home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Эдвин

Улицы, объятые колокольным звоном. Я содрогнулся, услышав те богатые оттенками золотистые переливы, которые столетия назад причиняли мне нестерпимую боль. Я знал, что сейчас стал намного могущественнее, что при звоне колоколов у меня уже не хлынет кровь из ушей, и все равно, внутри все натянулось, как стрела, я готов был спрятаться в любом подземелье, лишь бы только не стоять в городе, наполненным этим звоном.

Моему серому воинству колокольный звон тоже пришелся не по вкусу. Крысы сбежали назад, в свои убежища прежде, чем я успел им это приказать. Я остановился и скрестил пальцы левой руки. Огонь, уже перекинувшийся на крышу какого-то здания, тотчас угас, только тонкая полоса пламени продолжала слабо ползти по мостовой, и ее сияние на миг загипнотизировало меня. Я даже не сразу заметил девушку, лежавшую на земле. Тонкая пораненная лодыжка застряла между камнями мостовой. Девушка не могла убежать от ползущего к ней огня, да, кажется, она не замечала ни пламени, ни каких-то мышей, подлизывающих лужицу крови у ее ног. Она была без сознания или мертва. А жаль! Я сразу узнал пестрые в кружевных оборках юбки коломбины и ее треуголку, валявшуюся рядом на мостовой. Скорее всего, передо мной покойница. Я нагнулся, чтобы перевернуть ее на спину и последний раз посмотреть на ее лицо, на голову, которую мне уже не захочется отсекать от тела, потому что девушка и так мертва. Я легонько пожал закоченевшую руку трупа и убедился, что пульса нет.

Стоило только наклониться, как чьи-то крылья зашелестели у меня прямо над головой. Какая-то огромная птица низко и стремительно пролетела мимо, мягкие перья задели мне затылок и сбили шляпу с головы. В высоте раздался чей-то шепот, и все стихло. Не было больше ни колокольного звона, ни мягкого шуршания крыльев.

Я встал на ноги, поднял шляпу и хотел идти, разыскивать своих легкокрылых подданных, навестить художника, затесаться в чью угодно компанию, лишь бы только в преддверии новогодних праздников не остаться в унылом одиночестве. Так куда же лучше пойти: в резиденцию фей или в гости к Марселю? Я задержался на миг, растерявшись даже перед столь незатейливым выбором, и вдруг заметил, что мертвая девушка шевельнулась. Рука, безвольно лежащая на мостовой, с силой сжала что-то, какое-то украшение на золотой цепочке, оно обвилось вокруг бледных холодных пальцев, как змейка. Раздался тихий вздох, и та, кого минуту назад я счел трупом, начала медленно подниматься. Струйка огня уже лизала ее ступню, застрявшую меж камней, и, почувствовав боль, коломбина тихо вскрикнула.

Сам не зная для чего, я выхватил из ножен шпагу. Я ведь вовсе не хотел отсечь ее лодыжку или голову, просто порыв на миг возобладал над разумом. Огонь тихо угасал под моим едва различимым шепотом. Я тушил пожары так же легко, как разжигал. Шпага опасно сверкала, пробуждая все злобное и подлое, что дремало внутри меня. Я не был ни правшой, ни левшой, обе руки с тех пор, как я стал чародеем, были одинаково ловки, но для собственного спокойствия я предпочел переложить шпагу в левую ладонь, а правую руку протянуть девушке. Пусть она обопрется и поднимется, пусть она, даже не поблагодарив, кинется бежать прочь и найдет себе такое убежище, куда меня не приведут ни жажда убийства, ни чутье охотника.

Коломбина оперлась локтями о землю и попыталась отползти в сторону. Она подняла на меня испуганные, зеленоватые глаза, и на миг я был поражен, снова, как и на карнавале, сквозь эти глаза на меня смотрела та другая девушка, потерянная во времени.

Наверное, коломбине показалось, что я хочу отсечь ей голову. Я поспешно убрал шпагу в ножны и чуть наклонился. Рука в перчатке коснулась ее щеки, и я был уверен, что сейчас в белокурой головке мелькнула мысль «а что если под этой перчаткой спрятаны острые когти?».

