home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Батист

Мне пришлось оставить университет. И не потому, что не мог учиться, напротив, моим способностям к изучению многих наук удивлялись и завидовали. Не имели значения даже строгость и некоторые притеснения со стороны преподавателей. Я ушел не поэтому. Мне никогда не доводилось ссориться или затевать дуэли с другими студентами, и они сожалели о моем внезапном исчезновении. Мои личные отношения к шумному городу и всем наукам, начиная от простого письма и кончая астрологией, здесь были ни при чем. Просто, каждую ночь, засыпая перед занятиями в своей каморке, я видел один и тот же страшный сон, и каждый раз просыпался в холодном поту в тот самый миг, когда часы на башне начинали отбивать двенадцать. Страх не позволял мне заснуть до утра. И можно ли бы сомкнуть веки после того, что я видел. Мне снилось, что я держу на коленях отрубленную голову своей сестры. Белокурые локоны струятся по моим рукам, с перерезанной шеи стекает кровь. Я зову ее по имени «Даниэлла!», и бледные мертвые губы шевелятся, силясь что-то произнести в ответ. Ее отделенная от тела, но все еще прекрасная, может быть, даже нетленная голова не может окончательно умереть, потому что должна поведать мне какую-то тайну, но разве может она выговорить слова, ведь и горло, и голосовые связки давно уже отделены от нее? Мне страшно держать ее в руках, но не хватает сил, чтобы разжать пальцы и выпустить ее. А рядом, возле окна стоит златокудрый, прекрасный злодей и смотрит на зарождающуюся луну. Почему я решил, что убийца именно он? В снах все так расплывчато и непонятно. Я ведь не видел, как он убил Даниэллу, не видел, как он переступил через обезглавленный труп, запутавшийся в оборках алого, бального платья. Возможно, лишь в своем воображении я дорисовал картину этого юноши — убийцы. В комнате, кроме него и трупа, никого больше нет, но должен быть кто-то еще, нет, не человек, у человека не может быть такой огромной крылатой тени с рубиновыми глазами, которая, как будто оторвавшись от хозяина, застыла на стене. Незнакомец у окна неподвижен, как статуя. В его руках нет ни секиры, ни ножа, которыми он мог бы отсечь голову Даниэллы. В комнате вообще нет никакого оружия. Одной рукой незнакомец придерживает штору, а вторая его рука, опущенная вдоль тела, в крови. Я знаю, что это кровь Даниэллы, но ведь это абсурд, нельзя же нанести такую рану одними ногтями. Для этого даже палачу требуется топор. Безоружный человек не может разрезать чье-то тело, разве только у него на руках отрастут драконьи когти. Тень ползет по стене, и я ощущаю в комнате, кроме незнакомца, присутствие дьявола. Мне страшно, а сон все не кончается. Я вижу, как по бледному красивому лицу незнакомца скользит кровавая слеза, точно такая же, как те, что видны под ресницами Даниэллы. Он оборачивается ко мне и произносит:

— Я ошибся. Это не та, кого я искал, — взмах плаща, и его уже нет, но за моей спиной скребется в темноте какое-то существо, которое продолжает шипеть в темном углу моей каморки даже после того, как я просыпаюсь. До тех самых пор, пока с ударами курантов, я не вскакиваю и не бужу студента, делящего со мной комнату, но могу ли я рассказать кому-то, что во сне держал в руках голову Даниэллы. Через неделю после того, как я уехал, кошмар прекратил мучить меня, но случилось это только после того, как сон стал явью.

Поместье, где я вырос, находилось далеко за пригородом Рошена. Я, единственный сын маркиза, должен был унаследовать вместе с титулом дворец, затерянный среди лесов и окруженный безлюдным парком. С детства у меня не осталось воспоминания ни об одном визитере, кроме странного садовника в черном, который приходил ухаживать за соцветием редких растений, причем я никогда не замечал, как он работает, подстригает газоны или срезает садовыми ножницами цветы. Вся работа делалась, как будто сама собой. Он не трудился, но сад становился все роскошнее, а в вазах каждое утро благоухали только что срезанные цветы. Кроме него, лишь однажды я видел в поместье чужих. Это произошло ночью. Мы с Даниэллой, еще дети, спрятавшись, следили из чердачного окна, как по аллее проехалась запряженная четверкой гнедых карета, как необычная пара, дама и кавалер, оба в алых масках, вошли в дом. Они о чем-то долго беседовали, запершись с отцом в его кабинете. А наутро отец нарядился в камзол с глухо застегнутым воротником и уже никогда не обнажал шею, но я видел тонкие глубокие царапины от пяти женских ногтей, выглянувшие однажды из-под оборки его жабо.

Замечу ли я снова эти отметины, объяснит ли мне отец, как они появились, может, мы запремся в кабинете, и родитель заведет долгий душевный разговор о семейном проклятии, фамильных призраках, или просто кровных врагах, а, может, вместо откровений станет выговаривать мне за то, что я так легкомысленно бросил уже оплаченное и почти завершенное образование. Надо было получить хотя бы степень бакалавра, но я не мог, да и не посмел бы надолго задержаться в городе, где меня мучил такой жуткий кошмар. По дороге домой я остановился на постоялом дворе. Придорожная таверна, под вечер показавшаяся за поворотом, стала для меня почти что спасением. Я уж думал, что придется заночевать под открытым небом. Идея ехать в темень по дремучему лесу, давно обратившемуся в охотничьи угодья волков, была мало привлекательной. Спать, завернувшись в попону, среди каких-нибудь руин мне тоже не хотелось. Кругом не было ни хуторов, ни сел, ни даже избушки лесничего, только таверна, которую выстроили здесь, наверное, совсем недавно. Ведь уезжая из поместья последний раз, я не встречал по пути никаких зданий, ничего, кроме редких верстовых столбов.

— Батист! — я обернулся на звук собственного имени. Кто-то звал меня со стороны леса. Всего лишь на мгновение мне почудилось, что кто-то прячется за раскидистой елью, что хрустит сухая ветка под чьей-то ногой. Раздался тихий ехидный смешок, а потом тишина. Кругом даже не чувствуется присутствие человека, с постоялого двора не долетает ароматный запах готовящейся пищи, не клубится дым возле трубы, в загонах не видно скота, не слышно клекота кур и других домашних птиц. В деревнях мне встречались куда более оживленные трактиры, а здесь царило непривычное полное безлюдье. Я спрыгнул с лошади и привязал поводья к коновязи. Под частоколом валились мелким коричневым крошевом глиняные осколки. Треснувший горшок, повисший поверх кола, вдруг помог разыграться моему воображению. Возможно, все дело было в необычной изогнутой трещине. Я представил, как тонкие нечеловеческие ступни оставляют следы на земле перед загоном скота, как чьи-то острые коготки вцепляются в куриные шейки, сворачивают головки индюшек, брызжет кровь. Обычное нападение волков, только воображение рисовало мне не волка, а подобное человеку, но опасное, крылатое создание, целую толпу, ворвавшуюся в полночь на постоялый двор. Острые когти царапают горшок, осколки сыплются на землю, а изогнутая ветвистая трещина, оставшаяся на глине, напоминает о ночном нашествии.

Что за странные мысли и образы? Неужели я схожу с ума? Нет, не может быть. Просто лекции по истории и астрономии слишком утомили меня, забили голову ненужными сведениями, как хламом. Скорее бы жизнь вернулась в привычную колею. Надо всего лишь добраться до родного поместья и убедиться в том, что Даниэлла жива, а существо с острыми когтями и молчаливый златокудрый юноша — это всего лишь безумная, навеянная историческими хрониками фантазия.

Я заметил пустующую собачью будку, и это показалось мне странным. Жилье возле большой дороги, на которое всегда могут напасть разбойники, не должно оставаться без охраны. Пес, конечно, не вооруженный ружьем страж, но он хотя бы может поднять лай, почуяв опасность. Очевидно, я пришел на ночлег к очень беспечным хозяевам, а, может, собак просто отпустили погулять, всякое может быть. Я немного успокоился, заметив за торцом здания грядки с луком, огурцами, редькой, пучками редиски и морковки. Огород не может быть таким ухоженным и хорошо прополотым сам по себе, значит, в таверне живут работники. Я ступил на крыльцо. Дверь, распахнутая настежь, как будто, манила меня войти. Плетни розового вьюнка, оплетавшего окно первого этажа, были частично содраны и беспощадно втоптаны в землю. Боярышник, разросшийся у задней стенки, обрубили под корень, а ветки жестоко разломали и раскидали по двору. Странное место, подумал я, переступая порог, срубленные деревья, втоптанные в землю цветы, незапертая дверь, все это наводит на плохие мысли.

