home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

КАЗАЧЬЯ ВОЛЯ

— Вот, — врываясь в помещение и потрясая листками, вскричал Густав Бирон, — так и есть! Помер Август!

Офицеры вскочили, желая убедиться и заодно обнаружить в печатном слове дополнительную важную информацию. Из дворца уже ползло не первый день, однако пока официального подтверждения не прозвучало.

Естественно, это был не тот Бирон, а его брат, недавно еще служивший у поляков на мелкой должности, однако с обретением ближайшим родственником власти прибывший в Россию без задержки. Моментально получил сначала майора Измайловского полка, а затем и премьер-майора. Хорошо делать карьеру при наличии фаворита у трона — твоего родного брата.

Хотя особой вины его в том не имелось. Нормально, когда сажают на ключевых постах преданных людей. Уж кому, как не родному человеку, поддерживать. Не станет его — и тебя моментально уберут. В полку к Густаву относились достаточно лояльно. Сам по себе он никуда особо не лез и в армейских делах разбирался. А вот меня почему-то недолюбливал. По слухам, сначала Сашу прочили ему в жены, а затем переиграли. Решили найти родственнику невесту с хорошим приданым. Зачем зря разбрасываться конфискованными имениями, они еще пригодятся. Господин Ломоносов и так спасибо скажет.

— Читайте вслух! — потребовал некто из второго ряда, недовольный неудачной попыткой прорваться к «Санкт-Петербургским ведомостям».

— В «Прибавлении» от тринадцатого февраля тридцать третьего года, — сообщил очень знакомый голос моего старого знакомого барона фон Рихтера: его жуткое произношение тяжко спутать с чужим, но ведь выучился читать на русском — уважаю. — «Из Варшавы от пятого дня февраля. Первого дня сего месяца пришли все, а особливо саксонские подданные, здесь в великую печаль…»

Занятно это подчеркивание. Поляки вроде не сильно огорчились. Надо бы обратить на это особое внимание. Вечно я путался, где Силезия и Саксония. Пруссаки на провинции зарились, и войны из-за них случались. Сейчас становится важно. Будущие, а возможно и нынешние, промышленные районы. Уголь, железо и даже саксонский фарфор.

— «…как от двора сие нечаянное известие получено, что его величество, всемилостивейший наш король, от имевшейся в левой ноге болезни, которую его величество, едучи сюда, получил, в десятом часу поутру в шестьдесят четвергом году своей хотя довольной, но еще долее желанной старости преставился…»

Собрание возбужденно загудело. Год 1733-й начался незаметно, ничего особенного не предвещая. Помимо праздничных балов и карнавалов с фейерверками, никаких особенных происшествий. А вот кончина польского короля — новость неимоверной важности. Естественно, она должна была прийти с курьером раньше статейки в газете для остальных. В царских палатах не могли не знать, однако Лизу в известность не поставили. И меня соответственно, что немаловажно. Малый двор по-прежнему в стороне от больших государственных дел. Даже не информируют, не то что на совещание позвать. Ну да мы еще не выросли и о себе не заявили, ничего ужасного. Все впереди.

«Незадолго перед своею кончиною повелел его величество своему верному камердинеру Петру Августу, родом калмыку, который ему прежде от российского императора блаженной памяти Петра Великого подарен был, у своей постели завес закрыть».

Оказывается, кто-то из царей, даривших русских солдат немцам от широкой души, не первым был. Наш пострел везде поспел. Или то личный шпион при короле и агент влияния внедренный? Да ну. Давно бы избавились от такого подарка. Со смерти Петрухи сколько лет прошло. Устроить падение с лестницы невеликая проблема. И спрашивать не с кого. Пьян оказался негодяй, и ноги не держали. Все же не граф — прислуга. Что за дикая манера раздаривать собственных людей? Ну особо отличившимся подданным крепостных — я еще понимаю. Но иностранцам!

«Как с полчаса потом оный завес опять открыли, то нашли, что его величество на левом боку уже мертв лежал».

В Польше королей выбирали, и конец длительного, чуть не сорокалетнего царствования Августа II означал, как и всегда прежде, отчаянную борьбу за власть. Причем интересы местного населения волновали в последнюю очередь. На арену выходили Петербург, Вена и Берлин со своими ставленниками, а через их плечи внимательно посматривали Париж со Стамбулом. И это достаточно серьезно.

