home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Эдвин

Камешек полетел в воду, затем другой. Всплеск раздавался за всплеском, но спокойствие ночи оставалось почти нерушимым, лишь круги расходились на воде. Ну, вот я не мог найти занятия лучше, чем бродить мимо домов, подбирать камешки и кидать в темный канал. Мысли от этого не становились яснее, но, по крайней мере, рукам находилась работа. Все лучше, чем расчесывать воспаленную кожу вокруг ногтей и ожидать, что вот-вот отрастут когти, готовые вцепиться в горло следующей жертве. Я так и не мог придумать, что же мне делать с Флер. Находиться рядом с ней нежелательно, ведь я представляю для нее опасность, но и бросить ее одну тоже будет не слишком благородно. Ох, уж эта Флер. Она напоминала бездомного котенка, которого жалко бросать на улице, но и взять с собой нельзя, потому что дома дожидается злая цепная собака. Что же мне было делать с этой красоткой, приставшей ко мне на улице? Конечно, я мог купить ей небольшое поместье, нанять слуг и оставить достаточно денег для безбедного существование хоть на сто лет и исчезнуть из ее жизни, но что, если перед самым уходом, она вцепится в мой плащ и спросит «а когда вернешься ты», смогу ли я тогда посмотреть ей в лицо и ответить, что не вернусь никогда.

Я снял для Флер комнату на верхнем этаже какого-то обветшавшего городского дома, а сам пошел скитаться по улицам, надеясь, что ночь и одиночество вернут мне способность прислушиваться к здравому уму, а не к сердцу. Я боялся, что если останусь с Флер надолго, то причиню ей вред. Нельзя идти на поводу у сострадания. Такое создание, как я, вообще не должно испытывать ни любви, ни жалости. В моем мире преступником становится любой, кто открывает свою сущность смертным, но ведь я монарх, у меня должны быть некоторые привилегии.

Едва успев переступить порог своего нового жилья, Флер захлопала от радости в ладоши и кинулась меня обнимать. Она сказала, что в такой теплой уютной комнате ей ночевать еще ни разу не доводилось. Я чувствовал себя последним подлецом. Девушка радовалась в моем обществе, как ребенок, а я ведь даже не сказал ей, кто я такой. Она считала меня аристократом и не понимала, какая опасность от меня исходит. Ну, как я мог втолковать ей, что от меня нужно бежать, как можно дальше, а не вешаться мне на шею.

Флер доверилась мне, рассказала о театре, о своих мечтах, даже показала шкатулку с украшениями из стекляруса, гордо объяснив:

— Это мои сокровища.

Она, конечно, обиделась, заметив, что стеклянные бусы, дешевые серьги и одно не новое колье из стекляшек не произвели на меня должного впечатления. Я не смог отпустить ее богатствам ни одной похвалы, только сказал:

— Выброси их. Я подарю тебе что-нибудь более ценное.

Так мог вести себя только полный дурак. Если не хочешь оскорбить даму, надо хвалить все, что она находит привлекательным, но ведь Флер не леди, она актриса. С актрисами не церемонятся, им дарят гарнитур из драгоценных камней и говорят «прощай». С уличными артистками расстаются без сожаления, а я уже заранее сожалел о своей белокурой подружке. Надо было бы подарить Флер бриллиантовое колье и расстаться с ней. Так советовал разум, но внезапно проснувшаяся совесть, вопреки ему, подсказывала, что драгоценности я Флер подарю, но расстаться с ней просто так не смогу. У такого романа, как наш, может быть два исхода. Либо ее хорошенькая головка слетит с шеи, украшенной подаренными драгоценностями, и бриллианты вместе с трупом будут гнить в какой-нибудь могиле, либо я усмирю зверя и оставлю свою подругу в живых, буду наблюдать за ней тайком и следить, чтобы никто ее не обидел. Ведь нельзя же, в конце концов, оставлять без защиты эту ветреную красотку. Если оставить Флер одну, то привычка цепляться к прохожим и вздыхать по исчезнувшему златокудрому другу до добра ее не доведет.

