home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

ПОЛЯ СРАЖЕНИЙ

— Опять скот гонят, — определенно с завистливой ноткой в голосе произнес штабс-капитан Яков Брант.

Фельдмаршал сдержал слово и все представленные к повышению получили новый чин. Включая меня. Не то чтобы сильно по данному поводу волновался, но людям приятно, да и жалованье выше.

Кстати, в очередной раз убедился, насколько данный мир альтернативен по отношению к моему родному. Не требуется быть знатоком истории, чтобы знать о существовании в России чисто военного креста Святого Георгия. Ну того самого, поражающего змея, с герба Москвы. Самая почетная боевая награда дореволюционной России, вручаемая только за личные заслуги на поле брани. А нету!

Ордена Святого апостола Андрея Первозванного, Святой Екатерины, Святого Александра Невского. И все! Большой сюрприз: специально для военных ничего нет. Для нижних чинов тоже не имеется. А ведь вручали! Еще лаялись по этому поводу в Интернете, кто имел право и носили ли в советское время.

— Вот и пригодятся хорошие отношения Михаила Васильевича с этим… как его…

Это уж брюзгливо подал голос Лебедев. Наше малое совещание а-ля военный совет командования полка о дальнейших действиях на глазах превращается в критику старшего офицера. Прямо командир батальона ничего не скажет спроста по давнему не всегда приятному опыту военной службы, придавшей мудрости и битости, однако тонко намекает, что лишнее панибратство с иррегулярами без внимания не останется. Не помнит он имя, как же.

— Галдан-Норма его кличут, — преувеличенно вежливо сообщаю.

— О чем с ним вообще говорить кроме овец и лошадей, но вы ведь не очень разбираетесь в породах?

— Зато от знакомства у нас всегда свежее мясо.

— Причем совершенно бесплатно, — радостно подтверждает Лебедев.

— Все равно им девать некуда столько, — в недоумении говорит Брант.

Кажется, до него не дошел тонкий посыл с толстым намеком. Ежели правильно оформить, можно неплохо положить в карман. Мясо было? Да! Любой подтвердит. А кто платил и сколько — дело темное. То есть из полковых сумм, и неграмотный калмык мне запросто подмахнет любую ведомость.

Так, да не так. И Галдан-Норма совсем не дурак, и подарки среди азиатов просто так не раздают. Положено ответные вручать и желательно по размерам больше полученного. Иначе становишься в положение обязанного, а то и ниже рангом. Наука общения с восточным человеком, не важно кочевым или оседлым, дело хитрое и без привычки сложное.

— Можно подумать, казаки ведут себя иначе или был запрет на отбирание имущества у замечательных местных жителей, — бурчу без особой радости. — Мы уничтожаем все, будто возвращаться не собираемся.

На Арабатскую крепость, первоначальную цель, имел удовольствие полюбоваться собственными глазами. Сложный периметр, включающий пять бастионов, предполагал возможности долговременной осады и активных вылазок. Узнав, что русские не собираются биться лбом о Перекоп, крымский хан со своим войском подошел к Арабату. И тут Ласси, доказав, что он не лаптем щи хлебает, совершил хитрый финт.

В очередной раз обманув ожидание противника у устья реки Салгир, снова навели мост и переправились на полуостров без малейшего противодействия. Для начала отправили иррегуляров по округе жечь жилье и захватывать скот у местного татарского населения. Не то чтобы мне особо тех было жалко, но сейчас требовалось не задерживаясь идти вперед, пока известия не дошли до основного вражеского войска. А мы снова теряли скорость и инициативу, размениваясь на охрану обоза и ловлю баранов.

— Господин полковник, — браво отдает честь подъехавший вестовой из штаба. Фамилию не помню, лицо знакомое. А что полковником, не подполковником назвал, так нормально. В армии, кроме официальных мероприятий, всегда пропускают «под», как бы в звании тебя повышая. Подпоручиков тоже касается. — Вас вызывают к командующему.