Людовик XV крайне молод, ему всего двадцать три года. Как поведет себя, неизвестно. В 1725 году он женился на Марии Лещинской — дочери польского короля Станислава I, сторонника Карла XII, изгнанного из Польши войсками Петра I и проживающего во Франции. Между прочим, галльскому монарху в супруги прочили Елизавету Петровну, но что-то не сложилось. Соответственно полюбовно договориться не удастся. Ну а турки просто заинтересованы в нестабильности. Пусть гяуры выясняют отношения, смотреть жадно на Балканы перестанут.

— Фредерик Август слаб, — упоенно принялся делиться личным опытом Густав Бирон.

Это в смысле — сын прежнего короля и курфюрст Саксонии.

— Он в подметки не годится Станиславу Лещинскому, — сказано на некоем странном суржике немецко-польского. Здешние давно притерпелись к речам начальства. Вот я в первую секунду и не сообразил. Еще и акцент мешает.

— Так тот уже старый!

— Пятьдесят шесть лет — не так уж и много.

— Может еще лет двадцать запросто протянуть.

— У Лещинского последний шанс вернуть себе корону, опираясь на поддержку своего могущественного зятя, — оживленно обменивались репликами офицеры.

Думаю, дело не в жарких родственных чувствах. Здесь скорее присутствуют веские государственные, и точнее, имперские интересы. Влияние в Польше требуется на будущее. Вмешавшись в спор трех великих держав и посадив своего человека на трон, Париж получит возможность и в дальнейшем вмешиваться в далекие от него дела, получив немалое влияние.

— Россия не допустит возвращения на трон своего врага!

Возглас поддержали пламенными выкриками:

— Война будет!

Еще бы. Тут и гадалка не нужна. Совсем недавно, в декабре 1732-го, подписан между Россией, Австрией и Пруссией договор, по которому договаривающиеся стороны обязались сохранять внутреннее устройство Речи Посполитой и не допускать на польский престол лица, выдвигаемого Францией. Правда, австрияки договора до сих пор не утвердили, зато для Петербурга вопрос окончательно решен.

— Тут и деньги шляхте не помогут!

— Поход скоро!

Ну вот, радости полные штаны. Глядишь, в сражении кого убьют и более высокая должность станет вакантной. А прочие соображения — в принципе мелочь. Для того офицеры и живут, чтобы храбрость на полях кровавых демонстрировать. Кого не пошлют, а хоть один гвардейский батальон из полка непременно в столице останется, добровольцем станет проситься. Слава и награды товарищей не дадут спать спокойно.

— Ты здесь по надобности? — спрашивает Густав, когда страсти слегка поутихли и толпа рассосалась, открыв меня пред его ясные очи. — Чего хочешь?

Про грубость Густава Бирона я наслышан и ничуть не удивлен. Это у них семейное.

— Предписание, — вручая бумагу из канцелярии Миниха, без особого счастья доложил. Как раз Густава видеть при предъявлении и не хотелось. Несвоевременно прибыл.

— «Выдать по требованию сему господину Ломоносову пушки в количестве двух, с лошадьми, амуницией, зарядными ящиками, обслугой и офицером»? — вчитавшись в немецкий текст, изумился. У него глаза полезли на лоб от подобного приказа.

Я специально попросил указать все подряд. Иначе недолго дождаться, что предложат самостоятельно катить ручками до потребного места и людей не дадут с порохом. А при стрельбе лучше иметь профессионалов. Мы с Геной и сами справимся, но то чужое ремесло. Каждый должен знать свое место и маневр.

С его точки зрения, безусловно, смотрится дико. Нормальное дело — заявился сомнительный человек и хочет для личных надобностей использовать полковую артиллерию. А для каких — не прописано. И бумага с самого верху, послать крайне далеко в пешее путешествие на три буквы нельзя.