— Эдвин! — тихий голос окликнул меня из темноты. Я притворился, что не замечаю, как длинные ловкие пальцы тянутся ко мне из мрака и норовят уцепиться за край камзола.

Я хотел поймать шпиона с поличным, но стоило чуть обернуться, и бледная худая кисть руки канула во мрак. Кто-то наблюдал за мной из мглы, но поближе подойти боялся. Он топтался вдали так, будто высчитывал стоит ли сейчас приставать ко мне или лучше не нарываться на гнев сильнейшего.

Наконец он все-таки решил показаться мне. Другой на моем месте принял бы его за обычного молодого человека, привалившегося к каменной стене чьего-то дома, если бы не крылья за спиной. Я давно не видел Анри и удивился тому, как сильно он изменился. Он стал почти таким же, каким был в свои лучшие дни. Только глаза на худом симпатичном лице стали злыми и алыми, а не ясными и плачущими, какими я увидел их в первый раз. Анри снял шляпу, как будто специально хотел выставить на показ свои заостренные уши и волосы, непричесанные, но снова засиявшие, как утро. А ведь когда-то он был так уродлив, будто ходячий труп. Я уже и не думал, что к нему вернется его первозданный облик.

— Там, под землей, мы становимся такими, какими нас создала природа, — с печальной улыбкой пояснил Анри. — Ты помнишь подземный город, ряд дымных факелов и длинные туннели.

— Да, — кивнул я. Можно ли было забыть, что прямо под мостовой Рошена, на глубине всего каких-то нескольких футов, пролегает совсем другая улица подземного города.

— Я уже много лет ничего не видел, кроме света факелов, земли, стука молотков гномов и лиц других падших, — пожаловался Анри. — Ты не знаешь, каково это быть прикованным к какому-то одному месту и знать, что если не будешь возвращаться туда каждый раз после своих прогулок, то потеряешь и красоту, и жизнь. Ты помнишь, как я страдал когда-то…

— Ты сам был в этом виноват, — я не хотел его оскорблять, но и солгать тоже не мог. Я ведь не обязан утешать его.

— Твои гномы хотят отнять у нас треть города, — Анри насупился. — Их молотки стучат чуть ли не у нас под носом. Я уже привык к тому, что их кузни рядом, но другие к этому привыкнуть не могут.

— И что ты хочешь от меня? — я скрестил руки на груди и окинул тщедушную крылатую фигуру внимательным взглядом.

— Ничего, — поспешил заверить меня Анри. Его хрупкие крылышки вздрогнули. — Я только хочу сказать, что жизнь становится все труднее.

— Так бывает со всеми, кто откололся от избранного общества.

— Я знаю, — Анри понуро опустил голову. — Но просить прощения я не собираюсь, ничего уже нельзя изменить. Мы, я и остальные, уже успели привыкнуть к жизни под землей.

— Но на поверхность иногда выбираешься только ты?

— Почему же? Другие тоже любят вдохнуть свежий воздух, — Анри попытался усмехнуться, но не смог. — Они опасны, Эдвин. Я должен следить за всеми, чтобы они не стали похищать людей, чтобы не накидывались на прохожих, чтобы не свергли меня самого.

— И тебе нужна моя помощь?

— Нет-нет, — поспешно возразил он. — Я вполне справляюсь с ними сам, только жалуюсь на то, что они стали уже не так послушны, как раньше.

— Они уже догадались, что ты не поможешь им завоевать мир?

— Я помог им создать мир под землей, — Анри попробовал приосаниться, чтобы не потерять лицо, но все равно казался всего лишь дерзким мальчишкой. — Наше спокойствие зиждется на скрытности. Никто о нас не знает. Мы рядом, внизу, под землей, но любой даст руку на отсечение лишь бы только убедить людей, что там, внизу, никто не живет, кроме могильных червей, и нет никаких тайных ходов, никаких странных существ, никаких общин, скрытых от глаз людских. Мы существуем в тайне. А как действуешь ты? Твои жертвы теперь теряются в числе казненных, умерших от чумы и от голода?