Неужели пришло время?

— Ну вот ты и получил давно мечтаемое, — без особого счастья высказался теперь бригадир Фридрих Ломан, предварительно облегчив душу содержательным матом. — Противник к твоим услугам.

Будучи назначен фельдмаршалом начальником авангарда и с разрешением действовать сообразно обстоятельствам, он был отправлен к городу Карасубазару. Имел под рукой три полка — Апшеронский, Воронежский, Низовский, дополнительно два драгунских и чуть больше трех тысяч калмыков.

Пришел нам навстречу лично крымский хан со всей армией или это исключительно часть его своры, с первого взгляда не определить. Зато, без всяких сомнений, численность врага раза в три превышает нашу. А скорее еще больше. Преимущество по кавалерии просто подавляющее. Ставить на фланги драгун — отдавать их на убой. Артиллерия у татар тоже имелась, и достаточно многочисленная. В подзорную трубу я рассмотрел двадцать пять пушек, против наших двенадцати.

Стоять — почти гарантированная гибель. Это понимали все присутствующие на совещании офицеры. На жаре и под огнем долго не продержимся. Отходить? Шанс есть, но дорогу преградят тысячи татар, а солдаты растеряют весь боевой запал. Выходит, и выбора особого не имеется. Остается идти вперед. Ставка на решительность и обученность. Мы же не зря старались всю осень и зиму с весной, тренируя людей и проводя совместные маневры. Только выучка солдат и офицеров способна привести к победе при такой разности в численности войск.

Все давно обговорено неоднократно, и разве для проформы Ломан раздает последние указания, уточняя диспозицию.

Время слов закончилось. Пришел срок доказывать делом теоретические выкладки, и лучше не замечать противного ощущения в желудке. Нет, то не страх. Уже стоял под пулями и дрался на войне. Но мне теперь отправляться в первую линию и вести пехотные полки в атаку. Во второй линии пойдут драгуны как менее стойкие. Затем батальон гренадеров в качестве последнего резерва. Два каре, по две роты в каждом, выдвинулись на флангах уступами, готовые принять на себя удар вражеской кавалерии.

Калмыки прикрывают фланги, и у них свои командиры. Остается надеяться, что в опасный момент не бросят все и не утекут, спасаясь.

— С Богом, Михаил Васильевич! — с чувством сказал Ломан.

Я отошел к жеребцу, которого держал под уздцы неизменный Гена, и поднялся в седло. Красоваться с широкими жестами некогда, да и не в моем характере. Просто сейчас необходимо, чтобы командира видели как можно больше людей.

— Пришел день, ради которого мы служим! Впереди враг, и мы его порвем! Как гнилую тряпку на куски! Полк! — заорал я, надсаживая глотку. — Слушай мою команду!

— Полк!.. — подхватывают офицеры рядом, по цепочке идет по батальонам.

— На руку!..

По фронту между солдатами было меньше шага, и каждый должен был касаться локтями соседей справа и слева. Сотни штыков опустились вниз, превращая ровные квадраты батальонов в ощетинившегося иголками дикобраза. Попробуй сунься!

Соскочил с коня, протянув повод Гене, и жестом приказал ему — уводи назад. Крестнику не понравилось, но он подчинился. Останемся живы, непременно выскажет негодование. Раз драка, он обязан находиться рядом со мной. Такое поведение правильно в его понимании.

— Бить атаку!

Громыхнули барабаны, и пехота тронулась с места. В движении нескольких подразделений одновременно крайне важна слаженность и координация. Барабанщики очень хорошо знали свое дело и без часов отбивали особый строевой ритм: семьдесят шесть шагов в минуту. Конечно, под огнем хочется двигаться быстрее, чтобы избежать потерь. Невысокая скорость помогала сохранить силы для схватки и позволяла держать равнение при ходьбе по пересеченной местности. Если бы солдаты попытались маршировать как на параде (сто двадцать шагов в минуту), стройные шеренги сбились бы в бесформенную толпу.