Он ощутимо ворочал мозгами, размышляя на бессмертную тему, как бы и рыбку съесть, и в общем выполнить, и притом не дать ничего. Чисто из вредности и чтобы казенное имущество под рукой находилось, а не в неизвестном медвежьем углу. Особенно в преддверии горячих событий. Скоро двинутся полки, и артиллерия совсем не лишняя. А срок, на который одалживаю, в бумаге не прописан. И кто крайним окажется? Командир!

— А! — внезапно его осенило. — Это тот спор? Действительно нечто занятное выдумал?

Я заметил, как насторожились ближайшие офицеры.

— А что?

— Испытать нужно, — отвечаю по возможности нейтрально.

— А посмотреть на проверку? — спросил хищно, очень напоминая выражением лица старшего брата.

— Если выйдет, для всех демонстрацию устрою. А так… Неделя-две, не больше, — заявил я уверенно.

Если кто ставки делал, пусть радуются. В результате я уверен. Доводка, конечно, потребуется, за тем и на полигон в окрестностях отправимся.

На этот раз Густав долго не думал. Почти сразу принялся раздавать указания. Может, я чересчур предвзято к нему отнесся и правы офицеры, уверяющие: храбр, честен, снисходителен к мелким промашкам. А что образования особого нет и ведет себя иной раз хамски — так он таков не один в армии. Каждый второй ничуть не лучше. Тут еще столица и развлечения, а где-то в Воронеже и вовсе примешься с тоски через пару лет выть на луну и пить горькую. И то не самый худой гарнизон.

— Гена, а что ты думаешь про Польшу? — спрашиваю у своего верного телохранителя, прекрасно проведшего время в компании солдат снаружи. Его здесь уже знают не хуже меня или Лизы. И угостит при случае, причем спиртным из моих запасов, и байки травит про чужедальние края занимательные.

— А ничего не думаю: где Польша — а где я, — ответил он очень логично.

— Но ты же казак, должен ляхов ненавидеть…

— Никому я ничего не должен. Еще скажи — с басурманами за веру биться. Я сам слегка мусульманин. Был, — добавил, подумав. — Настоящий казак птица вольная. Допрежь на Дону и Яике и жениться запрещалось, дабы не привязывались к семье. Девку татарскую поймаешь, попользуешься, а как снег сошел — в реку ее.

— Вот так прямо. И за борт ее бросает в надлежащую волну…

— Чего?

Мы залезли в карету и поехали. Настроение бодрое, почему не развлечься. Исполнил почти целиком про Стеньку Разина. На этот раз без шуток, правильно: «в набежавшую волну». Все равно юмор с первого раза не дошел. Объяснять анекдот смысла нет. Кто не понял, тому глупо разжевывать.

А «почти» потому, что после бросания в волну еще нечто присутствовало. Или припев, или куплет. Наверное, с таким же успехом мог потерять и в середине. Я ее специально на манер Пушкина не разучивал. Так, привязалась. Почему-то по пьяному делу у бабушки во дворе обожали исполнять. Еще про камыш, который гнулся.

Она хоть и проживала в папашином особняке, однако прописку сохранила, и как бы та квартира мне в наследство не осталась. Случалось, заезжали проведать сохранность.

— Слышал я эту байку, — сказал Гена, — в народе ходит, как и про клады его заговоренные. — И хитро посмотрел.

Я переспрашивать не стал. Знаю я эти древние страшилки. Типа пока столько не замочишь, сколько прятавший, золото не откроется. Какие там сокровища, когда за сотни лет ничего толкового не обнаружили. Парень был простой: награбил, выпил, роздал — и на плаху. Кстати, его в Москве под следствием пытали. Будь чего — выдал бы. Ох, не верю я в закрытые рты при умелом палаче. Молчат, когда срок оттянуть надо. Дать спастись кому. А чисто запираться, проиграв, в чем смысл? На волю не выйдешь. Было бы что — отдал бы под раскаленным железом.

— А песню нет, — добавил после паузы разочарованно. — Не народная. Опять, что ль, выдумал? Ты того… не кажи другим. Опасно.

— Чего?

— Ну это… анафеме его предали, а здесь вроде как похвала звучит. Церковь поминает, а ты стихи творишь. Крикнет кто «слово и дело» — не отбрешешься.

