все, что он собрал по разведке. Кое-что я запомнил наизусть, что-то записал на папиросной бумаге. В случае чего я должен был ее проглотить. Староста и Борис Оведян были армянами, а жена Бориса – русская.

Выполнив задание, набрав кое-что из продуктов, к вечеру, когда стемнело, мы незаметно вышли на дорогу и за ночь благополучно пришли в свой отряд. На следующий день доложили командованию о проделанной работе. Получили за это благодарность.

Наконец пришло мое время идти в Симферополь – в логово фашистского зверя, в город, в котором сосредоточили свои разведсети гестапо, СА, жандармерия, сигуранца… На последнем инструктаже Еремеев и Валиулин предупредили меня, что я иду на очень опасное дело.

«Хочешь – иди, хочешь остаться – дело добровольное! В городе тебя многие знают, там живут твои родители, сестры, и если ты попадешь в руки врага, то их всех расстреляют».

Я все же решил идти. Во имя Родины! Мне дали время постричься, побриться, смыть грязь. Выдали фуражку, чистую рубашку, синий костюм железнодорожника. Своим офицерским поясным ремнем я подвязал брюки. Еще раз вызвали в особый отдел. Расписался на двух листках задания о том, что я все выполню. Мне дали денег: 3000 рублей и 2000 марок.

Кроме меня, в Симферополь пошли из нашего отряда порознь еще два человека: Маркарян и Науменко. Перед уходом Науменко латал свою куртку и брюки парашютной ниткой, я посоветовал ему этого не делать, но он махнул рукой – ерунда.

После обеда 16 марта 1944 года я вышел на дорогу. Когда стемнело, зашел в Верхний Мамак. Нашел дом тети Стеши Борисенко. Она дала мне три пустые керосиновые банки, которые я положил в сетку. Дала корзину. На дно корзины я уложил 10 американских магнитных мин. Сверху корзины положил капусту и свеклу, листы которых были на виду.

На рассвете 16 марта вышел из Мамака и степью дошел до Битака. Там встретил знакомого чабана из Вейрата. Попросил его, чтобы он молчал о том, что видел меня. Пошел дальше. При переходе через Салгир в сторону Собачьей балки[169] увидел взвод фашистов, идущих строем. Я подождал, пока они подойдут ближе, поднял правую руку и крикнул: «Хайль Гитлер!» Они хором ответили и продолжили идти дальше в сторону Алушты. Я пошел по Собачьей балке, вышел к улицам Красноармейской, Артиллерийской. По дороге купил один горячий янтык[170], съел. Пошел на Курцовскую улицу, дом номер 23, где жили мои родители.

С испугом встретила меня тетя Айше. Позвала маму. Мама ввела меня в хату. Накормила, выкупала, сменила белье. Я лег под кровать, чтобы соседи по общему двору не видели меня. Вскоре пришел отец. Я ему все рассказал. Пошли на улицу Нижне-Госпитальную, 33, где жила сестра моей матери Эмине с сыном Исмаилом. Их дома не было. Мы подождали. Встретили Урмус из Суюн-Аджи. Предупредили ее, чтобы она молчала. Наконец приехал на линейке дядя Исмаил. Я рассказал ему, что мне нужно встретиться с Маметом Муединовым[171].

«Мамет на свадьбе. Я сейчас поеду туда, а ты жди». Он запер меня снаружи и уехал. Ушел и отец. Приблизительно в 10 часов вечера дядя Исмаил и его жена Эсма вернулись со свадьбы и сказали, что Мамет придет завтра, 17 марта, в 10 часов утра.

Закрыли окна, зажгли коптилку – светомаскировка. Вдруг в дверь начали сильно стучать. Мы открыли. В комнату вошли четыре полицая в черных шинелях, с автоматами в руках, с наградами на мундирах. Я подумал, что они пришли за мной, испугался. Оказалось, что они заметили огонь в доме и выругали за плохую светомаскировку.

Один из них поставил на стол бутылку и велел хозяину дать какую-нибудь закуску. Тетя Эсма выставила на стол хлеб, соленья, рюмочки. Непрошеные гости сели за стол, налили. Налили и мне. Пригласили сесть. Один спросил, откуда я. Я ответил, что из Ах-Шейха, что приехал на один день в гости и завтра возвращаюсь обратно.

– Оставаться здесь опасно, боюсь партизан, – сказал я.

– Не бойся. Мы ходили на прочес и всех партизан уничтожили. Так что живи спокойно, не бойся.

