home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 8

Шинон, Анжу, апрель 1127 года


Жоффруа, сын Фулька, графа Анжуйского, гладил мягкие пестрые перья молодого сапсана, который сидел у него на руке, защищенной перчаткой.

– Сир, вы звали меня? – беззаботно проговорил он.

Голос у него стал меняться еще год назад, и теперь Жоффруа бравировал новообретенным баском. Однако в напряженные моменты его голос мог еще заскрипеть, как треснувший мельничный камень. Сейчас Жоффруа хотелось заниматься птицей, обучать ее охоте, но он знал, что нельзя ослушаться отца.

Тот стоял перед очагом и смотрел на огонь. При появлении сына он обернулся. Его рыжие волосы посеребрились на висках, в бороде тоже блестела седина, тем не менее это был крепкий мужчина в расцвете сил.

– Я получил известие.

Граф Анжуйский указал на соколиный насест возле окна, и Жоффруа пошел туда, чтобы усадить сапсана. Сначала птица забеспокоилась, забила крыльями, и этот звук заполнил паузу, пока отец и сын молчали. Юноша ласково погладил сапсана, утихомиривая его, и в это время сам тоже постарался успокоиться. Он знал, что это за известие. Достав из поясной сумки кусочек оленины, Жоффруа скормил его птице.

– Вы примете предложение короля Болдуина жениться на принцессе Мелисенде?

Его отец сцепил руки за спиной.

– Приму, если смогу оставить Анжу в надежных руках.

Жоффруа перешел к поставцу, чтобы налить себе кубок вина, а потом расправил плечи, выставил вперед ногу, то есть принял позу, как ему казалось, наиболее подобающую мужчине.

Отец смерил его недовольным взглядом:

– Не одежда и не поза делают мальчика мужчиной, а его слова и поступки. Мне нужно знать, что в мое отсутствие ты сможешь править Анжу как взрослый.

Досаду Жоффруа умерила мысль о том, что он получит власть, станет графом. Он еще сильнее выпрямился и вскинул подбородок, на котором пробивалась жидкая рыжая бородка.

– Я взрослый мужчина, – гордо заявил он.

– В словах и поступках, сын мой?

– Да, сир. Можете доверять мне.

Мрачное выражение не покинуло лица графа. Он отошел от огня и начал ходить по комнате тяжелыми, решительными шагами.

– Я рад это слышать, потому что у меня есть для тебя задача, помимо управления Анжу.

Он задержался у насеста, где птица чистила клювом перышки, а потом приблизился к сыну и развернул его к окну, чтобы рассмотреть черты его лица на свету. Волосы юноши горели жарче золота, переливались здоровым блеском, подобно оперению сапсана. У Жоффруа были синие, как море, глаза с зелеными искрами в глубине, и Фульк видел в них ум, а еще самолюбие и огонь. Жоффруа был по-мальчишески гибок; кожа его сияла чистотой, не запятнанная подростковыми прыщами, что зачастую омрачают процесс взросления. Таким сыном можно гордиться, а сможет ли он достойно нести бремя правления, покажет время.

– Справишься ли ты с этой задачей, вот что меня волнует… – Фульк отступил на шаг, но продолжал изучать сына. – У короля Англии есть для тебя предложение.

– Что за предложение? – Жоффруа насторожился и пригубил кубок.

– Он предлагает тебе брак с бывшей императрицей и будущей королевой, а еще возможность стать отцом следующего короля Англии, герцога Нормандии и графа Анжу.

Жоффруа онемел. Он с трудом постигал смысл сказанных отцом слов – мелкими осколками они царапали поверхность его сознания, прежде чем проникнуть внутрь.

– Вот так, – продолжал граф. – Теперь ты понимаешь, почему я спросил, мужчина ли ты? Такое дело под силу только мужчинам.

У Жоффруа свело живот. Он подумал, что его сейчас стошнит, и снова взялся за кубок. Заставил себя сделать несколько глотков, подавляя рвотный рефлекс. Потом отошел от отца к сапсану на жердочке и погладил перышки, шелковистые, как груди деревенских девушек.

– Она же старуха, – выдавил он. – И была замужем за стариком. – Его ноздри наполнились воображаемым запахом старости – кислой, затхлой вонью могил и склепов.

– Ее муж был моложе меня, когда умер, – прорычал его отец. – Или, по-твоему, я стар?

Жоффруа покраснел и растерянно оглянулся:

– Нет, сир.

– Когда ты станешь взрослым, она все еще будет достаточно молодой женщиной.