— Я потерял им счет, но другие считают за меня, — я мог бы просто скромно промолчать, но вспомнил рвение Батиста и улыбнулся уголками губ. Он не отступится от своей цели, и, скорее всего, сам станет следующей жертвой.

— А ты стал еще красивее, Эдвин, — Анри внимательно разглядывал меня, и мне это было неприятно. Рубинового цвета глаза, как будто впились в мое лицо, оставили глянец на гладкой коже.

— Тебе ведь не надо подпитываться энергией земли или кровью. Как тебе это удается, восхищать всех?

— Все, кто восхищен, остаются в неведении до последнего момента. Ты понимаешь, о чем я?

Нашей тихой беседы никто не слышал, а если бы и слышал, то мало что понял. Анри вздрогнул от моих слов, он понимал все и опасался за собственную шкуру, но не уходил. Ему было от меня что-то нужно.

— Тебе хорошо, ты не одинок, — наконец вымолвил он. — У тебя есть твои красивые, бессмертные друзья, в обществе которых приятно проводить время.

— К чему ты клонишь? — я не смог признаться в том, что давно уже остался один. Моих бессмертных друзей давно уже простыл и след, а замену им я найти не решался, да и не сумел бы, потому что им не было равных.

— Ну, я не имел в виду ничего предосудительного, — Анри сделал вид, что не понял, о чем я спрашиваю. — Каждый имеет право иметь друзей, которые ему по сердцу.

— И не важно, что я сам выдумал законы, которые запрещают нам водить дружбу с людьми.

— Ты можешь наделить любого человека теми качествами, которые смертным не присущи. Разве не так ты поступил со своими избранниками?

— Да могу, но не стану, — резко возразил я.

Анри вздрогнул, как от удара.

— А ведь я хотел попросить тебя именно об этом, — уныло протянул он.

С досады Анри прикусил нижнюю губу. Острые зубы впились в тонкую кожицу и тут же окрасились в кровь. Я заворожено следил, как несколько густых багряных капель стекают по бледной коже, и мне захотелось слизнуть их. Не имело значения даже то, что кровь Анри нечеловеческая. Я поспешил отвернуться, потому что испугался. Еще миг, и запах крови ударит в ноздри. Тогда дракон внутри меня восторжествует. Он заставит меня броситься на Анри и перегрызть ему горло. Я даже понять не успею, что произошло, а у моих ног уже будет валяться растерзанный труп. Неважно даже то, что по сухим венам Анри течет совсем немного крови. Главное, что эта кровь рядом, гораздо ближе, чем даже ребенок, который спит в ближайшем доме. Кто-то из теней на моем месте предпочел бы, не сдерживая своих амбиций, легко запрыгнуть на подоконник, выхватить ребенка из кровати и оттащить в свое логово, чтобы там разделить добычу с собратьями. Мне захотелось, чтобы рядом снова очутилась та золотая чаша, которая ходила по кругу в обществе теней и у новичков вызывала спазмы боли. Я отпил из нее всего один раз, но меня тянуло к ней снова. Я все чаще пробовал кровь, но не чтобы утолить жажду, а чтобы утихомирить чудовище, поселившееся внутри меня.

Анри понуро опустил светлую голову. Падший, но очаровательный эльф, прислонившийся к стене, только с виду был милым и безобидным. Только я знал, что внутри него все клокочет от ярости. Другие, заметившие Анри, назвали бы его пригожим и ветреным, а не злым. Никто бы и не понял, что Анри готов растерзать всех, кто встретится у него на пути.

— Эдвин, я хотел бы иметь подругу, спутницу…называй, как хочешь. У меня никого нет, кроме своры хищников, которые когда-то почитали за честь считаться моими друзьями, а теперь ненавидят меня. Разве ты откажешь мне в этой незначительной просьбе. Ты ведь видишь, как я одинок. Для тебя ничего не стоит найти девушку и сделать ее бессмертной.

— Мертвую девушку, — поправил я. — Ты хочешь, чтобы я воскресил для тебя кого-нибудь, но это запрещено.