— Эй, — негромко позвал я, и по тишине прокатилось эхо. Столики для посетителей не были придвинуты к стенам, а стояли в беспорядке, будто по первому этажу пронесся тайфун. Черенки от разбитой посуды устилали пол, занавески сорваны с окон. Проходя мимо одного стола, я заметил, что вся деревянная столешница исцарапана, будто чьи-то острые когти долгое время полосовали ее. Рискуя напороться на осколки стекла, я прикоснулся пальцами к глубоким царапинам, убрал салфетку и заметил среди порезов надпись, выцарапанную на столешнице. Чье-то имя.

— Убирайся, постоялец! — вдруг произнес кто-то за моей спиной. Довольно грубое приветствие, я резко обернулся, но никого не заметил. Пальцы непроизвольно сжали эфес шпаги. Придорожная таверна вполне могла подвергнуться нападению разбойничьей шайки, но где же тогда трупы, где пули, застрявшие в стенах, окровавленные тряпки и ножи, почему грабители не унесли медную утварь и несколько безделушек, валявшихся на полу?

Я переступил через оленьи рога, очевидно, сорванные со стены и теперь лежавшие на первой ступеньке лестницы. По гвоздю, вбитому в стену, можно было установить, где они недавно висели. Шляпка гвоздя была сорвана, а сам стержень заржавел от обагрившей его крови. А, может, мне просто почудилось, что бурые пятна на железе это кровь. Светильники тоже были сброшены со стен, стеклянные колпаки разбиты, ковровая дорожка местами прожжена. Какой беспорядок. Я хорошо знал здешние края и мог предположить, что местные жители отправились охотиться за волком, среди суеверных простолюдинов были часты легенды об оборотнях, но, заметив ружья, также небрежно сваленные в общую кучу, я отверг догадку об охоте. Крестьяне бы никогда не пошли охотиться на волка с одним ножом, как это когда-то сделал я.

За окнами сгущались сумерки. Мой конь храпел и тревожно бил о землю копытами внизу. Надо отвести его в стойло, а самому заночевать в одной из пустующих комнат. Другого выбора нет. Не стану же я блуждать ночью мимо болот, чащоб и встречных погостов. Лучше провести ночь в пустом здании, чем на каком-нибудь кладбище, недалеко от голодных волков.

Двери всех комнат были распахнуты, некоторые даже сорваны с петель. У кого могло найтись столько сил, чтобы расщепить дубовые филенки и выдернуть из скоб прочные запоры? Только нечеловеческое существо могло сокрушить крепкие строительные материалы и переломать большую часть мебели. Я выбрал себе единственную комнату, которой, кажется, разрушители не коснулись. Дверь была распахнута, но крепко держалась на несмазанных петлях, в то время как другие либо лежали на полу, либо болтались на последней ненадежной заклепке и готовы были вот-вот обвалиться. Однако мне повезло, что удалось найти относительный комфорт. Засов сохранился на положенном месте. Узкая односпальная кровать с пуховыми подушками и стеганым одеялом для сна была куда более пригодна, чем какой-нибудь придорожный овраг. Здесь даже сохранились столик, пара стульев с резной спинкой и буфет из орехового дерева. Гардины с окна, правда, были сорваны. Их опаленные остатки лежали в золе на глубине остывшего камина. В распахнутые ставни дул прохладный ветерок. Всего одну ночь я проведу здесь, а завтра с первыми лучами зари пущу коня в галоп и никогда не вспомню об этом опустевшем месте.

В поленнице у сарая мне удалось найти дрова. Под кроватью в моей комнатушке завалялась трутница. После нескольких неудачных попыток мне удалось разжечь огонь в камине. Пламя никак не хотело загораться, словно сами окружающие стены пытались воспрепятствовать этому. Моему коню тоже не терпелось поскорее убраться из стойла. Он не притронулся ни к сену, ни к лоханке свежей воды из колодца, будто и в том, и в другом мог таиться яд.

Тепло, исходившее от огня, было довольно приятным, но я развел огонь не для того, чтобы согреться. Мне хотелось развеять окружающую темноту. Тусклый свет от камина отогнал в сторону мглистый покров, но мгла осталась в моем сердце.

Дверца платяного шкафа, призывно скрипнув, приоткрылась, но я не стал раздеваться на ночь. Лег прямо на одеяло, подложил руки под голову и углубился в воспоминания. Зачем мне вспоминать все то, что я так стремился забыть? Зачем думать о по-кошачьему грациозной, элегантной даме, за которой я наблюдал, прячась в тени лестничных перил. Она шла по парадной ковровой дорожке так легко и свободно, будто парила над ней. Не походка, а стремительный полет. Так непринужденно и грациозно, совсем не ощущая земного притяжения, может двигаться только фея из сказки. А может, действительно, подол ее пурпурного, вышитого золотой нитью платья не касался земли. Я не помнил ее лица, не видел его, видел только алую с черными перьями маску, из прорезей которой выглядывали выразительные зеленые глаза. Дама приостановилась, заметив меня, затаившегося, сжавшегося в комочек у перил семилетнего ребенка. Красиво очерченные губы улыбнулись мне с невыразимым коварством, стремительный полет ночной феи на миг замедлился, и она поднесла руку к лицу, но маски не сняла. Указательный палец приник к округлившимся губам: «Молчи о нашей встрече, если хочешь жить». Она не произносила слов, но я их услышал. Она не сняла маски, но я знал, что прекраснее ее нет никого на свете. Дама двинулась в мою сторону, и я заметил, что ее расшитые жемчугом бальные туфельки, и вправду, не касаются ковра, даже кончик длинного шлейфа, который дама придерживала рукой, висел в паре дюймов над ворсистой ковровой поверхностью. Если бы только тогда она приблизилась ко мне, но скрипнула дверь отцовского кабинета, и дама поспешила прочь. Я думал, что громкое взволнованное биение сердца оглушит меня самого, но Даниэлла, прильнувшая сзади к моей спине, зашептала, и я все расслышал:

— Она — моя соперница, — шепнула сестра, ее губы почти коснулись моего уха. Откуда в непосредственном детском лепете вдруг может взяться столько взрослой злобы и ненависти.

— Что? — не понял я. — Соперница? Почему?

Как искушенная светская дама может быть соперницей ребенка. Наверное, Даниэлла выдумывает. Моя маленькая сестренка какое-то время задумчиво молчала, а потом шепнула так, как может сказать только взрослая женщина.

— Мы с ней любим одного и того же мужчину, — голос Даниэллы также утратил детскую беспечность. Он казался уставшим и озлобленным. Я обернулся к сестре, хотел спросить ее о чем-то, но заметил только оборки ночной сорочки, мелькнувшие на лестничном пролете.

Отец вышел из кабинета бледным и, как будто, постаревшим в один миг. Впал бы он в гнев, узнав, что мы следили за ним той ночью?

Я взбил и повыше поднял подушку, чтобы не задевать затылком деревянный подголовник кровати. Меня уже мучило другое воспоминание. День моего отъезда. Я собираю книги, которые понадобятся мне в университете. Даниэлла бесшумно выросла за моей спиной. Даже в дневном свете она показалась мне бледным призраком. Необыкновенно хорошенькая и стройная, в муслиновом платье с завышенной талией и длинными локонами, перетянутыми лентой на затылке. Всего лишь на миг мне показалось, что из-под бархотки на ее шее тянется точно такая же царапинка, как те, что я заметил у отца.

Очень ухоженная и порой капризная сельская барышня, мне она казалась самой лучшей. Пусть ее ни разу не вывозили в свет и не отдавали на воспитание в монастырскую школу, но те книги, которые она прочла, с лихвой превосходили любое самое лучшее образование. Позже, в университете, я убедился, что ни один из моих преподавателей не знает и половины того, что могла рассказать мне Даниэлла, девятнадцатилетняя девушка, увлеченная чтением настолько, что могла бы потягаться знаниями с лучшими профессорами.

— У меня есть тайный друг, — заявила мне однажды Даниэлла, и я засмеялся, решив, что она выдумала себе призрачного спутника. У нее было всего два пристрастия: наряды и книги. Удивительно ли, что про себя я назвал ее обладательницей чрезмерно богатой фантазии.

Она часто намекала на присутствие кого-то незримого возле нас, если бы только тогда я нашел в себе мужество ей поверить.