Девушку испугала нелепость собственного предположения. Она не очень смело оперлась о мою руку и поднялась. Как во время маскарада красивая, дешевая ткань ее наряда приятно зашуршала. Шорох пышных платьев всегда почему-то напоминал мне шелест крыльев фей и их неземной журчащий смех.

— Пойдем, я провожу тебя назад, в театр, — я сказал первое, что пришло мне в голову.

— Театр сгорел, — тихо возразила девушка, и я вынужден был признать, что в ее заявлении есть резон.

— Тогда куда ты хочешь пойти?

Она неопределенно пожала плечами, посмотрела на меня просительно, как на будущего благодетеля и вдруг произнесла:

— Мне некуда пойти.

Кажется, одиночество мне больше не грозило. Кто-то опять пытался навязаться мне в компанию, ни о чем не подозревая. Дурочка, ты хотя бы знаешь, что говоришь с собственным палачом, беги, хотел крикнуть я, но вместо этого произнес:

— Пойдем, я знаю одно место…

Через полчаса мы уже сидели в первом приличном трактире, который встретился нам по дороге и на счастье еще был не закрыт. Для меня самого обычная пища не представляла интереса, а вот моя новая подруга была очень голодна, как и все уличные актрисы. Она с аппетитом принялась за первое горячее блюдо, а вот у меня запах приготовленной на огне еды вызвал легкое головокружение и тошноту. Конечно, в обмен на золото можно купить молчание, но как на меня посмотрят, если я вдруг закажу сырое мясо с кровью. Самому-то мне было наплевать на собственную репутацию, пусть окружающие считают меня кем хотят: колдуном, вампиром, оборотнем, святым духом, сошедшим с небес или заезжим принцем, но подставлять под подозрения эту девушку было бы неблагородно.

— Как тебя зовут? — я убрал руки под стол, опасаясь, что вот-вот коснусь ее запястья и снова обнаружу, что пульс не бьется.

Она потеребила пальчиками бахрому на треуголке. Ее головной убор лежал на столе возле вазочки с искусственными ирисами.

— А ты разве не знаешь? — вдруг спросила она.

— Откуда же мне знать? — я попытался принять самый невинный вид, но ее в заблуждение мне ввести не удалось.

«Ты похож на хорошенького, плутоватого школьника, только что провалившего экзамен», довольно откровенно говорил ее лукавый кокетливый взгляд, и кто-то там за окном, покрытым морозным узором, ехидно захихикал. Смеху вторили другие, те, кто бродил под окном и прятался на крыше. Я знал, что рядом прячутся какие-то бродячие духи, знал, что только что они засмеялись надо мной, и это приводило меня в полное недоумение.

— Меня зовут Флер, — наконец, призналась она и с игривой улыбкой приколола к своим волосам ирис, позаимствованный из вазочки на столе.

— Флер, — повторил я, будто пытался определить знакомо ли мне это имя. — А почему ты решила, что я знаю что-то о тебе.

— Ну, там во время представления ты смотрел на меня так, будто знаешь, что творится у меня в голове, — она поднесла к губам стакан с горячим пуншем. После того, как мы бродили под снегопадом, на ее лице почти не осталось грима. Оно оказалось куда более милым без краски. Изящным движением руки Флер смахнула у себя со щеки отклеившуюся мушку и стала простаки прехорошенькой.

— Что ты делала на карнавале? Ты ведь не из круга тех, кто там собрался?

Она чуть не поперхнулась пуншем, но быстро взяла себя в руки и почти резко возразила:

— Откуда ты можешь знать? Что ты, вообще, обо мне знаешь?

— Я знаю, что ты актриса. Ты уж прости, но лицедеям не место среди аристократической публики. На карнавалах актеры обычно развлекают публику, но не развлекаются сами.

— Я пришла туда не за развлечениями, — она обезоруживающе улыбнулась. Блики от светильника превратили ее волосы в золотистую рожь.

— А зачем же ты туда явилась? — я ощущал себя бессильным, задавая такие вопросы, но прочесть ни о чем сам я не мог. Мысли Флер оставались закрытыми и недоступными, будто она не думала ни о чем вообще.

— Я пришла туда мстить, — объяснила она.

И опять за окном и под крышей зазвучал надоедливый ехидный смех.