— Запрещено тобой же. Чего стоит для тебя однажды сделать исключение, нарушить свой же запрет? Ты ведь сделал уже это когда-то, если я не ошибаюсь? — он, сощурившись, присматривался ко мне, будто силился распознать на моем лице малейшую ложь.

— А ты знаешь, как я это сделал?

Анри только пожал плечами.

— Откуда же я могу знать. Это твой секрет.

— Почему вдруг в тебе проснулась такая ненависть к одиночеству? Ты ведь понимал, что, восстав против старых обычаев, станешь одиноким и отверженным навсегда. В те времена ты ни о чем не сожалел.

— В те времена было нечему завидовать. Ты тоже был одинок и очень зол на всех подряд. А потом появилась та красавица, и я позавидовал тебе, — Анри насупился, попытался спрятать лицо в тени. Откровение, явно, далось ему с трудом. Он, вообще, считал унизительным быть честным с кем-либо.

Уже не впервые я подумал о том, что Анри несообразителен и недальновиден. Чему можно было завидовать, о потере чего сокрушаться. Предмет его зависти давно уже сбежал от меня.

— Я не могу похитить никого живого, — бормотал между тем Анри. — Любая живая девушка зачахнет в моем городе под землей, в дыму, без света и почти без воздуха. К тому же, любая похищенная возненавидит меня, как только узнает о том, кто я такой. У меня ведь нет твоих потрясающих данных, чтобы приворожить к себе любого, кого захочу. Только такое же черное сердце, как здесь, меня не отвергнет, — он ударил кулаком по собственной груди и вряд ли ощутил боль. Ничто, кроме слепящего солнечного света и огня, не могло причинить ему боли. Мог ли он так глубоко чувствовать, как пытался доказать. Я посчитал его страсть к обществу всего лишь самообманом.

— Найди такую же черную душу, как у меня, Эдвин, — вдруг потребовал он. — Ты казнил стольких обворожительных злодеек. А теперь ты смог бы воскресить одну из них для меня, ту, которая сможет меня понять и ко мне привыкнуть.

— Говори тише, нас могут услышать, — предупредил я.

— А-а, не хочешь, чтобы я в присутствии свидетелей назвал тебя палачом, — насмешливо протянул Анри, но все же осмотрелся по сторонам.

— Здесь никого нет, — заявил он. — В такое время все спят, кроме таких, как мы, поэтов, художников, бандитов и падших созданий. Хорошая ночная компания подобралась, верно? Никогда не предполагал, что сам стану одним из этой шайки, рассеянной по пустынным улочкам.

Мне не понравилось, что Анри пусть даже вскользь упомянул о художниках. Это значит, что он уже прознал о Марселе и теперь измышляет козни.

— Да, кто ты такой, чтобы я согласился работать у тебя сватом? — я разозлился на Анри, но он остался невозмутимым.

— Не нужно выпрашивать ни у кого соглашения, — возразил он. — Мне не нужен ни сват, ни кум. Где это видано делать предложение мертвой? Ты же не хочешь отдать мне одну из своих фей?

— Ни одна из них никогда на это не согласится, — я быстро высвободил рукав, в который вцепились хваткие тонкие пальцы Анри. — Против меня самого могут поднять восстание, если я начну продавать своих подданных, как крепостных.

— Ну, ладно извини, — Анри стоило усилий выдавить из себя последние слова. — Ты же знаешь, что я вовсе не имел в виду твоих блистательных дам. Мне нужна одна из твоих жертв, маркиза, которую ты когда-то оставил гнить на дне колодца.

— Маркиза? — я помнил многих женщин с таким титулом, а некоторых даже успел забыть. — Ты хочешь, чтобы я воскресил для тебя какую-то маркизу?

— Пожалуйста, Эдвин! — попросил Анри. — Сделай это для меня!

— За то, что ты отсек мне руку?

— Но ведь шрама нет, — Анри опасливо отстранился во тьму от моего вспыхнувшего, как светлячок во мраке запястья.

Шрама, действительно, не было, но я все еще помнил боль от удара меча. Помнил, как лезвие рассекло плоть, и как моя собственная отрубленная конечность дергалась в последних судорогах в луже крови. Теперь кисть снова была на месте и ничуть не ослабла, напротив, пальцы стали куда более сильными, чем раньше, от их железного пожатия сломались бы не только хрупкие косточки Анри, но и стальные прутья.