Прямо на виду разворачивались густые массы конницы, норовя зайти слева. Справа движению мешали глубокие овраги, и татары, в отличие от нас, оказались в курсе заранее. Не стали ломать ноги лошадям, атакуя. Калмыки отходят в глубину строя, открывая линию огня.

Сзади ударили пушки. Барон Розен очень приличный артиллерист, хотя «по-рюски» изъясняется отвратительно. Собранные в единый кулак орудия должны сдержать всадников. Хорошо обученная команда умудряется стрелять до трех раз в минуту, то есть быстрее мушкетера. А сейчас они еще и палят моими снарядами, набитыми свинцовыми пулями.

На тренировках частенько половина не взрывалась. Сейчас не лучше. Прекрасно видно, как парочка упала бессильно на землю. Зато взорвавшиеся недурно врезали по несущейся толпе. Десятки людей и лошадей валятся на землю, сбивая запал оставшихся и пробивая бреши в конной лаве. Вступили в бой крайние батальоны, привечая татар пулями. Обычно первая шеренга вставала на колено, а третья открывала огонь в промежутки между солдатами второй шеренги. Меня такое категорически не устраивало. Удобно при развороте в линию и не дает каре полностью раскрыть свои возможности.

Теперь, после нескольких проб, в каждом взводе целились и стреляли два солдата крайнего правого ряда, за ними солдаты второго и третьего рядов, после чего вступала в дело следующая пара. В секунду батальон давал до двадцати выстрелов, притом перерыва в стрельбе не происходило. В ушах затем здорово звенит — это да.

Еще залп орудий, третий, приятно проредил кавалеристов, уложив новые десятки. Татары, не выдержав, отворачивают. Первый, самый опасный удар отбит, и не помогло «Аль-ля иллаха иль-ла Аллах». В смысле нет бога, кроме Аллаха. Свинец оказался тяжелее слов молитвы. Солдаты впервые реально убедились в действенности тренировок и подбодрились.

На поле осталось довольно много человеческих и конских тел. Пересчитывать некогда. Мы продолжаем идти ровным шагом. В эту минуту от меня ничего не зависит и рассылать указания поздно. Но мы не зря устраивали маневры всю зиму. Каждый в курсе своего места. Сейчас пушки возьмут на передки и быстро переместятся вперед, не позволяя остаться без прикрытия. Картечь в упор замечательно, но нам нужно держать всадников на расстоянии, а не проявлять героизм.

Опять, перекрывая барабанный бой, гремят орудия, кидая снаряды через головы наступающих солдат. Наступил самый неприятный момент. Прицельно можно стрельнуть на семьсот — тысячу двести метров, в зависимости от калибра, погоды и прочих условий. Мишень на таком расстоянии должна быть не меньше взводной колонны, иначе и пробовать не стоит.

Особых премудростей в ведении огня с вычислениями и даже прицелами пока не изобрели. Офицер показывает чаще всего пальцем направление стрельбы. Однако когда десятки орудий палят в одну точку, даже при огромном рассеивании, потери неминуемы. А мы сейчас представляем собой великолепную мишень. В данный момент полки крайне нуждаются в поддержке собственной артиллерии, мешающей вражеской.

Турецкое ядро, упав впереди, подскочило и угодило прямо в строй. Закричали раненые и покалеченные люди. Такие рикошеты опаснее всего. Строй продолжает двигаться под монотонный барабанный бой, задающий ритм. Через головы летят наши ядра по вражеским позициям. Опять гремит артиллерия противника, осыпая ровные шеренги наступающих ядрами и прячась за пороховым дымом. Командир роты рядом внезапно превращается в кусок разорванного мяса. Ядро угодило прямо в него, зацепив еще пару человек. Шеренга моментально смыкается, оставляя за собой выбитых.