Когда слуги уже паковали саквояж, было уже поздно вызываться на роль защитника сестры, к тому же, долгое время я отказывался поверить в то, что ей необходима помощь. Каждая черта в ней была такой изысканной и кокетливой: нежный бантик губ, лукавые искорки в голубых глазах, непокорный локон, выбившийся из-под сердоликового ободка. Ее кожа, конечно, была очень бледна, но разве барышни, повсюду носившие с собой кружевные зонтики от солнца, не стремятся избежать загара и румянца.

— Ты уедешь, но кто-то другой все еще будет являться ко мне, — с какой-то обреченностью произнесла Даниэлла. Она говорила так тихо, будто боялась, что кто-то третий, невидимый, внимает всем нашим словам, и ей приходится осторожно выбирать выражения, говорить только намеками.

— Кто, Даниэлла? — беспечно спросил я, уже зная, что она начнет говорить о каком-то идеальном друге, которого сама же себе и выдумала. Здесь, в поместьи, нам было слишком одиноко, чтобы не зачахнуть, красавица должна была кокетничать, хотя бы с вымышленным кавалером.

— Я его не придумала, — Даниэлла, как будто, угадала мои мысли. Я обернулся к ней с удивлением и непониманием, неужели она может читать, о чем я думаю, как по написанной книге. В этот миг фарфоровая амфора слетела с консоли и разбилась на сотни мелких осколков на ковре.

Наверное, кошка, подумал я, какое-нибудь ловкое домашнее животное, лазавшее по гостиной, такой тяжелый предмет не мог сдвинуться с места сам по себе и даже с помощью сильного ветра. «Здесь нет кошек», как будто услышал я тихий ответ Даниэллы, но сестра молчала.

— Не уезжай! — вдруг попросила Даниэлла и с неожиданной силой вцепилась мне в запястье. — Не уезжай, иначе я останусь с ним наедине. Ты ведь тоже наследник отца, ты имеешь право разделить мою участь.

— О чем ты говоришь, — я, правда, не мог ее понять.

Даниэлла опасливо обернулась на опустевшую консоль и поближе придвинулась ко мне.

— Я заперла ставни на окне. Ты помнишь, я заставила слесаря установить замок, но это не помогло. Он все равно явился ко мне. Вначале я не боялась его. Он был так добр и предупредителен, и так ослепительно красив. Он помог мне найти мамино ожерелье, то самое из изумрудов, которое она потеряла перед своей смертью.

— Фамильную драгоценность? Ты нашла ее и не отдала отцу? — я был изумлен. Раньше она никогда мне об этом не говорила.

— Он нашел ее для меня, а не для отца, — загадочно улыбнулась Даниэлла. — Он был так внимателен вначале, а теперь он обвиняет меня в том, что… — она не договорила, словно испугалась чего-то. — Наверное, так происходит со всяким, кто рискнет призвать злого духа. Вначале он нежно заботится о вызвавшем его, оказывает услуги, а затем порабощает того, кто осмелился однажды пригласить его к себе.

Я читал об оккультизме и других запретных искусствах. Даниэлла, наверняка, также пролистывала эту книгу.

— Какое отношение все это имеет к тебе? — осмелился спросить я, и сам же счел себя за это дураком. Даниэлла тут же обиделась и прошептала что-то типа того «ты говорил, что он мне не поверит».

— Кто-то приходит ночью к твоему окну? — уже более мягко спросил я. — Какой-нибудь парень из деревни?

Она звонко рассмеялась. На миг румянец вернулся на ее щеки, глаза зажглись озорным блеском.

— К воротам приходят раз в неделю только молочница и коробейник. Ты же не думаешь, что я говорю о них?

— Нет, конечно, — я не хотел показаться ей дураком, но, должно быть, именно таковым и являлся. — Ты пытаешься объяснить мне, что вызвала кого-то. Как это тебе удалось?

Она посмотрела на меня с искрой внимания и благодарности, и я на миг утонул в ее глазах, потерялся, как теряется всякий ум перед разгадкой непостижимой тайны.

— Я всего лишь прочла его имя. Ты спросишь, откуда я могла узнать. Кто-то написал это слово пальцем на пыльном подоконнике. Всего пять букв, начерченные на пыли витиеватым старинным почерком. Стоит только однажды произнести его имя вслух перед распахнутым окном, и он явится к тебе…А потом еще встреча в том трактире, за деревенской пекарней, — Даниэлла поднесла узкую ладонь ко лбу, будто лихорадочно пыталась что-то припомнить.

— Ты что-то путаешь. Там нет никакого трактира, — возразил я. — Мне хорошо знакома та местность.

— Но я же видела, — так может воскликнуть только обманутый ребенок. Продолжить наш разговор мы не смогли из-за вернувшихся за багажом слуг.

Я хотел поговорить с ней вечером, подошел к ее спальне, уже коснулся ручки двери и вдруг услышал, как Даниэлла разговаривает с кем-то. Первой моей мыслью было, что какой-то ухажер взбирается к ней через окно по колючему плетню роз, какой-нибудь безрассудный, безнадежно влюбленный мальчишка, которому не страшно пораниться об острые шипы, лишь бы только спеть серенаду для Даниэллы.

— Я не могу полюбить ее, не могу, — причитала Даниэлла. — Не могу полюбить их всех, эту твою проклятую армию! Они очаровательны, но ведут себя, как звери. Они так жестоки…

А может она разговаривает сама с собой, я хотел постучаться, но вдруг услышал, как чей-то глубокий проникновенный голос ответил.

— Я тоже жесток!

Обычная фраза, простые понятные слова, но сам голос состоит из непостижимых, несуществующих нот и оттенков. Ни бас, ни фальцет, ближе всего к тенору, но какая музыкальность, какие волшебные ласкающие слух созвучия. Всего три слова, и не имело значения, что они означали что-то страшное и несправедливое, я словно услышал всю гармонию небесной музыки и почувствовал, что меня осчастливили.

Я приложил ухо к двери Даниэллы, прочные гладко отшлифованные филенки не могли отделить меня, от некого тайного волшебства, обитавшего по другую сторону двери. Слишком слабая перегородка, мне казалось, что, прильнув, как можно теснее к ней, я почти ощущу чудесные объятия обладателя успокаивающего, волшебного голоса. Он больше не говорил, я хотел войти, но не решался. Я все еще слышал какие-то звуки, целую какофонию, перекрывшую голос, который что-то тихо отвечал, шептал, напевал и убаюкивал. И я не спал, я на самом деле слышал неземное, божественное звучание и шелест…шелест крыльев.

Дальше все воспоминания были стерты, словно меня настиг обморок. Я помнил только почтовую карету, ворота Рошена, дорогу, наводненную повозками и экипажами, ночные огни и первый утомительный день в университете. Два года я учился без помех. Лишь окончив уже семестр на третьем курсе, я проснулся однажды с боем часов и вспомнил свой ужасный сон, а где-то, в углу моей каморки, закопошилось и заскребло когтями по полу невероятное, безобразное, беспощадное существо из моих кошмаров. Тень дракона на стене. Четкая неизгладимая из воспоминаний печать. Я откинулся на подушку и прикрыл веки. Хотелось спать, но заснуть я не мог, потому что чего-то боялся. Безотчетный, преследующий меня страх не проходил даже от ощущения тяжелой рукоятки заряженного мушкета, которую я не выпускал из запотевших от напряжения пальцев. Всего миг, и, нажав на курок, я снесу выстрелом голову любого бандита, который осмелится потревожить мой покой. Охотничий нож в кожаном чехле висел у меня на поясе. Нож, который один раз спас меня от, казалось, неминуемой смерти, но не смог спасти от увечья. Раны на плече, нанесенные острыми волчьими когтями, за три года так и не прошли, и все еще причиняли боль. Доктор извиняющимся тоном твердил что-то о том, что в кровь попала инфекция или какой-то яд, что меня с трудом удалось спасти, что веточки и обломки шишек, засорившие раны, не удалось вытащить даже пинцетом. Все врачи сходились во мнении, что несколько белых выпуклых полосок на моем плече не сгладятся никогда, но, что могут знать врачи? Они даже не поняли, кто нанес мне раны, не думали, что волчьими когтями можно так покалечить человека. Даниэлла ободрила меня, сказав, что при таком красивом лице, как у меня, никто не станет искать изъян в плече, но боль от комплимента не прошла. Любой инквизитор, сорвавший с меня камзол, принял бы такие раны за дьявольскую метку.