Мне удалось пристыдить просителя, но не прогнать его. Он готов был умолять меня хоть всю ночь или даже всю вечность. Дневной свет причинил бы ему боль, но, несмотря на нее, Анри и утром продолжал бы ходить за мной, чтобы добиться своего. Он умел быть настойчивым, и я понимал, что рано или поздно соглашусь, не потому, что не могу урезонить его, а потому, что мне стало его жалко. Я ведь знал, что такое одиночество.

— Я прошу тебя, — повторил Анри. — Я ведь так одинок, а у тебя есть твоя муза.

У меня давно уже ее нет, хотел крикнуть я, но удержался. Анри не за чем знать о моих переживаниях. Любые сведение, которые он от меня получит, он потом попытается использовать против меня же. Он уже забыл о том, что когда-то я пощадил его вместо того, чтобы уничтожить, как он того заслуживал.

— Хорошо, — кивнул я. — Никто не сможет заставить живую девушку полюбить тебя, но я выберу мертвую, как я уже сказал.

— Сабрину? — его глаза радостно вспыхнули. Так вот, кого он умел в виду. Я вспомнил облако голубого платья, выразительные глаза, в которых так быстро потух свет жизни и шрам на горле, уже кишевший червями к тому моменту, как ее достали из колодца.

— Нет, только не Сабрину, — возразил я.

— Почему? — почти выкрикнул Анри. Он явно возмутился. Его так обрадовало неожиданно быстрое согласие, а теперь он почувствовал скрытый подвох и снова был растерян и зол.

— Почему не ее? — уже шепотом повторил он. — Она ведь была так прекрасна.

— Вот именно, была, — повторил я. — Что было, того уже не вернуть. Ее тело давно сгнило. Видел бы ты ее неделю спустя после смерти. Запах разложения, раны, черви. Я не стану всего описывать, только повторю, что Сабрину оживить невозможно. От ее трупа уже почти ничего не осталось. Сосчитай сам, сколько лет прошло. Я выберу для тебя кого-то другого, того, кто умер недавно. Материя не должна быть подпорчена, — я вспомнил тело маркизы, гниющее на дне колодца. Отвратительное зрелище преследовало меня много лет и не отставало сейчас.

— Какой же ты разборчивый, — пробормотал Анри с такой интонацией, что слова можно было принять, как за похвалу, так и за оскорбление.

— Попытайся быть повежливее, а то ведь я могу и передумать.

— Но ведь мы уже заключили сделку, можно сказать, ударили по рукам, — Анри едва заметно оскалился. Он корчился то ли в оскале, то ли в улыбке каждый раз, когда замышлял что-то недоброе.

— Я не братаюсь с падшими, — возразил я.

— А сам ты разве лучше меня? — возмутился Анри. — Разве ты никогда не поступал еще хуже, чем я?

— Ты, кажется, действительно, хочешь, чтобы я передумал? — спросил я серьезным тоном.

— Ты не передумаешь, — Анри тут же заволновался.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я прошу тебя. Ты ведь никогда не отказываешь в просьбах, — убедительного в его речах было мало, сколько просьб о милосердии я пропустил мимо ушей, и Анри знал о том, каким беспощадным я могу становиться.

Он продолжал юлить и лгать, хотя понимал, что уже за одно его прошение я мог бы спалить его на месте, если бы он застал меня в дурном расположении духа. Возможно, он давно уже выжидал выгодный момент, чтобы пристать ко мне. Разговаривать с ним дальше было бессмысленно. Я уже успел дать ему опрометчивое обещание. Не стоило спутываться с Анри и нарушать свои же уставы, но я не смог удержаться. Мне хотелось спасти от отчаяния и одиночества хоть кого-то, но себе самому я вернуть радость уже не мог.

Я отвернулся от Анри и уже зашагал прочь, но внезапно он окликнул меня, очевидно, решив, что я, действительно, передумал, раз так быстро ухожу. Кажется, он просил меня не изменять своего решения. Мне не хотелось больше слушать его обольстительный, коварный голос, но я все же обернулся.