— Твои враги могли тебя узнать, ты ведь явилась без маски.

— Они никогда не видели меня в лицо. К тому же, грим это уже маска, — Флер отсалютовала бокалом.

— Я не могу выпить с тобой, — я отодвинул собственный бокал.

— Почему?

— Вино это не то, что способно удовлетворить мою жажду, — как можно более дипломатично пояснил я и тут же вспомнил про общество теней. Нет, я не был таким кровожадным подлым существом, как они, но и безобидным созданием меня тоже назвать было нельзя.

— Предпочитаешь что-то более крепкое? — она, изучающе, посмотрела на меня.

— Предпочитаю не хмелеть больше вообще после одного долгого пиршества, — мне вспомнились одиночество, вино и расторопный вороватый слуга, которого забыли захватить с собой беглецы. Я не хотел больше пить в одиночестве, без всякой надежды забыться от вина, ведь мой разум не хмелел.

— Но ты ведь не монах, — она долго изучала взглядом мою одежду, вышивку мелким жемчугом по черному бархату камзола, пышные манжеты, перстень с печаткой на руке. — И не аскет, — прибавила она после раздумья.

— Нет! Я господин Смерть, пришедший затушить свечу твоей жизни, — я попытался придать голосу театральную наигранность, но фраза прозвучала пугающе. В голосе раздалось тихое шипение, на миг заглушившее гадкий смех за окном.

— А горит ли эта свеча? — вполне серьезно спросила Флер. — Помнишь, на маскараде ты сам решил, что я мертва. Ты попытался предсказать мою судьбу и не смог.

— Предсказатель, — я попытался усмехнуться. — Это был всего лишь костюм. С чего ты взяла, что я умею предсказывать судьбы, я всего лишь, как тать в ночи, незаметно пробираюсь в чью-то спальню, чтобы затушить свечу жизни и ощутить удовлетворение по завершению работы.

— Или отсечь чью-то голову, — внезапно предположила Флер.

— Что? — я старался не смотреть ей в лицо, а куда угодно: на искристые пузырьки в бокале, на тарелки с засахаренными фруктами и кусками пирога, на фестоны на скатерти. Лучше пытаться различить в снежной метели силуэты смеющихся духов, чем смотреть в глаза жертве и признаваться в том, что я — ее судьба. Я ощущал себя законченным лицемером.

— Я очнулась от звуков колокола и увидела, как ты занес надо мной шпагу. Что я могла о тебе подумать? — Флер нахмурилась.

— Думай, что хочешь. Выбери себе любое объяснение и придерживайся его. Как бы плохо ты обо мне не подумала, твое предположение все равно будет милосерднее правды, — я хотел отпугнуть ее от себя и тем самым спасти, но она только усмехнулась, так искренне, будто мне, действительно, удалось ее развеселить.

— Ты куда лучший актер, чем все мои партнеры, — вдруг заявила она.

А спектакль, в котором я играю, длится столетия, с тех самых пор, как я впервые обнаружил, что не похож на других людей, что духи, незримо витающие среди воздушных масс, готовы выполнить любые мои приказы. Сколько раз мне приходилось менять роли с тех пор? Я был и узником, и беглецом, и развенчанным героем, и властителем мира. И все эти роли были всего лишь маской, за которой пряталось неземное крылатое существо.

— Я бы никогда не стал твоим партнером в спектаклях, — после долгой паузы проговорил я только для того, чтобы поддержать разговор.

— Конечно, вы, аристократы, слишком горды, чтобы играть на сцене, — она обиженно надула губки.

— Ошибаешься, я знал аристократку, которая готова была оставить все и жить для сцены.

— Это не мой случай. Мне не пришлось выбирать, — Флер постучала ногтями по столешнице, возможно, только поэтому мерзкое хихиканье, зазвучавшее уже прямо под столом, не показалось мне таким громким. Чье-то белое лицо всего на миг прижалось к оконному стеклу, алый язычок то ли лизнул снежный узор, то ли просто насмешливо высунулся, и насмешник быстро юркнул назад в метель, туда, где я не сразу смогу найти его и наказать. Мои слуги не могли так распуститься, это чьи-то чужие, бездомные призраки.