— Пожалуй, ты прав, — согласился я после легкого обалдения от глубоко смотрящего вглубь Гены. Никак от него столь правильного анализа ситуации не ожидал. Одно слово — местный. А я опять носом в грязь. Договорюсь однажды без оглядки — донесут. — Не стану другим.

— А мне понравилось.

— Ну спасибо! — Еще немного — и попросит слова списать.

Хотя чего это я. Гена читать не умеет. Ни на одном известном ему языке. И учиться не желает. Ему без надобности, стар уже. Как с бабами — заставлять посредством битья по кошельку не выйдет. Он у меня без жалованья живет. То есть когда чего нужно, запросто попросит, а в целом что дам, то и ладно. Я типа брательник, и ничего зазорного не имеется за мой счет жить всласть. А когда понадобится, он за меня горой и всей душой.

Ну, как-то так. Совсем другая психология. Не удивлюсь, коли однажды все надоест, встанет и, ни слова не говоря, уйдет опять в неизвестность. Потому и стараюсь отправлять с поручениями куда подальше, когда нужно съездить в Москву, например. Самому неудобно, а ему хорошо — отвлечется и развеется от сидения.

— Ты давай, вертайся к бабам. Делись сказками.

— Зря смеешься. И посейчас казачки в церквях ставят свечки в память о бабке Гугнихе. Первый атаман — ее муж, воспротивившийся бессмысленному смертоубийству. Люди такого зря делать не станут. Сохранилось от прежнего.

А может, и правда, лениво подумал. Жили те казаки на краю обжитых территорий, без власти и законов. Существовали набегами, постоянного дома не имели, чтобы выследить труднее. Со всех сторон враги, и у каждого обида. Где скот угнали, кого обчистили или убили. Украдут при удачном налете бабу, попользуются, а оставлять одну, пока вновь грабить отправился, боязно. Сбежит к родичам и лежку секретную выдаст.

Вот и выдумали правило. Вроде как не от страха, а от идейности. Ну а как число казаков увеличилось до поселков, что уже пожечь непросто и добро кто-то стеречь нужен в отсутствие хозяина, — тут и поломали старые правила. Причем не удивлюсь, ежели разругались вдрызг ревнители старых обычаев с новым поколением. Как бы не до рубки насмерть.

— Не за слова красивые казаки воюют, а за добычу, — провозгласил Гена между тем. — Послушать стариков — так чего не вытворяли раньше. Помимо походов на Каспий и Черное море, купцов щипали на Волге. А в Смуту и вовсе до Москвы и дальше ходили, разоряя земли православные.

— Ну это когда было…

— Да все когда-то было. И Хмель, и Булавин с Разиным, и разорение Батурина. Я вот никогда не забуду, как к нам на Яик царский указ пришел о выдаче беглых и возврате на прежнее жительство. Мы бунтовали всерьез, да мало казаков в тех местах. Не сдюжили.

То есть, подумалось трезво, он запросто мог царских воевод с солдатами мочить пачками.

— И давно?

— Да лет тому не меньше десятка станет. Многих тогда казнили, выборность атаманов запретили. А мы с друзьями утекли в Поволжье. Там места богатые да заселенные. Долго не протянули. Вольному человеку тесно под присмотром ходить. К башкирам подались.

— И не побоялись?

— Чего?

— Ну что прикончат.

— Люди везде люди. Надо уметь с ними договариваться. Жить по обычаям и не лезть куда не звали. Тем более что война шла не первый год. Умелые бойцы всем по сердцу. А что чужаки — так оно и лучше. Не придется ответ держать перед родственниками, сгинь в степи.

— В Сибири война? — Нет, я чего-то не догоняю. Там сплошная тайга.

— Да по всей степи. Джунгары…

А это еще кто?

— …ударили по казахским жузам.

А, так то южнее. Какая же Сибирь. Или это потом разделение пошло, а в наши годы все восточнее Урала — Сибирь?

— Сбили их орды с привычных мест, и пошли они искать новые пастбища. Иначе ведь смерть. Степняк жив, пока у него скот имеется. Он с него кормится и все нужное получает. А без пастбищ он никто. Смертник. Думаешь, почему у них городов не бывает? Да все в округе моментально животные съедят и затопчут. А дальше падеж начнется. Есть роды даже, сеющие рожь, но они там не задерживаются. Овцы и лошади важнее. Возвращаются через срок и собирают оставшееся зерно. А чтобы постоянно на одном месте — такого не бывает. Потому и степь огромна, а все знают границы чужой территории. Ничейного там не случается. А джунгары их погнали прочь. И что делать?