— Сделай это для меня, — повторил свою просьбу Анри и неожиданно добавил. — Только ради любви! Ты ведь знаешь цену любви, Эдвин.

Я едва кивнул в знак согласия и повторил:

— Ради любви!

Эхо слов растворилось в шелесте моего плаща. Я уже не шел, а почти летел, несся прочь. На какой-то миг Анри удалось обмануть бесчувственного повелителя эльфов, перехитрить даже дремлющего дракона и достучаться до того юного, еще незлобного Эдвина, который к каждому горю испытывал сострадание.

Мне хотелось улететь из города, пронестись над лесом и торфяными болотами, взглянуть свысока на горные кряжи, подлететь к холодному побережью океана и бродить там до зари, но вместо этого я преодолел все наиболее благополучные районы Рошена и направился в те убогие кварталы, куда по доброй воле не зашел бы ни один вельможа.

Здесь редко встречались фонари. Тусклые пятна света ложились то в ту, то в другую часть квартала, но большая часть дороги утопала во мгле. Покров темноты хоть немного смягчал приметы нищеты и запустения. Где-то на фасадах еще сохранились элементы лепнины, искусной резьбы или кованых оконных переплетов. То были жалкие остатки былой роскоши. В основном, бывшие богатые дома выглядели необитаемыми и разоренными. Когда-то эти кварталы процветали, а болезнь и бедность ютились только на самых окраинах города, но пришла чума, скосила большую часть населения, выжгла жизнь из роскошных особняков, и на некогда фешенебельных улицах теперь отваживалась селиться только чернь, которой больше было некуда податься. Более состоятельные граждане предпочитали новостройки и обновленные центральные районы, никто, из имевших в жизни выбор, не решался зайти на те улицы, где, по слухам, еще недавно плясала смерть. Говорили, что по этим дорогам прошелся дьявол, принявший восхитительный облик юного аристократа. Он появлялся то здесь, то там, как златокудрый эльф и одним своим видом обольщал смертных, а за ним тянулся отвратительный шлейф моровых язв, чумы и холеры. Некоторые думали, что и сейчас, если прийти на эти улицы ночью и заглянуть хотя бы в осколок стекла, то оттуда тебе улыбнется отражение красивого демона, а, увидев его однажды, человек обречен заболеть или сойти с ума. Вот почему на этих улицах не держали зеркал, а все осколки были тщательно выметены. Мятежный дух не должен ни на кого глядеть через стекло. Глупое поверье. На самом деле не было никакого демона, а вот пляска смерти была. Зловещие духи, прилетевшие в город, чтобы охранять спрятанные здесь магические свитки принесли за собой чуму. Они целым хороводом носились над городом, не щадя никого, а я бегал за ними и тщетно пытался убедить их в том, что такое плохое поведение предосудительно. Прежде, чем мне удалось выдворить их из Рошена, меня заметили и сочинили целый ряд небылиц.

Я смело шел по тем местам, где наиболее сильно свирепствовала чума. Можно было не опасаться, что я заражусь. Ни одна болезнь никогда не смела меня коснуться, даже в те далекие времена, когда я считал себя простым человеком. А вот людям в этих районах находиться было опасно. В воздухе витали неприятные миазмы разгорающихся болезней. Черные пары сгущались над узкой полоской неба между покосившимися крышами домов. Заколоченные или разбитые окна производили удручающее впечатление, но еще хуже был запах смерти, которым пропиталось все вокруг. Чума не сгорела дотла, пожрав город, она всего лишь ненадолго утихла и затаилась в подвалах и даже комнатах этих домов. Я не позволю заразе распространиться по всему городу, но и с этих улиц ее прогнать не смогу. Нужно же оставить хоть немного места хотя бы для тех же теней, которым суждено вечно прятаться, и для других мерзких существ, лишившихся моего покровительства. Пусть прячутся здесь, среди гнили, рухляди и запустения.