— Тебе не нравится играть? — спросил я у Флер. Мне бы и в голову не пришла такая мысль, когда я смотрел на нее в театре, но сейчас она выглядела обиженной на жизнь и несчастной.

— Мне не нравится быть бродяжкой, — призналась она. — Я хотела бы навсегда остаться в одном мрачном, роскошном театре. «Покровитель искусств», так он называется, и меня туда пригласили недавно.

— Кто? — я тут же насторожился.

— Кто-то…в черном, — она, явно, не хотела открывать слишком многого.

— Не ходи туда, иначе случится что-то страшное, — я коснулся ее руки через стол. Ее кожа показалось мне ледяной, скользкой и мертвенной.

— Ты можешь предложить мне что-то лучшее?

Лучшее, чем могила? Вряд ли я мог сделать ей предложение, которое ее обрадует. Разве только порекомендовать ее одному моему даннику, в его великолепный театр в Ларах. Согласится ли Флер поехать туда?

— Будь осторожна! — предупредил я. — Не верь незнакомцам.

— В том числе и тебе? Ты ведь незнакомец, но мне кажется, что я знала тебя давным-давно.

— А я тебя не знал, — я отнял у нее свою руку и снова спрятал под стол. Я боялся, что вот-вот ногти удлинятся, и моя кисть изменит форму. Так случалось всегда, когда рядом появлялась жертва. Смех за окном стих, и я тут же ощутил непонятную печаль. Рядом больше не было духов, если только они где-то не затаились, и даже в обществе коломбины я чувствовал себя одиноким и чужим. В этом мире я чужак. Мною можно восхищаться, но меня нельзя любить. Люди за столетия уже успели отвыкнуть от суеверия, что за слишком яркой красотой скрывается опасность, но их неверие, к сожалению, не могло сделать меня менее опасным. Я вынужден был сторонится людей, чтобы не причинить им вред. Я вынужден был скрывать свою сущность даже от Марселя. Своей новой случайной подружке я признался во всем, пусть и в шутливом тоне, но правдиво. Насторожилась ли она или приняла мои слова всего лишь за шутку?

Мне показалось, что кто-то подглядывает за нами в дымоходную трубу, как часто делал я сам, и тихонечко посмеивается. Интересно, слышала ли Флер этот дьявольский настораживающий смех, или ей он казался всего лишь шелестом. Даже если Флер заметила всю эту кутерьму вокруг нас, то виду не подала.

— Почему ты такой понурый, я изо всех сил пытаюсь тебя развлечь, а ты даже не улыбнешься, — Флер сделала вид, что обиделась, но глаза у нее, по-прежнему, остались плутоватыми, смеющимися. Она сняла с руки перчатку, с которой, кажется, никогда не расставалась, и я снова заметил, как мелькнул алый крест у нее на ладони, будто ожог. Другому, на моем месте, он бы и показался всего лишь ожогом или клеймом. Я заметил, что руки и запястья Флер покрыты тонкими царапинками так, будто их ободрала когтями кошка. Это выглядело бы странным у обычной девушки, но ведь Флер привыкла к уличной жизни, вполне, может быть, что в антрактах между выступлениями ей случалось подраться с дворовыми кошками. Исцарапанные ладони Флер вызывали жалость, и я подумал, надо бы купить ей кружевные митенки, и сам удивился, откуда такая мысль, почему я должен заботиться о чужой, незнакомой девушке. Я ничего не знал о ней, кроме того, что ее зовут Флер, и что на ее руке поставила свою отметину смерть.

Наверное, причина моего странного желания кого-то опекать на этот раз крылась не в одиночестве, а в жалости. Без грима и напудренной прически Флер стала молоденькой и беззащитной. Совсем еще девочка в цветном костюме, предназначенном для взрослой актрисы.

— Я отвык смеяться, — объяснил я ей, заметив, что она ждет ответа, а про себя добавил, что смеются на этот раз за меня мои подданные. Я не понимал причину их веселья. Неужели они решили, что я снова влюбился в смертную. Надо было бы им объяснить, что второй такой ошибки я не совершу никогда.