Равнодушно продолжаю идти, даже не подумав обернуться. Ничем им уже не поможешь. В голове подозрительно медленно ворочается мысль, что теперь придется назначить командиром в роту Ваську Долгорукова. Все их семейство угодило в опалу еще во времена моих занятий оспопрививанием. Перед штурмом Перекопа в мае 1736 года от имени Миниха войска были извещены о том, что первый солдат, поднявшийся на вал, будет произведен в офицеры. Таким солдатом и оказался юный Василий Долгоруков. После взятия крепости ему присвоили звание прапорщика. Миних, когда узнал, что новоиспеченный прапорщик представитель опального рода, отказался отменять свой приказ.

Зато он спихнул самого парня в другую армию, а Ласси избавился, подкинув того мне. Теперь ему карьерный рост обеспечен. Должность освободилась. А вот что про меня подумают в Петербурге, начни я отмечать в донесениях члена опального семейства, очень интересный вопрос. Это фельдмаршалы могут позволить себе красиво поступать. Я и так не на лучшем счету у государыни.

— Гусев! — говорю сухим ртом. Если и ошибся с расстоянием, не сильно. Не в первый раз.

Тот торопливо покачал сигнальным шестом. Со ста шагов барабаны ускоряют темп вдвое, с двадцати пяти бежим, набирая силу и инерцию для удара. Усатые перекошенные физиономии янычар уже различаются совершенно спокойно. Идущий справа солдат вдруг без звука падает. Пули свистят рядом, и ничего удивительного, что выбивают из рядов то одного, то другого. Не останавливаясь, подбираю одним движением выроненное ружье и продолжаю топать вперед под ускоряющийся ритм ударов.

— На руку! — кричу, автоматически выполняя требуемое движение и слыша повторение приказа по цепочке дальше. — Вперед!

Никто не кричит «За веру и отечество!». Даже «ура!» признать в этом реве сложно. Но в одном порыве полки рвутся в бой.

— Коли! — кричу в последнее мгновение, отбивая в сторону летящий в лицо клинок и втыкая в человеческое тело штык.

Рванул на себя, освобождая, ударил кого-то прикладом в голову, дробя дерево в щепки. Автоматически бросил поломанное оружие. Все-таки надо соразмерять силы и не махать во всю дурь. Выстрелил прямо в лицо еще одному турку из пистолета, добавив огромную дополнительную дыру во лбу, и с некоторым недоумением уставился на пустоту перед собой. Никто не пытается меня проткнуть, враги полностью отсутствуют в пределах видимости. Кругом одни знакомые мундиры. В руке шпага, разряженный пистолет исчез. Наверное, бросил сразу. Ничего не помню…

— Бегут! — кричит прапорщик Гусев азартно, будто я глухой. — Мы их порвали!

Опять я ляпнул из старого лексикона, а теперь пойдет в народ.

— Виктория!

Все? Оглядывая окрестности, прикидываю. Вроде все. Калмыки рубят бегущих, преследуют остатки вражеской армии. Мне там делать нечего. А что я должен? Так… Собрать солдат. Проверить потери, раненых к врачам, посчитать трофеи, выяснить, кто отличился из низших чинов. Медаль не в моей власти, но поощрения бывают разные.

К моменту появления начальства в виде Ломана, заглянувшего к Вельяминову из Низовского полка и своим апшеронцам, уже был готов к докладу. Тот откровенно расплылся, довольный. Тридцать восемь убитых в трех полках первой линии, сто восемьдесят два раненых, из которых три десятка тяжело, остальные могут находиться в строю. Считай, всухую сделали янычар! А пугали, пугали — лучшие войска…

— Где твой писака?

В армии как в деревне. Все обо всех всё знают.

— Давай его сюда, буду диктовать донесение фельдмаршалу.

— Гусев!

— Так точно! — Прапорщик никуда не уходил, рядом.

— Пиши!