Глянув в разбитое окно, я заметил, как мелкие осколки, торчащие из подоконника, ловят отражение моего лица. Такое гладкое, юное и красивое, оно напомнило мне о прежних временах, о золоченой раме зеркала в замке моего смертного отца, о прозрачных лесных озерах, о море, отражающем меня и пламя, о крошечном треснувшем зеркальце, найденном на полу темницы. Столько времени прошло, а это лицо осталось прежним, те же длинные, как солнечные нити ресницы, тонкие скулы, голубые глаза, чувственные очертания губ. Теперь вместо великолепных зеркал я видел перед собой только темноту и криво торчащие из оконной рамы осколки стекла, но светлый лик, отражавшийся в них, остался последним напоминанием о прошлом. Когда-то девушка, которой не было равных, называла это лицо ангельским. Она смотрела на него, как на икону. Она искала во мне что-то святое, а нашла только черное зло. Я получше присмотрелся к собственному отражению. Божественный лик демона. Если бы кто-то смог заглянуть мне в душу, он бы уже не назвал меня ангелом. Даже стекло незаметно выдало подсказку. В одном из осколков вместо печального юноши так неестественно и некстати отразилась оскалившаяся острая морда золотого дракона. Два фиолетовых глаза блеснули, как аквамарины. Дракон, явно, был здесь не на месте, по крайней мере, для постороннего наблюдателя. Кто-то несведущий мог бы испугаться, решив, что дракон стоит позади меня или прячется внутри дома, но на самом деле чудовище было гораздо ближе. Оно спало внутри меня.

Как странно ощущать, что внутри тебя засело зло. Ощущение давно уже перестало быть непривычным, но я ни с кем не мог поделиться своими чувствами, никому не мог признаться в том, что сильное нечеловеческое сердце качает не только кровь, но и жидкий огонь, который растекается по моим венам, согревает даже в лютую стужу. Интересно, отвернулся бы от меня Марсель, если бы узнал о том, кто я такой на самом деле. Или же этот художник оказался бы еще более безрассудным, чем даже моя возлюбленная. Смог бы он полюбить меня только за то, что я необычное, более сильное существо, чем все окружающие?

Фонарь, болтавшийся на конце железного кронштейна, осветил еще один грязный участок дороги. Я легко переступил через крупные выбоины в тротуаре, коснулся пальцами бревенчатой стены какой-то лачуги, ничуть не опасаясь заразиться. А ведь по этим бревнам незаметно для глаз людей плясали язычки смерти. Мне все время хотелось рисковать, проверить умру я или нет от простой заразы. Я шел на риск так смело не потому, что был уверен в своей неуязвимости, а только из-за того, что любил играть с огнем.

Я направлялся к одному обветшавшему дому, за которым наблюдал уже давно. Фонари на железных крюках возле него были разбиты. Блеск осколков заменял мне свет, и я умудрялся отличить нужное мне здание от многих других. Одноликие строения с окнами, завешанными тряпками, неработающими водостоками и щелями, забитыми мусором, ввели бы в заблуждение кого угодно, но я каждый раз отыскивал верный путь. Наверное, к одному и тому же месту изо дня в день меня приводил аромат жертвы. Смерть притягивала меня. Там, где кто-то должен был умереть или терпел горе, всегда неизменно появлялся я, чтобы утешить или отобрать жизнь. Часто вслед за мной приходили и тени, но сегодня поблизости не было никого из них. Обретавшиеся здесь прядильщики, чесальщики шерсти и ткачи интересовали общество теней куда меньше, чем бездельники, шатающиеся в темень по богатым аристократическим кварталам. Только в случае крайней нужды Кловис посылал кого-то сюда на поиски жертвы. Раньше, проходя мимо одного двухэтажного дома, я все время различал тихий плач ребенка в люльке, а сегодня тишину не нарушало ни звука. Значит, Гонория или Присцилла уже забрали младенца. Это было легко. Что такое для них вскарабкаться на второй этаж и дотянуться до колыбели? Они могли бы и, прячась за углом, манить к себе кого-то из уличных детишек. За двумя элегантными, обаятельными дамами готов был последовать любой ребенок, оставшийся без присмотра. Они вовсю пользовались преимуществом своего очарования.