Я выпил рюмку водки и немного успокоился. Полицаи допили бутылку и ушли.

Тетя Эсма рассказала, что в их доме ночует немецкий офицер.

– Он приходит ночью и открывает своим ключом парадную дверь. Ложится спать, а рано утром уходит. Мы его почти не видим. Зовут его Ганс, он ремонтирует разбитые танки, автомобили и другую технику. Сегодня ты будешь спать на его кровати, а он ляжет в другой комнате. Мы же ляжем на полу в коридоре и предупредим его, чтобы он лег в другой комнате.

Так случилось, что когда Ганс вернулся ночью в квартиру, то все крепко спали. Он аккуратно перешагнул через квартирных хозяев и, не потревожив их, прошел в свою комнату. Я уже глубоко спал, когда почувствовал, что какое-то голое тело лезет ко мне в постель. Не сон ли это? Ганс тоже почувствовал что-то неладное. Встал, зажег фонарик. Луч света в мое лицо сразу меня пробудил. Я окончательно проснулся и говорю: «Гер Ганс ду муашлафен дорт маль им Андре кровать»[172].

В это время проснулась и тетя Эсма. Она отвела Ганса в другую спальню. Больше я его не увидел. Все закончилось благополучно.

После завтрака пришел Мамет Муединов. Он рассказал, что вчера на свадьбе в махале[173] (сунет тан)[174] дядя Исмаил крикнул, что пришел Нури и хочет меня видеть. Рассказал, что очень испугался, подошел к нему и рукой закрыл рот, чтобы он не болтал, так как он был совсем пьян.

Мамет рассказал, что из Югославии приехало много специалистов по контрразведке, многих подпольщиков арестовали. Некоторых расстреливают сразу. Его уже дважды вызывали на допрос, пропустили через фильтр.

Выглядел Мамет очень хорошо. Лицо свежее, белое. На нем был надет новый пушистый полушубок, хорошие туфли.

Я ему рассказал цель своего визита. Он согласился сотрудничать с партизанами. Как мог, ответил на мои вопросы. Получил от меня задания. Первое было таким. Рано или поздно фашисты уйдут из Крыма, но обязательно оставят свою агентуру, шпионов, диверсантов, осведомителей. Надо узнать, кого они для этого вербуют.

Он ответил, что это очень сложный вопрос, но постарается что-то узнать. Спросил о том, как будет осуществляться связь и насколько надежны эти люди. Доверяю ли я им.

Я подумал и ответил, что связь он будет осуществлять только с моей сестрой Наджие, которую он хорошо знает.

Мамет знал, что Наджие была в 21-м отряде и уже в самом конце прочеса 14 января 1944 года попала в плен, но из лагеря ее выкупили, и теперь она живет с родителями.

Второе задание заключалось в следующем. Я объяснил, что нам нужны чистые бланки Мусульманского комитета, но с печатью и подписью председателя.

Мамет полез в свой карман и сразу вытащил две справки:

– Такие?

Я посмотрел и убедился, что это то, что надо.

– Бери пока эти, а завтра принесу еще штук шесть и отдам Наджие, все равно я домой иду мимо вашей сестры.

Действительно, на следующий вечер он передал еще шесть готовых бланков с подписями и печатью Мусульманского комитета – без фамилий. Эти бланки давали право гражданину, дом которого сгорел, переезжать в другой населенный пункт на новое место жительства. Такие документы были очень нужны нашим разведчикам. Взять сразу часовые мины (они были очень похожи на туалетное мыло) он отказался. Сказал, что подберет специальных ребят, и уже они заберут.

Я предупредил Мамета, что моя подпись заверена особым отделом.

– Если все наши задания ты выполнишь, то я дам тебе документ, и после прихода советской власти никто тебя не тронет.

Он сказал, что его два раза вызывали на допрос в гестапо, один раз сделали обыск в редакции, где он работает корректором.

– Они что-то подозревают. Хотя пока я нейтральный человек.

Он рассказал, что на Пушкинской улице в окнах госдрамтеатра сделали выставку одежды пойманных партизан, и среди них – Амета Бекирова. Было написано, что он сдался в плен и призывает к этому других партизан.

Я сразу же вспомнил нашу стычку с Аметом во время продовольственной операции в Баксане и о том, как он уходил с группой с Яманташа и отказался взять меня. Я не верил, что он мог сдаться. Скорее всего, просто погиб. Он был комиссаром 6-го отряда, сформированного из жителей Баксана. После его гибели отряд перестал существовать, что стало очередным козырем в руках врагов татар. На партийном собрании зачитывали обращение баксанского старосты Куртвейса к партизанам с призывом к крымским татарам не воевать против немцев.