Конь внизу беспокойно заржал, я слышал, как он бил копытами о перегородку стойла, словно хотел вырваться и умчаться из этого проклятого места. Я опустил руку и нащупал на полу какой-то предмет, часы размером со скорлупку ореха. Я поднял их, откинул крышечку и взглянул на циферблат, но увидел не цифры, а набор необычных причудливых значков разных форм и размеров, однако пропорция деления соблюдалась. Стрелки уже почти приближались к тому значку, который заменял цифру двенадцать.

Конь заржал еще громче. Где-то далеко внизу хлопнула калитка, и ржание перешло в испуганный храп. Дверь, наверное, захлопала на ветру, решил я, но, на всякий случай, покрепче сжал свой мушкет.

Я прислушался к тишине, а вдруг внизу раздадутся чьи-то шаги, гвалт, брань и пьяные рулады вернувшихся разбойников, которые выбрали это место своим временным лагерем, но вокруг было тихо. Только слышался глубоко в ночи какой-то мерный легкий шелест, да мой конь, то на миг замолкал, то заливался долгим визгливым ржанием.

Надо все-таки посмотреть, в чем там дело, я не хотел остаться один в глуши, без коня, которого вполне могли украсть. Я встал, спустился по лестнице вниз. Кроме моих шагов, не было слышно ничьей другой поступи. Всего лишь на миг мне почудилось, что кто-то сидит за дальним столиком и пристально наблюдает за мной. Всего лишь наваждение, вызванное страхом и бессонницей.

Я вышел в распахнутую дверь, уже не обращая внимания на многочисленные царапины, испещрившие ее поверхность. Были ли они, когда я только вошел сюда. Подозрение промелькнуло уже после того, как я оказался во дворе. До конюшни всего пара шагов, но вместо этого я зачем-то открыл дверь загона, чтобы заглянуть в хлев и в птичник. Там, конечно, нет никакого скота, иначе я услышал бы хоть хрюканье свиней или клекот птиц. Им не прикажешь сидеть в тишине. Я вошел, высек искру из трутницы и содрогнулся от отвращения. Что-то липкое, склизкое и грязное валялось прямо у меня под сапогом. Куриный труп, шея оторвана, лужица крови растеклась по настилке сена. Свет мелькнул и погас. Еще одна искра, да и ту я высек с трудом. То, что я успел рассмотреть, чуть не стало причиной тошноты. Окровавленные насесты, разодранные тушки на полу, задранные овечки. Все это выглядело бы более естественно в пусть заброшенной, но мясницкой лавке, а не здесь, на грязном полу. Не было вокруг ни разделочных ножей, ни чего-то острого. Все туши были разодраны, как будто, чьими-то когтями. Кем-то более жестоким и кровожадным, чем даже волки. Те воруют птиц в качестве пищи, а некто, устроивший здесь скотобойню, задрал и кабанов, и цыплят просто для развлечения. Я кинулся прочь. Скорее в конюшню, забрать своего коня, вскочить в седло и скакать навстречу рассвету, подальше от этого воплощенного хаоса, бессмысленно пролитой крови и полной неразберихи.

В конюшне светился зажженный фонарь, хотя я не помнил, чтобы оставил его там. У меня попросту не было фонаря. Я осторожно двинулся вперед, тихо, по-хозяйски присвистнул. Лошадь всегда отзывалась ржанием на мой свист, но на этот раз не отозвалась. Один шаг по покрытому сеном полу, второй, вот я уже близко к нужному стойлу, но дверца распахнута, мой конь, как будто впал в ступор и не подает признаков жизни, а какая-то красавица стоит рядом и гладит его по загривку.

Блики от фонаря плясали по всем уголкам конюшни, словно бродячие огоньки, и они казались мне не оранжевыми, а разноцветными. Что-то неприятно хлюпнуло под ногой. Неужели я опять наступил на лужицу крови? Я сделал шаг назад, посмотрел под ноги и заметил сбитую подкову поверх растекшейся по полу темной густой жижи.

Какое-то маленькое проворное существо метнулось и перепрыгнуло через стойло. Скорее всего, кошка или рысь. Однако до этого я не видел ни одной рыси, которая может так молниеносно двигаться и оставлять такие глубокие царапины от когтей.

Внезапная боль пронзила пальцы, будто кто-то невидимый ущипнул меня. Я выпустил мушкет, и он с шумом упал на пол. Надо поднять его, но я почему-то не мог нагнуться, не хватало ни сил, ни смелости. Я, вообще, не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы сделать хоть движение, все тело странно онемело. Я мог только смотреть и ждать. Хотя рукоятка охотничьего ножа все еще торчала у меня из-за пояса, я чувствовал себя безоружным.

Негромкий хлопок раздался над головой, какое-то странное существо, слишком большое, чтобы принять его за паука или летучую мышь, проползло по потолку, кто-то рассмеялся, звучно и гадко. Красавица обернулась ко мне и окинула долгим, внимательным взглядом. Так, лукаво прищурившись, может смотреть только кошка на загнанную в угол мышь.

— А где все остальные? — набравшись храбрости, спросил я.

Я имел в виду хозяина гостиницы, слуг и других постояльцев, но девушка нахмурилась, будто неправильно меня поняла и как-то странно переспросила:

— Остальные? Неужели ты, правда, хочешь увидеть их?

Таким тоном обычно разговаривают с умалишенным, пытаясь отговорить его от самоубийства. Неужели незнакомка принимает меня за дурачка? Казалось, что и она, и сама напряженная атмосфера тайны, и даже тени вокруг играют со мной в какую-то сложную запутанную игру, правил которой я не знаю.

— Где постояльцы, кухарки, коридорные? Где сам хозяин заведения? — я решил немного по-другому сформировать вопрос, и девушка загадочно улыбнулась мне в ответ.

— Ах, вот вы о ком! — в ее улыбке промелькнуло что-то довольное, как у сытой поохотившейся кошечки. Она показалась мне зловещей, красавица, ждущая кого-то во тьме.

— Где они? — уже настойчивее повторил я.

— Это так важно? — равнодушно переспросила она. Ее бледная светящаяся рука потянулась к гриве моего коня и распутала прядь, заплетенную в косичку. Что за наваждение? Кожа женщины не может светиться в темноте, как крылышки светлячка.

— Я же должен с кем-то расплатиться за ночлег, — почти с обидой попытался настоять я.

— Поверьте мне, вы еще успеете расплатиться, — тихо произнесла она, и что-то в ее интонации прозвучало подозрительно, какая-то легкая фальшь и едва уловимое злорадство. Фраза показалась двусмысленной.

Опять какой-то шорох на потолке, кто-то скребется коготками о перегородку крайнего стойла.

— А почему здесь нет ни одной лошади, кроме моей?

— Да, потому, что они здесь никому не нужны, — она вдруг заговорила так легкомысленно, чуть ли не насмехаясь над непонятливостью случайного встречного.

— Не хотите же вы сказать, что ходите по ночному лесу пешком?

— А почему бы и нет? — мое предположение вовсе не показалось ей нелепым. — В лесу еще много таких, как я. Если бы вы приехали днем раньше, то не застали бы нас здесь. Хозяева этой таверны не слишком нас любили. А теперь их нет, и мы пришли сюда.

— А где бывшие хозяева? — я ощутил, что снова могу двигаться, и покрепче сжал рукоятку ножа. Кто-то подкрадывался ко мне со спины, я слышал тихие шаги и поскребывание, но обернуться не смел.

— Их здесь больше нет, — повторила она и слегка повела плечом. Я заметил, как под ее просторной накидкой что-то стремительно шевельнулось, плавно и с тихим шелестом, совсем как крыло птицы.

— На таверну напали разбойники? Я прав? — надо пуститься во все тяжкие и расспросить напрямую, иначе я еще долгое время буду мучаться сомнениями. — Они еще вернутся за остатками добычи или же после набега убрались отсюда навсегда?

— Здесь нет больше никаких бандитских шаек, — строго возразила она и кивнула головой в сторону выхода, туда, где за дверным проемом шелестели вдали кроны лиственного леса. — В той чаще, где поселились они, лишним нет места.

— Они? — переспросил я. — Кого вы имеете в виду?

— Обещаю, что вы увидите их до конца ночи, — и опять под ее накидкой раздался тихий шелест, материя натянулась наподобие горба, но спина девушки осталась прямой. Неужели у нее под накидкой прячется птица? Странная привычка даже для избалованной сельской барышни — таскать пернатого питомца у себя за плечами, но, во всяком случае, это не мое дело. Хорошо, что Даниэлла никогда не держала в своем птичнике никого крупнее канареек.