— Решительная атака проведена блестяще, — после положенного обращения принялся диктовать бригадир сообщение. — Басурмане, — в устах явно не русского происхождения человека, пусть и родившегося в России, прозвучало забавно, — перевес в людях имели пятикратный…

Я невольно замычал в изумлении, поспешно захлопнув рот. Все хорошо в меру. Ну в два-три раза их было больше, зачем же так преувеличивать. По показаниям пленных, семь тысяч янычар и татар свыше двадцати. У нас пять полков и калмыки. Где-то восемь. Все равно почетно и красиво. Тут на поле не меньше двух тысяч убитых. Да еще разбежавшиеся. Ну еще калмыки посекут и пленных соберут.

— Два орудия подбиты метким огнем нашей артиллерии, девятнадцать захвачены со многими боеприпасами. Обслуга уничтожена гренадерами Апшеронского полка…

— А где конь? — спрашиваю у наконец появившегося Геннадия. Он привел только своего.

— Погиб Дончак, — грустно сообщает. — Пуля прямо в голову прилетела. Не мучился.

— Жалко…

— …Также у подполковника Ломоносова был убит в бою конь, — продолжает диктовать Ломан, демонстрируя чудеса тонкости слуха и быстрой реакции.

И ведь не возразишь, чистая правда. Только на слух получается, несся я на верном коне и чудом спасся. Умеет составлять послания. Не захочешь — наградишь. А от меня в основном жалобы на недостатки и неполучение положенного или худое качество поступают. Разве можно возразить, когда командир о тебе заботу проявляет?

— И от себя, и от всего вверенного мне войска поздравляю вас с этой славной победой!.. Пойдет? — спрашивает уже нормальным тоном.

— Оставить от каждого полка по роте для сбережения раненых, собирания трофеев, — показываю в сторону немалого обоза, брошенного турками, одних овец с волами несколько тысяч, очень даже пригодятся на будущее, — а самим скорым маршем на Карасубазар, пока они не опомнились. Голыми руками возьмем!


Город оказался немалых размеров. В подзорную трубу видны сотни домов и удалось насчитать больше тридцати мечетей. Эти самые минареты для орущего, точнее, призывающего на молитву верующих муэдзина, — замечательные ориентиры и наблюдательные пункты. Ворота распахнуты настежь, и из них торопливо выезжают телеги и всадники. Кое-кто идет пешком, таща вещи на себе. Не особо много уходящих, скорее всего основная толпа уже удрала.

Ну, не в наших интересах просто так отпускать. Хотя добыча после сражения и неплоха, придется делиться с остальной армией. Солдат, безусловно, необходимо держать в строгости, сурово наказывать за проступки, но притом беречь с крайним попечением. Внимательно следить за здоровьем и настроением и чтобы они имели хорошее пропитание. Кроме всего прочего, изредка позволять пошарить по сундукам не в ущерб делу и лишний раз напомнив, что любой предмет им нести на себе еще долго. Не стоит брать излишне тяжелое и громоздкое.

Будто по заказу в нашу сторону, очевидно не замечая, направлялась телега, нагруженная всяческим домашним скарбом, еще не старый мужчина вел волов. Шансов удрать от казаков или даже драгун у этих людей ни малейшего. Лучше бы бросили все и попытались укрыться в степи. И наличие старинного огнеплюя в руках следующей за арбой женщины вызывало скорее смех, чем боязнь. Как бы он от возраста просто не разорвался при выстреле.

Турчанка подняла голову и отчаянно крикнула: «Москов!» Затем подняла свой карамультук и пальнула в нашу сторону. Треуголку с меня сбило, и, поднимая, я с удивлением убедился — пулей. То ли ей сильно повезло, то ли вовсе не такое и паршивое оружие. Пользы все равно оказалось ноль. Когда я, подобрав шляпу, подъехал, обнаружил все семейство, включая и двух малолетних детей, лежащим в лужах крови.