Дядя Исмаил и тетя Эсма спрятали меня в своем дворике, в деревянной будке, сделанной из досок для туалета. Снаружи повесили замок. Часто открывали, и я заходил в дом. Слышались радиопередачи фашистов. Они восхваляли свою военную мощь. Отступление, сдачу позиций советским войскам объясняли выравниванием фронта перед решительным наступлением. Часто сообщали, что у них есть новое оружие, которое все изменит.

В этот же день почти рядом, в соседнем угловом доме, поймали партизана. Свой наган он бросил в туалет. Его, бедного, заставили лезть туда и достать. Потом он умылся, и его увели в гестапо. Собрался народ. Ходила смотреть и тетя Эсма.

В 5 часов дня пришла сестренка Наджие. Все собрали меня в дорогу. В мою корзину положили бутылку вина и 0,75 литра коньяка, 5 килограммов манной крупы, 2 килограмма кукурузной крупы, 2 килограмма сахара, соль, хлеб. В сетке я нес три бутылки керосина. Попрощавшись с родными, мы с Наджие вышли на дорогу. Шли под ручку, как влюбленные. У самых дверей общежития пединститута на улице Студенческой меня заметил Риза Ислямов, который стоял со своей женой Усние – оба бывшие студенты естественного факультета пединститута. В студенческие годы в духовом оркестре Риза играл на кларнете. Он стал кричать мне, хотел остановить, даже побежал за мной, но я ускорил шаг и махнул ему рукой: «Отстань. Сейчас не могу!» Он недоуменно остановился и вернулся в свою будку торговать чем-то дальше.

Мы с Наджие дошли до Собачьей балки. Взявшись под руки, прошли через румынский блокпост, а потом через Салгир вошли в Битак. Начинало темнеть. Я отпустил Наджие домой и около часа просидел в яме. Когда совсем стемнело, пошел в Мамак к тете Стеше. Отдохнув у нее, пошел в лес, в отряд.

Весь путь из Симферополя в отряд составил 30 километров. Утром 18 марта написал отчет на двух листах. В штабе поставили на нем 10 подписей. Ответил на вопросы командиров и особиста. Отдал им коньяк, сахар, крупы. Все были довольны. Из принесенных мною вещей большую бутылку Еремеев отдал майору. Себе оставил поллитра водки. Продукты тоже делили всем понемногу. Мне тоже что-то досталось. Очень были довольны справками. Мне дали четыре дня отдыха. Еремеев сказал:

– Отдыхай, я командира и комиссара предупрежу, чтоб тебя не трогали.

Я ушел отсыпаться в свой шалаш. Шли дни. Маркарян и Науменко так и не возвратились. Было жалко их. У каждого из них в Симферополе были жены, дети. С этими ребятами-разведчиками я жил в одном шалаше. Разведка – дело опасное.

До 10 апреля 1944 года я продолжал ходить на боевые и продовольственные операции, охранял штаб, аэродром. Еще раз был в Джанатае, Чокурчи, Мамаке. Приносил продукты, разбрасывал по дворам газеты, листовки, сводки Совинформбюро.

10 апреля 1944 года меня вызвали в штаб отряда и сказали, чтобы я взял с собой восемь человек автоматчиков, боевых, смелых ребят, зарядил диски патронами, взял по две гранаты каждому. К вечеру нужно было пойти в Симферополь, чтобы освободить 70 советских военнопленных, работавших у немцев на железнодорожном вокзале. С нами пошли Шура и Александров – шестнадцатилетний парнишка. Они должны были 11 апреля встретить пленных на улице Битакской, 2, у здания сельхозинститута. 10-го вечером мы пришли в Верхний Мамак и там заночевали у Сейдамета Бариева, а Шура и Александров пошли на вокзал к военнопленным. Они заранее договорились, что 70 человек пленных должны были приехать к нам на немецких машинах. Мы, автоматчики, должны были сидеть сзади и отстреливаться в случае погони. Утром 11 апреля мы были на условленном месте. Они не пришли, но и немцев мы не видели. Мы пошли в каменоломни между Битаком и Чокурчой и там переночевали. Опять пришли на условленное место. Никого нет. Кругом тихо. Мы осмелели. Пошли на место, где сейчас Куйбышевский рынок. Увидели гражданского. Он сказал, что немцев в городе нет, бросили все и ушли в Севастополь. Потом встретили одного партизанского командира. Он сказал, чтобы мы шли в свой отряд.