— А я решил, что гостиницу разграбили бандиты, — мне надо было что-то сказать, чтобы прервать гнетущую тишину, в которой каждый миг раздавались какие-то странные, почти неразличимые, но опасные шорохи и шепоты. — Я увидел перерезанный скот и подумал…

— Им же надо чем-то питаться, — девушка снова кивнула в сторону леса. — Они требуют развлечений.

Она осеклась, будто испугалась, что сказала слишком много.

— Во всяком случае, вы очень смелы, — она тут же перевела разговор на другую тему. — Никто из проезжавших мимо горожан не решился бы заглянуть в место, где, вероятно, гнездятся преступники. Те, кто останавливались здесь до вас, были более трусоваты.

Меня так и подмывало спросить «а что случилось с этими постояльцами, смогли ли они благополучно выбраться отсюда», но я молчал, заранее зная, что ответ будет обтекаемым. Часы с репетитором, которые я нашел наверху, протяжно звякнули у меня в кармане, очевидно, стрелки сошлись на какой-то особой точке.

— Ну, вот и пробил наш час, — девушка подняла руку, чтобы подать знак кому-то, кто прятался в стойле. Какие у нее тонкие длинные пальчики, гораздо более длинные, чем у всех, кого я видел до сих пор. Она уже почти прищелкнула ими, но вдруг удивленно посмотрела на мое плечо, и рука ее безвольно упала вниз.

— Так вы из поместья «Суверен», — она вдруг заговорила таким строгим, сдержанным тоном, будто от меня исходила опасность.

Я заметил, что ворот моего кафтана распахнулся, и виден один из шрамов, пересекших плечо. Красавица перевела взгляд на мою голову, будто ища над ней некое подобие сверкающего нимба.

— Да, вы оттуда, — кивнула она, будто что-то неведомое прямо в воздухе начертило ответ над моей головой.

— Уезжайте! — красавица поспешно и проворно отскочила в тень подальше от моего коня.

— Простите? — не понял я.

— Видно, моим компаньонам придется обойтись сегодня без развлечения, — как-то странно усмехнулась она и тут же велела: — Забирайте своего рысака и мчитесь навстречу заре. Другим постояльцам не повезло так, как вам.

Я быстро накинул уздечку на уже стреноженного коня. Фонарь почти погас, а мне надо было еще найти седло, подтянуть стремена и поднять с пола мушкет. Если бы только меня оставило надоедливое и неприятное ощущение, что кто-то ползает по потолку прямо над моей головой.

— Быстрее, — до этого приятный женский голос стал визгливым и злым.

Я кое-как приторочил к седлу свою нетяжелую поклажу, взял коня под уздцы и поскорее вывел из конюшни.

— Подумать только, он еще ни о чем не знает, — раздалось за моей спиной чье-то, но уже определенно не женское ворчание.

Я обернулся через плечо, чтобы посмотреть на говорившего, но в последних отблесках догорающего фонаря не заметил никого, даже девушка куда-то исчезла.

Я с неприязнью отвернулся от распахнутого загона, зажал ноздри, чтобы не чувствовать запах крови, грязи и разложения. Я ступал прямо по срезанным вьюнкам, спеша добраться до выхода. Земля на грядках неприятно хлюпала под ногами, с хрустом обламывались со стеблей пучки салата. Я заметил несколько недавно пробившихся сорняков, скоро все это место зарастет ими, полынь, трава и колючие плетни разрастутся и обовьют здание так, что оно само станет частью леса. Некому больше ухаживать за таверной. Здесь нет никого, кроме трупов и призраков.

Скорее бы рассвет. Я вскочил в седло, в последний раз обернулся на опустевшее здание и заметил чей-то силуэт в распахнутом настежь окне второго этажа. Это ведь окно той самой комнаты, где я спал. Разве кто-то мог пробраться в дом так тихо и неслышно, что я этого не заметил. А может, этот кто-то влетел через окно, не без иронии подумал я. Я больше не оборачивался, но меня не оставляло ощущение, что кто-то легко запрыгнул на подоконник, чтобы следить за мной, и за спиной у этого создания бесшумно развевается то ли длинный плащ, то ли шелестят самые настоящие крылья.

Ну, что за бредовые мысли. Я выехал на более — менее ровную дорогу и пустил коня сначала рысцой, потом быстрым аллюром, а через минуту и вовсе перешел на галоп. Кто-то гонится за мной, летит через лес. Предположение тревожным колоколом звенело в голове, мешая успокоиться и сосредоточиться. Какой-то необъяснимый, доводящий до оцепенения страх заставлял меня гнать коня во весь опор. Я ждал восхода солнца, как узник ждет освобождения, но желанный восход не принес яркого солнечного света. Пасмурное утро едва ли могло развеять мглу на окруженной с обеих сторон густыми зарослями лесной дороге.

По лесным болотам стелился низкий туман, пышная листва кленов и дубов затеняла путь. Я надеялся услышать песню малиновки или соловья, проследить полет скворцов, но не слышно было ни птиц, ни вечно лазающих по стволам белок, не видно было даже хищников. Можно ли было предположить, хотя бы ради шутки, что какие-то демоны, явившиеся из тени небытия, задрали всех волков в этой чаще.

— Батист! Батист! — кто-то шепотом произнес мое имя. Голос доносился со стороны болота и, как будто, манил меня поближе к тягучей трясине.

Я огляделся по сторонам, но не заметил никого, кто мог бы позвать меня по имени. Ни одного человека на дороге. Никого нет и возле болота, густо поросшего мхом и прикрытого палой листвой. Кто мог позвать меня, если кругом ни души.

На верхушке сосны раздался тихий, дробный перестук. Наверное, дятел, только почему-то мне звук клюва, дробящего кору в поисках червей, напоминает стук маленького молоточка.

Я спешил добраться до поместья, как можно скорее, и дорога казалась мне бесконечной. Уставший после долгой пробежки конь плелся шагом, и не было смысла его подгонять. Я не хотел загнать коня и идти пешком по лесу, полному подозрительных звуков. Скорее бы за поворотом дороги показались высокие кованые ворота и подстриженные аллеи знакомого парка.

Скорее бы обнять Даниэллу и убедиться, что она жива, что страшная тень дракона не угрожает ей.

Подъехав к ограде, я не ощутил знакомого аромата мальвы и роз. Ворота были приоткрыты, но привратника нигде не видно. На раньше ухоженных газонах пробивались побеги сорняков, самшитовые кусты, подстриженные в форме шахматных фигур, разрослись так, что почти утратили фигурные очертания. Я шел через знакомый парк и не узнавал его. Любимые цветы Даниэллы: ирисы, гиацинты, жасмины были сорваны и втоптаны в землю. Кто-то обломал ветки акации и оставил валяться прямо на клумбе садовые ножницы. На моей памяти ни разу большие вазоны с бархатцами и куртины не прибывали в таком запустении.

Я поднялся по ступенькам на крыльцо. Мне навстречу не вышел ни один лакей, оставалось лишь самому прикоснуться к покрывшемуся тонким слоем паутины дверному молоточку. Я протянул руку, но вдруг дверь распахнулась сама собой, и из темного пролета, чуть не сбив меня с ног, вынырнуло целое облако гадких мохнатых тварей. Скользкие крылья мерзко захлопали, множество коготков успели задеть мою одежду. Летучие мыши! Это их коготки оставили прорехи в моем кафтане и ободрали ладонь, которую я выставил вперед, чтобы защитить лицо. На наших чердаках никогда прежде не водилось летучих мышей. Мы с Даниэллой облазали в детстве все подвалы, но не замечали не разу ни мышей, ни крыс.

Входя в дом я уже знал, что увижу такой же погром и запустение, как в придорожной таверне, знал, что, поднявшись по спиральной лестнице наверх, снова столкнусь с ужасной картиной из моего сна, но ничего не мог поделать.