— Что?

— Одни казахские роды на Ишим и Тобол направились, напав на башкир, другие перешли реку Эмбу и сцепились с калмыками. А те вроде как под рукой царской.

— Так ведь в году… — я напрягся, вспоминая. — Да, в одна тысяча семьсот тридцатом казахи просили принять их в русское подданство.

— Потому и умоляли на коленях, — гордо заявил Гена, — что война не заканчивалась. Сзади их джунгары подпирают, спереди — мы на каждый налет отвечали двумя. И мало того, резали всласть, и вконец их племя в голод загнали. Думаешь, баранта лучше убийства?

— А это что?

— Да тот же угон скота, — ответил он после паузы. Похоже, с трудом поверил в незнание. Каждый приличный удалец такие вещи с детства обязан впитывать. — Когда за обиду мстят, но бескровно. Даже оружие иной раз не берут. Но тут счеты водят не между отдельными людьми и не со случайно попавшейся семьей. Между родами. Нередко идут на нее не скрываясь — открыто. Тем больше чести в захвате чужого имущества и угоне скота.

— Ну а потом, естественно, ограбленный отправляется на ответную баранту, и процесс становится бесконечным.

— Так и есть. В степи обиды помнят поколениями.

И дешевле всех сразу убить, подумалось, чем разводить в стороны, становясь между ними. Озвучивать не стал. Неизвестно, не обидится ли на такое пренебрежение к старинным обычаям и традициям. Ишь, как раздухарился, аж руками принялся махать.

— У нашего Ибрагима, часом, к русским счет не накопился?

— У любого азиата незазорным считается обмануть, — сказал Гена после запинки. — Обвести вокруг пальца чужака. Но открыто нарушить слово непозволительно — потеряет лицо. А это чревато неприятными последствиями. Он не обманет, пока рассчитываешься честно.

— Ну и ладно. Просто скажи мне, как человек бывалый, тех людей изучивший на практике и все насквозь повидавший, как Сибирь под Россию нагнуть? Они же так и станут поколениями драться, невзирая на подданство. И побежденные станут жаловаться, а победившие находить тысячу оправданий. А через пару лет случится обратное, и жаловаться станут другие, изображая удивление. С чего это на них чужой род-племя налетел?

— Ведь издавна так делают, — ответил Гена, показательно удивляясь. — На границе со степью, в важном месте у реки или у традиционной кочевки ставят острог-крепость. Сразу народ оказывается отрезанным русскими заставами. И куда им деваться? В любой момент путь перекрыть запросто. Так и движутся русские с давних пор, ставя городки и на них опираясь.

— Засечная черта?

— Раньше под Тулой была. А теперь где? Когда-нибудь доползем до Крыма и возьмем их за глотку, затыкая окончательно дорогу. Потому и существуют, что не одни татары. Много разных орд служат Гиреям, и самые подлые — ногайцы.

Ну, это уже личное отношение. По мне, и остальных под нож при первой оказии. Благодатные просторы, чернозем, будущая житница страны и хлеб на экспорт. А пропадает все бессмысленно под копытами. Даже на Кубани кочевники. Разрезать степь укрепленными заставами и избавиться навечно от набегов с потерей населения, уведенного в рабство. Жена султана из «Великолепного века» то ли украинка, то ли полячка была. Ну, ей повезло. А скольким нет?

К черту всяких болгар и сербов. На юг двигаться надо и за Урал. Там основное богатство будущего. От донецкого угля, криворожского железа — до Магнитки и золота. А оные крепости станут охранять русское население от ужаса степного нападения и внушать страх кочевникам. Деньги? Ну, придется потратить. А как иначе. Поднимать огромную территорию дешево не обойдется. Но я видел результат! Это возможно и без потемкинских деревень!


Глава 11 СЕЛЬСКИЕ КАНИКУЛЫ | Врата учености | Глава 13 ПРИГОВОР ПО СПОРУ