— Зачем? — хмуро спрашиваю, показывая на женщину с разрубленной головой. Уже и не разобрать, старая или молодая была, в той кровавой каше, оставшейся от лица.

Калмык ответил что-то по-своему и слез с коня. Тут все ясно без слов: надо проверить, чего там имеется в мешках.

— Женщина, взявшая оружие, — перевел Гена незамедлительно, — не может рассчитывать на снисхождение.

— А дети?

— А кому нужны мстители? — откровенно удивляется, даже не подумав уточнить у копающегося в чужом скарбе калмыка.

— Поехали, — говорю после паузы.

Крокодил Гена, убивающий по практическим соображениям и не понимающий слова «гуманизм». Сейчас странно, как я мог когда-то даже на мгновение принять его за подобного себе выходца из будущего.

Он ведь прав, точнее, оба они с калмыком правы, и все-таки не лежит душа к подобным методам. Все старая отрыжка из политкорректных времен дает о себе знать. Гражданских не трогать, детей тем более. От воспитания так просто не избавиться. Ко многому привык, но детские смерти по-прежнему неприятны. Да и приказ перебить пленных, потому что мешают, тоже вызывает негодование. Слава богу, не у Тамерлана в войске служу и массовых гекатомб не устраивают.

Город был практически пуст. Большая часть населения удрала, о сопротивлении речь изначально не шла. Немногие оставшиеся или не успевшие сделать ноги забились по щелям и молились своим богам. Среди жителей помимо мусульман имелись армяне, греки, евреи. Вряд ли им помогло обращение к всемогущим. Солдаты деловито переворачивали весь город, мало интересуясь принадлежностью к религиозной конфессии. Они собирали продовольствие для всех и ценности лично для себя.

Я устроился в доме богатого человека, судя по обстановке и наличию колодца во дворе. С водой в здешних местах плохо, ее качают нередко при помощи огромных колес, приводимых в движение животными. Волы ходят по кругу, вращая ось в два обхвата, добывая живительную влагу из неведомых глубин. Колодец в личном пользовании говорит о высоком статусе владельца.

— Нет в доме зерна или муки, — с огорчением доложил повар, не успел я появиться на пороге.

— А что есть?

— Сарацинское пшено.

Это в смысле рис. Ну и ладно. Не одну кашу хрумкать бесконечно. Разнообразие тоже неплохо, а рис вроде высококалорийный продукт. Азиаты с успехом заменяют им рожь и пшеницу.

— Вот и сделай для всех плов с бараниной. Надеюсь, свежее мясо у нас имеется? Справишься барана завалить?

— Обижаешь, полковник, — отвечает спокойно. — Не труднее турка.

Верю, что при необходимости горло перережет и в боях участвовал. Повару хорошо за сорок, в роте пользуется авторитетом, и кровушки за его спиной, полагаю, с небольшое озеро.

— Будет сделано, — кивает. — Неси мешок и ягненка давай! — кричит, уже отойдя в сторону.

Порядок. Про рецепт не спрашивает, сам в курсе, а то я бы не сумел нормально объяснить. Голодными точно не останемся.

Заваливаюсь в комнату с росписями в виде орнаментов на стенах и кушеткой. Падаю на нее, с удовольствием вытягивая ноги. В углу что-то шевельнулось.

— А это еще кто? — садясь и автоматически берясь за рукоять шпаги, спрашиваю.

— Это подарок, — отвечает ничуть не удивленный Крокодил Гена. — Галдан-Норма прислал в знак уважения.

— Он совсем уже…

— А что не так? Хорошая девка. — И командует по-татарски, отчего та, которая сидит на корточках, низко опустив голову — дикая поза, — поднимается.

Достаточно симпатичная, с заметной грудью и одета в нечто полупрозрачное сверху и в шелковые шальвары. Только заплаканное личико совсем детское. Подросток, лет пятнадцати. Грудь — ерунда. На юге они быстрее развиваются.

— Нельзя отказываться от подарка. Обида большая.