В довершение ужина Флер выпила горячий чай из простой оловянной кружки. Наверное, ей не каждый день приходилось есть досыта, поэтому она не брезговала ни одним из принесенных блюд, а я, как ни старался, не мог заставить себя ничего съесть. Малейший кусочек пищи мог вызвать у меня тошноту, особенно после того, как недавно в подвалах у теней я поддался на уговоры и всего лишь раз приложился к чаше, ходившей у них по кругу. После того кровавого эликсира, который пришлось отхлебнуть, меня долго тошнило. Я зажмурился, вспомнив одно ослепительное видение, бледные светящиеся руки передают друг другу череп, скрепленный с золотой ножкой так, чтобы получился сосуд. Чаша из золота, а в ней кровь. Мне казалось, что до сих пор она парит передо мной во мгле, и ее удерживают невидимые руки.

— Что с тобой? — коломбина внимательно посмотрела на меня, и я, наконец, понял, почему мне ее так жаль. На меня были устремлены изумрудные глаза той, кого я потерял, и не важно было, что знакомый взгляд устремлен на меня с незнакомого лица.

— Этого тебе хватит на первое время, — я достал из кармана кошель с золотом и хотел отдать ей. Пора кончать всю эту историю. Никакого увлечения, никакого готического романа не будет на этот раз, пусть смертные остаются со смертными, а духи парят в ночи. Между людьми и призраками не должно возникать никаких отношений.

— Ты оставляешь меня? — голос Флер утратил былую веселость. Она не могла поверить в то, что я снова исчезну, оставив ее одну в мире, где она никогда уже больше не встретит никого, похожего на меня.

Флер спрятала руки под стол, будто опасалась прикоснуться к кошельку. Актрисы обычно себя так не ведут, они рады любой подачке. Я растерялся. Моя новая знакомая вела себя не как уличная девица, а как оскорбленная аристократка.

— Я не могу остаться с тобой, — как можно более мягко произнес я и ощутил себя виноватым.

— А куда ты спешишь? — в до этого веселых глазах теперь блеснули слезы. — Кто тебя ждет?

Я только растерянно пожал плечами и откровенно признался:

— Никто.

Марсель был не в счет. Я не смог бы разделить с ним ни свою скорбь, ни свою радость. Он бы просто не понял меня. Он считал меня кем-то вроде возвышенного, не знающего земных забот небожителя. Ему было страшно сочувствовать мне или давать советы, потому что он не считал, что мы ровня.

Рука, сжимавшая кошелек, безвольно повисла над столом. Я уже понял, что Флер не примет от меня ни денег, ни даже драгоценностей, если я решу их ей подарить. Она хотела, чтобы остался я сам.

— Зачем же тебе уходить, если тебя все равно никто не ждет? — Флер смяла салфетку, и блеск алого креста на миг потух, скрылся под складками ткани.

— Я не хочу причинить никому вред, поэтому должен уйти.

— А почему ты должен делать то, чего не хочешь? Ты, что пытаешься сказать, что не отдаешь себе отчета в собственных поступках? Но ты ведь ни сумасшедший, ни маньяк, — Флер со злостью швырнула салфетку на стол, и я отвернулся, чтобы не замечать двух перекрещенных линий у нее на ладони.

Какой-то человек, вошедший в трактир, задержался у порога и опасливо покосился на наш столик. Худой и высокий, он кутался в длинное пальто. Поднятый воротник почти целиком скрывал его скулы и уши. Было заметно, как чуть-чуть расширились ноздри, вдыхая то ли запах еды, то ли пытаясь определить присутствие рядом таких существ, как я.

Флер тоже посмотрела на вошедшего. Вдруг он снял шляпу, поклонился и быстро выскочил за дверь, назад в морозную мглу, подальше от очага, от людей, от уюта. Флер что-то фыркнула себе под нос, что-то о странном беглеце. Я так и не понял, кому он поклонился: ей или мне. Незнакомцы часто отвешивали мне поклоны, и я перестал этим смущаться. Каждый, кто втайне практиковал магию или бежал из волшебного царства, мгновенно узнавал меня в толпе и считал своим долгом отдать знак почтения. На этот раз вошедший даже не взглянул на меня, он смотрел на мою спутницу, а присутствие в трактире дракона мог ощутить разве что по запаху.