Темнота опускалась стремительно. День обратился в ночь так быстро, словно наступило солнечное затмение, а я все ходил по неприбранным помещениям, разглядывая опустевшие рамы от порванных чьими-то острыми коготками картин, сломанную мебель, разбитые зеркала. Осколки фарфоровых сервизов звенели под сапогами. Мне пришлось зажечь лампаду, в которой еще осталось масло. В тусклом свете, исходящем от нее, разгромленные залы с остатками былой роскоши среди многочисленных обломков выглядели еще более зловещими и трагическими. Нетронутой осталась только одна хрустальная люстра в большом зале, через остальные, сорванные с потолка и разбитые, мне приходилось переступать или обходить их стороной. Кто мог учинить весь этот беспорядок. Я крепко сжимал медную, раскалившуюся чуть ли не докрасна ручку от лампады, но боли не ощущал. Казалось, появись сейчас передо мной виновник всей этой разрухи, я бы смог разорвать ему горло голыми руками. Нужно было дать выход гневу и отчаянию, но вокруг не было никого, на ком бы я мог выместить свою злость. Никого, кроме стен, ставших немыми свидетелями злодеяния. Они все видели, присутствовали при всем, невольно стали плотной каменной завесой, отделившей внешний мир от происходивших под их покровом злодеяний. О, если бы только стены умели говорить. Я бы заставил их открыть мне все.

— И как бы ты это сделал? — донесся откуда-то до меня насмешливый, озорной голосок, и не было смысла оглядываться по сторонам, чтобы отыскать говорившего. Я знал, что в поместье не осталось никого живого. За последнее время уже можно было привыкнуть к голосам, которые окликали меня из ниоткуда, но я, как всегда, обернулся на звук, но, естественно, никого не обнаружил.

Осталось только переступить через разбитый абажур светильника, чтобы очутиться на первой ступени лестницы. Я поднимался вверх, смотря на криво висевшие на стенах и местами порванные портреты предков. Зачем мне идти в спальню Даниэллы, ведь я уже знаю, что увижу там, но я толкнул незапертую дверь и переступил порог…и сон сделался явью.

Реальность или наваждение? Действительно ли я видел стройный, золотистый силуэт у окна и окровавленную руку небрежно взмахнувшую, словно желая заменить этим изящным пугающим жестом слово «прости», или это просто огромная золотая птица стремительно и безвозвратно унеслась в ночь.

Я опустился в резное кресло, чтобы не упасть. Ноги отказывались держать меня, колени дрожали и подгибались. Лампа со стуком опустилась на низкий столик красного дерева, по случайности, оказавшийся рядом, и обожженные пальцы выпустили ручку. Я знал, что на коже остались ожоги, но боли не чувствовал.

— Даниэлла! — имя сестры сорвалось с моих губ звучно и неожиданно, как первое слово панихиды.

Она лежала там, на полу, в складках кроваво-красного платья, и была красива, как эльф. Мертвый эльф! И вот уже ее голова лежит у меня на коленях, я без страха глажу белокурые локоны, целую длинную сеть из крутых завитков, ощупываю ровную линию шеи, отделенной от плеч, ощущая подушечками пальцев едва уловимую шероховатость рассеченных вен, артерий и обломанных костей. Как прекрасно ее бледное лицо, с каким нечеловеческим усилием пытаются разомкнуться мертвые уста, чтобы сообщить что-то очень важное, но уже слишком поздно, на эти губы наложила свою печать смерть.

Мне показалось, что ее длинные ресницы чуть дрогнули, но отрубленная голова так ничего и не произнесла, вместо нее зашептал что-то я. Я хотел громко шептать слова молитвы, но вместо этого с губ срывались какие-то незнакомые мне и неприятные для слуха звуки. Нет, это не молитва. Я не хотел больше произносить сложные, иноязычные слова, но не мог остановиться. Губы сами шептали их, шептали то, чего я никогда не слышал и не мог запомнить. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно. Почему? Зачем? С какой стати я должен произносить все это? Мне так хотелось вспомнить и произнести во весь голос какой-нибудь псалом или короткую молитву, но язык продолжал четко и лихорадочно твердить слова какого-то страшного, неведомого заклинания.

Мой голос сделался хриплым и неприятным. Разве когда-нибудь прежде я говорил с такой яростной, ненавидящей интонацией, будто бы кидая вызов всему миру, всем мифическим богам и всем нечеловеческим созданиям, притаившимся среди смертных на земле. Я бы никогда не осмелился на это, но кто-то другой осмелился вместо меня. Я слышал, как зашелестели от ветра хрустальные подвески единственной уцелевшей люстры в зале на первом этаже. Я видел какого-то чужака, возникшего в дверном проеме, и я хотел, чтобы он ушел отсюда восвояси, но он не уходил. Он внимательно, но без страха или осуждения, наблюдал за мной, худым, светловолосым юношей, сидящем в кресле и ласкающем отрубленную женскую голову, да и при этом еще бормочущем какие-то невнятные нечленораздельные заклятия. Он ведь мог принять меня за убийцу и кинуться на поиски расквартированного где-нибудь в ближайшей деревне полка, чтобы убийцу немедленно схватили и повесили, но он стоял неподвижно. А ведь любой вошедший сюда принял бы меня за преступника, и как я смогу доказать, что это не я убил Даниэллу. На моих коленях лежит ее отделенная от туловища голова, в поместье, кроме меня и трупа, никого нет, а на поясе у меня висит охотничий нож. Конечно, на лезвии нет ни капли крови, но разве поблизости мало ручьев, преступник смог бы отмыть нож даже в том чане с окровавленной водой на туалетном столике.

— Ты позвал меня вовремя, — незнакомец двинулся ко мне через спальню, и где-то вдали за распахнутым окном прогремел раскат грома.

— Кто вы? — я поднял глаза и тупо уставился на него. — Что вам здесь нужно? Здесь поселилась смерть, убирайтесь отсюда, если хотите остаться живым?

Я никогда еще не был с посторонними так груб, но на этот раз не смог сдержаться. Кто-то чужой вторгся в мое сознание, завладел всеми моими мыслями и заставлял произносить злые, сварливые слова. В ответ в наступившей тишине раздался короткий смешок, и от этого звука у меня по коже пробежал мороз.

— А почему ты решил, что я жив?

Вопрос застал меня врасплох. Я едва мог шевелить языком по собственной воле, без чужого на то повеления, но прежде, чем я успел что-то произнести, длинные костлявые ладони обхватили мое лицо, горящие темные глаза заглянули в мои, и мне почудилось, что я стою на краю адской бездны.

Я крепче вцепился в мягкие, густые, обвивающие пальцы, как паутина волосы сестры, словно ища в них спасения.

— Оставь ее, — все те же неуловимые, узкие ладони отняли у меня голову Даниэллы и положили ее под бок трупа. — Ей уже ничем не поможешь. Она принадлежит ему.

— Кому? — нашел в себе силы спросить я, но вопрос так и остался без ответа.

— Пошли! — худая ладонь поманила меня куда-то во мглу. Морщинистая сухая кожа мерцала в темноте. — Следуй за мной!

— Зачем? — я настойчиво продолжал сыпать вопросами, надеясь получить удовлетворительный ответ, хоть на один из них. Вознаграждением за мое упорство стал лишь еще один короткий, пугающий смешок и мало объясняющая фраза:

— Я покажу тебе твое наследство!

Я кинул прощальный взгляд на труп Даниэллы, обезглавленное тело в атласном вечернем платье. Кровь на красном была не так заметна, а вот на обнаженных плечах алые мазки казались неприятно густыми и отвратительными, больше похожими на испорченную краску. Одна рука запуталась в длинном шлейфе, под второй ладонью, прямо в коконе блестящих пышных оборок, теперь покоилась мертвая голова. Свет от ее платиновых кудрей напомнил мне о лучах солнца, которое я, может быть, уже никогда не увижу, если последую за незнакомцем. Было что-то противоестественное в том, что мертвая Даниэлла была еще красивее, чем живая. На бледном теле не осталось ни одного увечья, ни одной царапинки, только темный кровавый шрам в том месте, где голова была отсечена от шеи.

— Зловещая, увлекательная картинка, — теперь уже незнакомец чуть не расхохотался. — Ты будешь всю ночь смотреть на нее и изображать из себя великомученика или все-таки пойдешь за мной. У меня есть для тебя нечто более интересное, чем одна зарезанная девчонка.

Да, как он смеет так про нее говорить. Мои кулаки непроизвольно сжались, я поднялся с кресла с твердым намерением избить и выставить за порог нахального чужака, но его снисходительная насмешливая ухмылка заставила меня остановиться. Он смотрел на меня, как на ленивого непослушного ученика, как на блудного сына, который наконец-то вернулся домой к своему настоящему отцу, которого прежде никогда не знал, и этот отец оказался демоном.