В тех домах, мимо которых я проходил, стоило прислушаться к тишине. Все живое вокруг затаилось. Обитателей было не видно и не слышно, хотя во многих лачугах они, наверняка, еще были, но меня интересовал только один дом. Одноэтажный, с низким окном, освещенным грязноватым светом лампады, он, как будто пригнулся к земле в ожидании непрошеного гостя. Никто не замечал, что богато одетый господин все время проходит мимо этого дома, разве только стены хранили память обо мне. Я много раз подглядывал в окно за маленькой семьей. Чета немолодых супругов меня ничуть не интересовала, но их привлекательная светлокудрая дочь казалась нездешним существом, одним из призраков, поселившихся в районе, охваченном чумой. Даже в старом выцветшем платьице она напоминала одну из изящных фарфоровых кукол, выставленных в витринах магазинов. И мне было жаль ее, потому что я один знал, что на ней уже поставила свою печать смерть. Ее отца почти все время не было в лачуге, он помогал вывозить трупы тех, кого свалил мор. Мать, кажется, была швеей, а может, мне только так показалось, по крайней мере, она все время сидела в кресле у тусклого очага и сшивала цветные лоскуты или мастерила матерчатые безделушки. В ее пальцах постоянно и усердно скользила игла. У нее были золотые руки. Редко встретишь такую искусницу среди смертных, а не среди фей. Сейчас на рождество она мастерила матерчатую куклу для дочери. Еловые ветви на столе были кое-как украшены бантами и кручеными обрывками блестящей ткани. Я заметил на шее женщины, под ветхим ситцевым воротником, тонкую полоску нарывов, а потом такая же светлая, как у ее дочери, прядь выскользнула из пучка и накрыла изъян.

Не нужно было быть доктором, чтобы определить, что жить Гардении осталось совсем немного. Если и не эпидемия, то в таких условиях ее бы сломила другая болезнь. Женщина была худой, будто ее иссушила чахотка. Меня нисколько не волновало, долго ли еще она проживет, я только хотел запомнить, как быстро и легко ее пальцы заставляют иголку делать стежки при свете лампады. Блики света дробились в искрящейся воде в простом глиняном кувшине. Добрый дух на моем месте предупредил бы о том, что вода в ближайшем колодце заражена, но быть снисходительным я не имел права.

Как следует присмотревшись к девочке, сидевшей на полу у кресла матери, я тихо решил про себя «это то, что тебе нужно, Анри». Миленькое личико, усталые глаза, длинные ресницы, простая сельская красота и никаких аристократических амбиций. Этой девчушке лет пятнадцать или шестнадцать, но она все еще обожает тряпичных кукол. Она смирится с любой судьбой, которую ей предложат после смерти родителей. Выбор сделан, теперь нужно обеспечить успех предприятия. Я нашел в кармане кусочек мела, поднял руку, чтобы начертить тайный знак над притолокой двери, и моя рука впервые чуть не дрогнула. Нерешительность длилась не больше мига, я поставил на стене дома свой знак, теперь все, кто живут там, принадлежат мне и тем духам, которые незримо толпятся за моей спиной, ожидая приказов. Мне казалось, что один призрак уже просочился сквозь дверь, разнес по дому флюиды зла, и вскоре за ним через порог проскользнет сама смерть. Дело сделано. Я последний раз посмотрел на девочку, пытавшуюся приделать к пышным светлым кольцам волос самодельный бант. Анри она понравится.

— Орисса, — произнес я, словно пробуя на вкус это имя. Как будет смотреться оно на надгробной плите?

Орисса услышала тихий зловещий призыв и обернулась, но меня за окном уже не было. Возможно, всего на миг ей удалось разглядеть, как мелькнул возле ската крыши край моего плаща, как ослепительно блеснули вышитые на нем магические символы. Обреченная девушка осталась внизу, в убогом доме, а меня уже ждал совсем другой мир, синее звездное поднебесье, простиравшееся над крышами спящего города.


Только ради любви | Избранники Тёмных сил | Батист