В отряд пригнали 12 человек задержанных. Обнаружили их под мостом, где они пытались спрятаться. Командир приказал мне их обыскать. Я взял человек двенадцать партизан с автоматами и выстроил задержанных. Приказал всем сдать пистолеты, ножи, бритвы, часы. Постелил для этого платок. Некоторые стали кидать на него свои вещи. Потом я приказал двум бойцам провести обыск. Нашли еще спрятанные ножи, бритвы и один наган. Все это я отнес в штаб, при этом забрал себе три бритвы, часы и карманный нож, а остальное отдал начальнику штаба.

К вечеру мы сделали палатки. Я, Рустем и комсорг отряда Лариса Ирих[175] легли спать в одной брезентовой палатке. Не успели мы заснуть, как ко мне подошел дежурный и передал приказ взять Рустема и идти в Баксан на то место, где мы были вчера. Мы с Рустемом удивились и спросили: «Зачем?» Он объяснил, что туда придет 17-й отряд, а вы его встретите и приведете сюда.

Мы лежали и думали, что такого не может быть! Тут какой-то злой умысел. Комсорг Лариса тоже не поверила этой версии. Сказала: «Ребята, будьте осторожны, они что-то замышляют против вас».

Через 20 минут дежурный снова забегает в нашу палатку и кричит: «Если вы не пойдете туда, то сейчас же за невыполнение приказа командира, по условиям военного времени, трибунал! Вы будете расстреляны!»

Мы встали, оделись, взяли свои автоматы, сели на две лошади и доложили, что мы уходим. Ехали не спеша, прислушиваясь к каждому шороху, фырканью лошадей. Ближе к Верхнему Кайнауту услышали русский говор. Мы привязали лошадей в укромном месте к дереву. Взяли автоматы в руки и тихо по лесочку приблизились к ним на расстояние видимости. Стали прислушиваться, смотреть. Горел большой костер. На земле стояли бутылки, хлеб, консервы. Говорили все по-русски. Пили, ели, что-то рассказывали. Просили прощения, обнимались. Уже начало рассветать. Начался день 14 апреля 1944 года.

Вдруг они все встали на ноги, взяли друг друга за плечи, потом попарно обнялись, попрощались друг с другом. Неожиданно для нас началась стрельба. Они друг друга расстреливали в упор. Последний сам себе пустил пулю в лоб. Все стихло. Убедившись, что вокруг никого нет, мы подошли ближе. Все 10 человек лежали по кругу потухшего костра, головой к костру. Все мертвые, раненых нет. Бутылки пустые, закуски нет. Мы посмотрели на униформу: ни наград, ни документов. Их они сожгли еще на костре. На рукаве кителей был знак РОА[176]. Теперь мы поняли, что это были власовцы, которые не захотели сдаваться советским властям и устроили себе прощальный вечер, убежав из частей своих отступающих хозяев. Ни их наганы, ни автоматы мы брать не стали. Приехали в свой отряд, доложили обо всем начальству, но они – ноль внимания.

Немного позже я рассказал об этом майору НКВД Исмаилу Валиулину. Он подумал недолго и сказал, что, скорее всего, новое командование 21-го отряда захотело избавиться от двух активных партизан – крымских татар. Подставить вас власовцам, а потом еще и обвинить в предательстве. Все это – страшное наследие Мокроусова[177] и Мартынова[178].

14 апреля отряд вошел в деревню Новая Бурульча. Был митинг. Выступили командир отряда, комиссар, потом бывший председатель колхоза Аветян. Командир рассказал, что Аветян постоянно помогал партизанам, и предложил вновь избрать его председателем колхоза.

Мы построились в колонну и двинулись на Симферополь. Откуда-то появилось много разных начальников. Райкомовские, райисполкомовские работники. Один из них очень хотел въехать в город верхом на лошади и стал просить ее у меня. Лошадь моя и правда была красивая: упитанная, с новым седлом. Я отказывался, но в конце концов лошадь у меня забрали, а я сел на трофейную румынскую пушку. Сзади меня шло человек четыреста румынских солдат. Их даже никто не охранял. В Симферополе нас разместили в школе на улице Гоголя, напротив обкома партии. Там, на Гоголевской, я случайно встретил своего дорогого отца. Мы обнялись, прослезились.

– Все хорошо, – сказал отец. – Но нет моего дорогого сыночка Джемиля.