— Идем! — уже более строгим, не допускающим возражений тоном велел он. Я знал, вторичного предложения не будет, если я не послушаюсь, то последует уже не убеждение, а наказание. Зачем он так настойчиво зовет меня за собой. Я смотрел на его широкую мощную спину, на потрепанный и опаленный по краям, как у бродяги плащ, но он не был бродягой. Бездомный, юродивый или нищий не может вести себя с таким царским достоинством, с таким твердым и не проходящим ощущением собственного превосходства, незримой силы, довлеющей и над всем поместьем, и надо мной. Пусть его накидка изодрана, и из — под нее на прямой спине выпирают ребра и изгибы лопаток, пусть его лицо спрятано в тени, из которой сияют лишь черные немигающие бусины глаз. Да, накидка у него в дырах и в золе, как у последнего попрошайки, но он ведет себя, как принц, и сила, исходящая от него, невероятна, но вполне ощутима.

Я пошел за ним, придвинулся поближе к его спине, и мне показалось, что от его одежды исходит запах земли и разложения. Неужели я иду вслед за трупом, вставшим из могилы, и не смею перечить ему. Куда он увлекает меня, на деревенское кладбище, чтобы я, живой, лег в один гроб вместе с ним, покойником? Как часто такие неправдоподобные истории описывались в старинных балладах, а теперь я сам, как будто стал героем одной из них.

Мы вышли не через дверь, а через какой-то другой потайной ход, о котором я не знал, прошли по длинному узкому тоннелю, в котором я ни разу не был. Воздух здесь был спертым и пахнущим гнилью. Не знаю, какими путями, но провожатый вывел меня к знакомым дверям из черного дерева с резьбой и позолотой. Костлявая рука легка на ручку двери.

— Нет, только не в отцовский кабинет, — отец, возможно, уже тоже был мертв, но я все еще испытывал суеверный страх, перед местом, где когда-то видел двух странных ночных визитеров. Сейчас, в это страшное время, я не хотел входить в кабинет, порог которого раньше мне было запрещено переступать. Я схватил проводника за локоть, но он легко стряхнул с себя мою руку. Раньше я гордился своим высоким ростом и гордой осанкой, но вблизи чужака ощутил себя чуть ли не карликом. Он был на голову, или даже на две, выше меня. Значит ли это, что обладателя такого ненормально высокого роста я смогу тут же отличить в любой толпе? Его голова в причудливой широкополой шляпе тут же выделится над морем обычным человеческих голов.

Раздался щелчок замка. Сильная рука втащила меня в кабинет, и дверь с шумом захлопнулась за моей спиной. Книги, стопки фолиантов, вначале я заметил только их. Хаотичное нагромождение томов, документы, счета, договоры с арендаторами, ноты и партитуры, выписанные из Рошена для Даниэллы. Вначале я рассматривал каждую деталь: кушетки, кресла, стеллажи, какие-то колбы и стеклянные реторты, по которым, булькая, текла алая жидкость. В самую последнюю очередь я решился взглянуть на массивный дубовый стол, на котором в окружение черных свечей лежала раскрытая книга.

— И это мое наследство? — с усмешкой поинтересовался я, когда костлявая, словно сделанная из железа рука подтолкнула меня к книге. — Я рассчитывал получить хотя бы богатство, а получил только это.

Подумать только, даже в такой момент у меня нашлись силы, чтобы проявить чувство юмора. А может быть, я решил подшутить над смертью, может, как раз сейчас, когда я уже позволил завлечь себя в ее логово, костлявые пальцы достанут из — под рваного плаща косу, и острое блестящее лезвие полоснет меня так, чтобы шрам пересек губы и щеку.

Мелкие, причудливые значки испещряли выцветшие страницы. Черные и красные символы, со множеством завитков, палочек и дробей. Я никогда не видел ничего подобного ни на страницах учебника арифметики, ни в астрономических подсчетах, ни в физике, ни даже в метафизике. Конечно, среди непонятных знаков встречались иногда какие-то чертежи и геометрические фигуры, но, если присмотреться то, все они оказывались гораздо более сложными, чем в геометрии. Нет, это не геометрия, и не алгебра. Ни один математик или языковед не разобрался бы и в малой части того, что записано здесь.

— Магические письмена! — я прикоснулся к сухой, ветхой странице и произнес вслух то, о чем подумал. Незнакомец одобрительно и глухо засмеялся в ответ, словно желая сказать «молодец, ты правильно угадал». Не смех, а жуткое эхо, исходящее из глубины разверзнувшейся могилы.

— Неужели отец занимался алхимией? — я погладил страницу и понял, что под пальцами шуршит не бумага и не пергамент, это выделанная кожа, но не телячья, нет, у скота не бывает точно такой же нежной текстуры кожи. Я прикасался точно к такому же содранному кожному покрову, который обтягивал мои пальцы, руки, лицо, все тело, и хотел в ужасе отдернуть ладонь, но не мог.

— Алхимия? — на этот раз в усмешке слышалось неодобрение. — Значит, ты так ничего и не понял.

— Я понял, но, боюсь себе в этом признаться. Боюсь поверить в то, что это не еще один кошмарный сон, — решительно и твердо возразил я. Я не любил, когда надо мной пытались подшутить, как над простачком, и всегда умел поставить насмешника на место.

— Да, конечно, еще один сон, — он сложил крепкие костлявые руки на груди, полы рваной накидки взметнулись вверх, и под ними мелькнул истлевший бархатный камзол, от которого так же исходил запах праха и земли. — Если это сон, тогда где же то мерзкое чудовище, которое скребется возле твоей кровати и готово вот-вот выпрыгнуть из мглы, чтобы перегрызть тебе горло, где твой сосед по комнате, где мерный бой часов, будивший тебя каждую ночь?

— Я понимаю, чего вы от меня хотите, — мне не терпелось отойти от стола, но я не мог сделать ни шагу.

— Неужели? — и опять он пытается надо мной насмехаться.

— Я не стану заниматься колдовством, — уверенно процедил я сквозь зубы. — Я не верю во все эти глупости и считаю их несущественными…

— Твой отец верил, — спокойно и многозначно возразил он.

— А где мой отец, в какой канаве сейчас гниет его обезглавленное тело? — я больше не мог держать себя в руках и готов был кинуться на чужака с кулаками. Он был единственным здесь, кто мог мне хоть что-то объяснить, но он предпочитал говорить загадками.

— Ты хотел спросить меня не об этом, — совершенно спокойно возразил мой мучитель, как будто вовсе не замечая моего неистовства и ярости. — Тебе было бы интересно узнать, кто так внезапно оборвал жизнь твоего отца и твоей прекрасной сестры.

— Их убило колдовство, — я с отвращением покосился на распахнутую книгу, и одна из черных свечей погасла, с потухшего фитиля зазмеился дым.

Незнакомец принюхался к воздуху, мгновенно пропахшему гарью и начал настороженно озираться по сторонам. Его глаза быстро бегали из угла в угол, от свечи к свече, только кинув злобный взгляд на погасший фитиль, он вновь сумел взять себя в руке, спрятать волнение за маской высокомерия и равнодушия.

— В случае с твоим отцом, да, — согласился он на одну мелкую уступку и тут же зловеще оскалился. — Во всем надо знать меру, особенно в запретных искусствах, ты, наверное, читал об этом в университетской библиотеке, в книгах, которые вы, смертные, называете сказочными. Скажем так, твой отец всего лишь перегнул палку и стал жертвой собственной алчности, но эта обезглавленная белокурая милашка, кстати, вы с ней похожи друг на друга, как близнецы…

— Мы не близнецы, — строго возразил я. Любое его замечание в адрес мертвой сестры тут же пробуждало во мне гнев. — Так, что там вы хотели сказать насчет нее? Как погибла Даниэлла?

— Разве не ты сам видел крылатую тень на стене? — насмешливый голос вдруг стал вкрадчивым, почти обольстительным. Так проникновенно и убедительно, наверное, говорят демоны с намеченной, но еще не попавшей в их тенета жертвой.

— Тени не убивают людей, — снова возразил я.

— Смотря, какие тени. Ты забыл, что если есть тень, то рядом должен стоять и ее хозяин.

— Там не было никого. Никакого крылатого чудовища…только юноша, который что-то сказал мне и исчез, — уже шепотом добавил я, мне не хотелось говорить никому о прекрасном незнакомце. Уже одно упоминание о нем в присутствии мрачного чужака показалось мне кощунством. Разве можно говорить о светлой, золотистой святыне в присутствии этого демонического пришельца.