— И что с ней прикажешь делать?

— А чего хочешь, — хладнокровно отвечает. — Можешь зарезать или солдатам отдать.

А ведь она понимает, глядя, как расширились в ужасе ее глаза, соображаю. И сказано наплевательски отнюдь не для красного словца. Рабыня. Что захочу, то и сделаю. Хоть ямы копать пошлю, хоть Гусеву подарю в вечное пользование. Или пороть стану до смерти, если проснутся садистские замашки. И никто не возмутится и не притянет к ответу. Мое имущество. Говорящее орудие. Страшное все-таки дело — рабство.

— Ладно, принеси чего-нибудь поесть и выпить, — снова откидываясь на кушетке, прошу. Устал я всерьез. Дальние маршировки все силы вытянули, и задница от седла болит. А ведь привилегированный кадр и не стучу подошвами постоянно. Нужен отдых полку, хотя бы сутки. Ну это мы получим, пока остальная армия подойдет.

— Зовут тебя как? — спрашиваю девушку, когда Гена через полчаса приволок парочку блюд с овощами, свежеподжаренным мясом и кувшин с вином. Глянул на меня и вышел. Не знаю, может, пора в него камнем кинуть, а то больно умный стал.

Молчание. Сидит съежившись.

— Ты понимаешь, я видел. Не заставляй сердиться. Как тебя? Михремах, Фатима, Джамиля, Гюльчатай…

— Лейла, — сказала она еле слышно.

Наливаю себе в кружку, пробую. А неплохое вино. Давно такого не пил.

— Есть хочешь?

— Да, — неуверенно прозвучало после паузы.

— Иди сюда.

Ели мы прямо с блюд, пили из одной кружки за неимением второй. Причем каждый раз приходилось самому наливать и показывать на очередной кусок, разрешая. Ела она жадно, практически не глотая, но сама трогать боялась. И ее знание русского я переоценил. Одни простейшие слова и выражения использует. Уровень ребенка.

— Ну все, — говорю, обнаружив полное отсутствие продуктов. — Закончили. Я спать буду, а ты иди. — И показал на дверь для доходчивости, принимаясь стягивать сапог, не нагибаясь. Одной ногой упираешься в другую…

Через секунду она уже стояла на коленях и, старательно пыхтя, стаскивала с меня обувку. Нельзя сказать, что неудобство. Как раз напротив. Даже в бытность мою в Петербурге не пользовался подобными услугами.

— Господин, — сказала она жалобным голосом, избавив меня от сапог.

— Да?

— Можо я тута?

— Чего?

— Здеся.

— Остаться хочешь?

— Да-да!

— А ночью сделаешь секир-башка, как Юдифь Олоферну.

— Нет, нет, я хороший! — говорит со слезой и прижимается к коленям.

Боится выйти, дошло до меня с заметным опозданием. Снаружи недолго и нарваться на победителей. Ребята еще и выпивши наверняка, не у одного меня на столе вино, лучше не попадаться им на дороге.

— Меня услужить, — восклицает и лезет снимать с меня штаны.

А я ведь не железный и последний раз имел дело с украинской вдовушкой весной. Когда женские ручки шуруют в определенном направлении, а под ладони при попытке отодвинуть невольно попадает упругая девичья плоть, реакция организма проявляется без промедления.

От завязочек на шальварах она избавилась сама, да и плакать прекратила моментально, стоило слегка ее приласкать. Дальше уже пошло само собой, совесть, где-то на периферии сознания возмущающаяся использованием положения, поспешно удалилась, а Лейла принялась действовать с такой страстью и умелостью, что насчет девственности сомнений не появилось. Если и была, давно испарилась. Обучали ее, что ли, специально, но умеет сделать приятно, чертовка!


Глава 11 КРЫМСКИЙ ПОХОД И КАЛМЫКИ | Построить будущее | Глава 13 ОСВОБОЖДЕНИЕ КУБАНИ