Я уже знал про судьбу моего братишки Джемиля. В самом начале прочеса командир заставы Калашников решил присоединиться к отряду, который самовольно ушел в фео досийские леса. С ним пошли семь его бойцов. Джемиль и Юрий Болотов уходить без приказа отказались и остались на заставе. Когда этот отряд вернулся в наши леса, то от Ани Босовой и Рустема Исмаилова я узнал, что они видели труп Джемиля. На его руке был перстень с изображением Крыма. Это был мой подарок любимому брату. Только через несколько лет мне передали рассказ об обстоятельствах его гибели. Василий Фридрих и Николай Борзов, которые были нашими соседями в Суюн-Аджи, стали предлагать Джемилю и Болотову сдаться и перейти к немцам. Джемиль знал, что Борзов не только служит немцам с 1941 года, но и был командиром у добровольцев. В его отряде только из Суюн-Аджи было шесть человек.

Видя, что Джемиль не соглашается, Николай Борзов пошел на хитрость и предложил перекурить. Сказал, что сигареты есть, а спичек нет. Полез за сигаретами, а сам вытащил пистолет и застрелил Джемиля и Юру. Забрал их автоматы и отнес немцам. Там он рассказал, как убил двух партизан, назвал их имена. Это слышали захваченные в плен жители, они потом и рассказали.

Сразу после войны Борзов и Фридрих были осуждены, получили по 25 лет. Во время хрущевской оттепели вышли на свободу. Однажды Николай Борзов приехал в родное село к своей жене. Об этом узнал брат Юрия Болотова. Он ворвался к нему в дом, жестоко избил и чуть не зарезал. Борзов бежал в окно и больше в селе не появлялся. Говорили, что он жил в Курмане[179].

15 апреля из здания школы нас перевели на улицу Битакскую, 2, в здание сельхозинститута. Нам объявили, что в течение пяти суток мы можем отдыхать. Мы ходили по городу, заходили к родным, знакомым или просто отдыхали в комнатах или в тени деревьев парка (современный детский парк). Я успел повидать всех родственников.

Дмитрий Еремеев, начальник особого отдела нашего отряда, попросил меня попытаться узнать, что стало с невернувшимися разведчиками. Я исколесил весь город, но безрезультатно.

В штабе появился мой дядя Сейдамет Бариев. Он собирал подписи партизан, которым он оказывал помощь. Расписался и я. Он заверил это печатью. Надо сказать, сделал умно и вовремя.

Наш политрук на каждого партизана выписал отдельную справку, где было указано: Ф. И. О., с какого времени в отряде, должность и откуда пришел. Мне и моим людям он предложил, чтобы я писал сам. Я поленился и продолжал валяться. Потом очень жалел.

20 апреля нас, партизан Крыма в количестве 3997 человек, выстроили во дворе сельхозинститута. Туда же прибыло руководство автономии, командиры армейских частей. Состоялся митинг, приветствия, поздравления. После этого повели в здание правительства на улице Шмидта, дом номер 3. Там снова состоялся короткий митинг. Выступил глава Крымской автономии Исмаил Сейфуллаев. Также выступили Ямпольский, Македонский и др.

Сообщили, что 3002 партизана передаются в действующую армию. Строем пошли к месту, где сейчас находится Симферопольский городской совет. Тогда на этом месте находился красивый дом, в котором жила сестра моей матери. Ее муж Абдурахман работал в Верховном Совете Крыма, но был репрессирован в 1937 году.

Нам предложили сдать свое оружие. Я с грустью положил автомат Балацкого. Ко мне подошел отец и сказал, что мы пойдем к Эдие и она нас будет угощать. Я подошел к старшему, показал дом, назвал квартиру, и он меня отпустил на один час. Это был не тот дом, где они жили до ареста, а квартирка рядом, в самом конце улицы Горького.

Тетя Эдие сварила вкусные пельмени. На столе был черный перец, катык. В стаканах – компот. Пельмени из жирной баранины были очень вкусными, особенно после партизанской кукурузы и баланды. Час пролетел очень быстро. Поблагодарив тетю за вкусное угощение, мы вышли из дома. Отец сдал меня офицеру, который меня отпускал. Мы попрощались. Кто знал, что это была моя последняя встреча с моим любимым, дорогим отцом…


Глава 3 Война | Долгая дорога домой. Воспоминания крымского татарина об участии в Великой Отечественной войне. 1941–1944 | Глава 5 Депортация