— Я бы рассказал тебе кое-что об этом божественном создании, — чужак словно читал мои мысли. — Однако, у меня есть причины опасаться, что ты расценишь мои слова, как клевету.

— Это, скорее всего, и будет клевета.

— Как ты его защищаешь, — сухой шелестящий смех зазвучал прямо у меня над ухом, худая рука крепко сжала мое плечо, заставив чуть ли уткнуться в книгу. — Ты еще даже не знаком с ним, не знаешь даже его имени, а уже готов отдать за него жизнь. Его власть над такими, как ты, за прошедшее время не убыла, а, наоборот, возросла.

— Я ни за кого не собираюсь отдавать жизнь. Я не знаю ни его, ни твоего имени. Не знаю, зачем вы пришли ко мне, но он…Разве у божества может быть имя.

На этот раз над моим ухом прошелестел тихий, огорченный вздох. Я почувствовал, как тягостно напряглась грудная клетка, прижавшаяся к моей спине так, что я вынужден был в упор смотреть на магические символы на страницах. Воск, капающий от свечей, чуть ли не касался кончиков моих ресниц.

— Пусти, я не хочу этим заниматься, — еще одна свеча потухла, и змейка грязного серого дыма взвилась к потолку. Фитиль третьей свечи опасливо затрещал, будто тоже готовился потухнуть. Сильная, стальная ладонь крепче сжала мое плечо.

— Ты не хочешь отомстить? За Даниэллу?

— Кто убил ее? — настойчиво повторил я в ответ. — Кто мог так жестоко обойтись с юной, никому не причинившей зла девушкой?

— Если я скажу, ты мне все равно не поверишь.

— А вы попытайтесь! — я старался казаться таким же наглым, как он, чтобы добиться ответа, но чужака было ничем не пронять.

— Я ведь мог бы потребовать с тебя клятву, чтобы ты продолжил дело своего отца, своих деда, прадеда, всей своей семьи…

— Какая вам от этого польза? От того, что я стану еще одной заблудшей, грешной душой?

Никакого ответа, только смех или вздох. Я уже успел привыкнуть к этим шелестящим, подобно бумаге, но нечеловеческим звукам.

— Так ты хочешь отомстить, или нет? — последний вопрос, другого уже не последует.

— Да, — произнес я, не задумываясь, взглянул на пламя свечей, на длинные строчки магических символов и уже увереннее повторил, — да.

И потухшие свечи разом вспыхнули. Их не смог погасить даже ворвавшийся в распахнувшееся окно порыв ветра.

— И кому же я буду мстить? — спросил я, когда он освободил меня и отошел в тень. — Каждому прохожему? Или мне посидеть, подождать на кладбище, пока появится в полночь драконья тень?

— Не скучно жить тем, кто даже смерти в лицо готов отпустить шутку, — то ли насмешка, то ли похвала, а может, и то, и другое. — Оставайся таким же, и, может, тебе выпадет шанс побеседовать с господином Смертью в его империи и вернуться оттуда живым.

Он двинулся в темный угол, словно готовясь раствориться во тьме, но вдруг, словно, вспомнив что-то, остановился и посмотрел на меня долгим пронзающим взглядом.

— На все свои вопросы ты найдешь ответ в книге, — снисходительно сообщил он, и, как будто, растаял в пустоте.

— Подождите, — хотел вымолвить я. — Что будет, если я вернусь в Рошен, и обращусь за помощью к властям, это их дело искать убийцу, и я расскажу им обо все, даже о вас.

И какой-то голос в моем мозгу, засмеявшись, ответил, а кто поверит тебе, после того, как ты сбежал из университета, а оттуда просто так никто не уходит, ты вполне мог вернуться в поместье, и в день приезда убить свою сестру. Свидетелей нет, тебя ждет плаха. Сосед по комнате, успевший понять, что тебя каждую ночь мучают кошмары, очень быстро окрестит бывшего друга умалишенным, никто не станет помогать тебе, никто, кроме колдовства. У тебя нет других защитников и пособников, кроме твоего тайного наследства. Бери скорее книгу и огради себя ею, как щитом.

Я взял ее в руки, а свечи все еще продолжали гореть зловещим темным полукругом, те самые свечи, которые опалили мне кончики ресниц. Что мне делать с таким наследством? Как жить дальше с воспоминанием о том, что произошло этой ночью?

Я не смогу остаться в поместье, где погибла Даниэлла. Я решил, что уеду назад в Рошен, но сначала нужно похоронить труп сестры. Можно закопать ее прямо в саду, под кустами шиповника и барбариса, в живописном местечке возле беседки, которое при жизни она так любила.

— Нет, не шиповник. Розы! Лучше закопай ее под розами, — произнес нараспев какой-то тоненький голосок, и мне почему-то показалось, что он донесся до меня со страниц книги.

И я последовал совету. Сначала я хотел поместить тело в массивный кованый сундук, чтобы получилось хоть какое-то подобие гроба, но не решился. Будь поблизости мастерская гробовщика, и последнее ложе моей сестры напоминало бы не ящик, а роскошную бонбоньерку, в которых по легендам спят женщины-вампиры. Но идти к священнику и на кладбище, нет, я не мог, не посмел бы. Я вырыл глубокую яму под кустами роз и закопал там тело даже без полотняной обертки таким, каким оно и было в облаке алого атласа. Меня не оставляло ощущение, что я хороню не труп, а тряпичную куклу, полотняная кожа которой поблескивает мелкими звездочками фальшивых бриллиантов, но пробьют часы, и в сад придет мальчик-аристократ, влюбленный в эту куклу, и выкопает ее из-под роз, чтобы вернуть к жизни.

Отложив лопату, я стал искать топорик, чтобы срубить и обтесать какую-нибудь осину на две перекладины для креста. Я уже почти соорудил некое подобие распятия, как вдруг, кто-то словно схватил меня за руку и шепнул на самое ухо: «неужели ты собираешься ставить крест на могиле у колдуньи?»

— Не смей! — поддержал второй уже более звучный голосок. — Она вызывала демона, она принадлежит ему.

— Не бери на душу грех, — подпел кто-то третий. — Взяв в компанию нас, ты все равно еще успеешь нагрешить.

Либо я схожу с ума, либо голоса исходят от странной книги. Я поскорее запихнул ее в дорожный узелок, который обычно приторачивал к седлу. Пора собраться в путь и запереть поместье. Жаль, что нет времени нанять новых сторожей и завести собак. Мне не терпелось уехать, как можно скорее, точно с таким же рвением еще недавно я спешил в этот дом, а теперь стремился покинуть его.

Сбережения, хранившиеся в тайниках, как ни странно были целы. Наверное, злые духи, если таковые напали на поместье не опустились до того, чтобы отнять золото, которое сами же и притащили в нашу семью. Неужели мои предки покупали семейное благополучие ценой собственной души? Что бы не рассказывал странный чужак, я отказывался поверить ему. Я взял с собой достаточно денег на дорогу, подумав, набил червонцами и карманы, кто знает, останется ли все это здесь, после того, как я уеду, или же призраки решат утащить все для себя. Под руку случайно попалась шкатулка с драгоценностями Даниэллы. Надо было зарыть их вместе с ней в могиле. Я поклялся, что никто никогда не наденет их, потому что когда-то они украшали ее уже перерубленную шею.

На те деньги, что я взял с собой, вполне можно было купить коттедж у моря и прожить там подальше от этого места, но меня тянуло в Рошен. Хотелось затеряться в толпе нарядных горожан и забыть о своих бедах. Все свое наследство, кроме той малой части, что взял с собой, я оставил в запертом поместье, в когтях у, возможно, еще не отлетевших от его окон призраков смерти. Однако если верить добровольному мрачному наставнику, то мое самое главное и ценное наследство — это колдовская книга, и она стоит дороже, чем все золото, накопленное моими предками. Об этом я старался не думать, быстро прихватил с собой легкий саквояж, немного красивой одежды из своего гардероба и тяжелую отцовскую шпагу с причудливой узорчатой гардой.

Гроза застала меня в пути, но я больше не боялся, ни темноты, ни лесных хищников, ни дождя, и все же меня настораживал один звук, прорывавшийся сквозь шум падающих капель. Теперь я уже точно знал, что это не стук дятла, а перезвон крохотных молоточков, которой исходит не только с вершин отдельных деревьев, как мне показалось вначале, а по большей части доносится из-под земли.


После полуночи | Избранники Тёмных сил | * * *