Я так и не придумал, как мне поступить с Флер, знал только, что не смогу ее оставить.

— Ты хочешь, чтобы я пригласил тебя к себе, но здесь, в Рошене, у меня нет дома, — придумал отговорку я, хотя дом у меня, конечно, был. Не знаю, правда, смог ли бы кто-нибудь из людей назвать домом склеп семи херувимов, который я отнял у владельцев, и превратил в свое тайное жилье.

— У меня тоже нет дома. Я не знаю, куда мне пойти, — Флер неожиданно рассмеялась. — Вот видишь, мы с тобой подходящая друг другу компания. Можем заночевать прямо на улице, или давай заберемся на крышу какого-нибудь здания и будем смотреть на ночной город.

— Что ты обо мне знаешь? — я с силой сжал ее запястье через стол. Неужели она заметила крылья под плащом?

— Только то, что ты сам сказал, — пролепетала Флер. Она смотрела изумленно и испуганно. Либо она очень хорошая актриса, либо, правда, ничего не подозревает. Если бы она узнала обо мне хоть что-то компрометирующее, то не стала бы так настойчиво навязываться в мою компанию.

— Ты не замечаешь ничего особенного, — настаивал я. — Не видишь никакой странной тени у меня за плечами? Не слышишь кого-то, кто иногда смеется вокруг нас.

Флер только пожала плечами с недоумением.

— Разве не у всех людей есть тень за спиной? — она обернулась на других посетителей и, как бы между прочим, добавила. — Кажется, та парочка в самом углу разок засмеялась над чем-то, но не над нами. Никто, кроме самого Августина, не может запретить людям смеяться в его присутствии.

— Августин наложил запрет даже на смех? — я попытался сгладить неловкость ситуации каким-нибудь беспечным замечанием.

— Скоро он объявит саму жизнь грехом и предложит всем броситься в очищающий огонь.

А сам соберет все оставшиеся сокровища и вместе с выручкой кинется к своим тайным господам, далеко не беззлобно подумал я. Приветили бы его покровители — демоны, если бы он приволок им мешки с золотом казненных?

Я выпустил запястье Флер и попытался улыбнуться.

— Говори потише, иначе нас самих скоро отволокут на костер.

— Нас никто не слышит, — беспечно отозвалась она. — Все заняты только сами собой.

Все, кроме тех, кто околачивается вокруг трактира, топчется под окном и прикладывает заостренное ушко к отверстию дымохода. Чьи-то острые коготки скребутся о кирпичную трубу, кто-то все слышит. К счастью, эти шпионы никогда не станут доносчиками. В этом мире они сами вне закона. По понятиям людей, они не существуют вообще. Я представил себе озабоченного, проказливого эльфа, который пишет на кого-то донос, и чуть не рассмеялся, настолько абсурдной показалась мне такая ситуация.

— Пошли, я сниму тебе жилье на какое-то время, а там посмотрим, что будет, — я подождал, пока Флер возьмет со стола треуголку и натянет перчатки. В такой холод я бы мог предложить ей свой плащ, но не стал. Я все еще помнил, как укрывал свою стройную красивую подругу полой накидки, как мы шли по улице, тесно прижавшись друг к другу, и опасались того, что тени, прячущиеся где-то рядом, могут подслушать наш разговор. Если Флер прижмется ко мне, то она тут же почувствует, как шевелится за спиной крыло, как огненная кровь растекается по венам под ледяной кожей. Зачем создавать себе лишние трудности? Зачем раскрывать перед кем-то сущность и сердце?

Кажется, я впутался в еще одно ненужное приключение. Флер мила, но она притягивает к себе неприятности. Когда мы выходили из трактира, то мне все еще казалось, что нас не двое, а трое, потому что за коломбиной неслышно, не оставляя на снегу следов, ступает попутчик — смерть. Мне казалось, что блеск от острой косы в костистых пальцах уже освещает тонкую полосу на ее шее. Еще миг, и отрубленная голова скатится к моим ногам, но никто не укажет на меня с криком «убийца», потому что удар нанесу не я, а судьба. Рука Флер спряталась в узкой перчатке, но предначертание все равно горело одному мне видимым огнем.


Батист | Избранники Тёмных сил | Только ради любви