– Но ею уже пользовались, – пробормотал Жоффруа. Ему было дурно при мысли о подобной жене, и кислый запах по-прежнему стоял у него в носу. – Она не девица.

– Тем лучше. Знает, чего ожидать. Генрих Английский хочет обезопасить свои границы, породнившись с нами, но еще ему нужен молодой жеребец в постели его дочери. Пусть она старше тебя; значит, время на твоей стороне. К тому же всегда можно найти других женщин. Матильда понесла от императора, то есть она не бесплодна, хотя младенец скончался. Виной тому слабое семя ее мужа, но в твою силу верим и я, и король Англии.

Жоффруа ничего не сказал. Его переполняло разочарование. Даже если брак с женщиной столь высокого ранга – это престиж, молодой человек не мог смириться с мыслью о том, что его невеста не девственница и не робкая юная красавица.

Подавленный, он прислонился к стене возле окна. Четырнадцать ему исполнится только в августе, но первая женщина была у него еще в прошлом году во время сбора урожая. Это случилось на сеновале, под огромной желтой луной, и с тех пор он много раз повторял тот опыт. Жоффруа открыл для себя бесконечное наслаждение в плотских утехах и уже считал себя в них знатоком. Отец и половины не знал о его похождениях. Юноша поджал губы и задумался.

Может, если он будет усерден с этой женой и сделает ей много детей, то рано или поздно она умрет, и тогда он возьмет себе новую жену, по своему вкусу. И конечно, никто не помешает ему иметь любовниц, пока старая жена будет жива.

– А я буду королем, как вы? – повернулся он к отцу с вопросом.

– Пока Генрих сидит на троне – нет, потому что ничего подобного он не потерпит, но никто не живет вечно. И это неслыханно, чтобы королевством правила женщина. Если твои сыновья еще будут малы, когда Генриха не станет, то все окажется в твоих руках. – Фульк назидательно поднял указательный палец. – И надеюсь, я хорошо обучил тебя политике. Никогда не позволяй сердцу или чреслам брать верх над головой. Может случиться так, что королем ты не станешь, тем не менее твои дети будут принадлежать к королевскому роду, и Нормандия также будет твоей. Думай о семье. Ты войдешь в дом правителей Англии и Нормандии. Я буду сидеть на троне Иерусалима. Дети, которые могут родиться у меня, будут твоими единокровными братьями и сестрами. Анжуйский род станет воистину могущественным.

Вот тогда Жоффруа почувствовал сладкую дрожь. Как ни противна мысль о браке со старухой, перспектива получить столько власти возбудила его. Он словно напился солнечного света. Вот будет здорово, если ему будет покорна сама императрица. Вот будет здорово, если в ее животе будет расти его ребенок.

– Итак, я повторю вопрос, – сказал отец. – Достаточно ли ты возмужал душой и телом, чтобы сделать это?

Жоффруа сверкнул глазами:

– Да, сир.

Фульк одобрительно кивнул:

– Хорошо. Тогда мы примем предложение Генриха. Я сейчас же велю писцу составить ответ.


Матильда сидела в саду Винчестерского замка и наблюдала за стайкой воробьев, которые суетились около каменной поилки для птиц. Сверкали капельки воды, ни на миг не стихало беззаботное чириканье и щебет. Она вспомнила, как гуляла с Генрихом по садам Шпайера. Шагая рука об руку, они обсуждали, где разбить клумбы, как ухаживать за деревьями, чтобы они плодоносили долгие годы. Ни он, ни она не знали тогда, что ждет их впереди.

Она вышла на свежий воздух, чтобы насладиться весенней свежестью, а заодно чтобы закончить на свету шитье и подумать. В последнее время в замке воцарилась странная атмосфера. Что-то назревает. Ее отец стал крайне раздражительным, а Аделиза обращается с ней с повышенным вниманием и заботой. Роберт всегда слишком занят делами, у него не находится ни минутки, чтобы поговорить с ней, а Бриан вообще почти не показывается на глаза. Не требовалось особого ума, чтобы догадаться о причине.

Суета у садовых ворот отвлекла Матильду от ее мыслей. Она подняла глаза и увидела там отца. Король с обычной для него властностью велел приближенным остановиться, а сам двинулся по направлению к скамейке, где сидела она. Наклонив голову, словно бык в атаке, он быстро шагал и помахивал на ходу посохом из полированного дуба. Выражение его лица было милостивым, но твердым.

Матильда выпрямилась. Ее сердце учащенно забилось.

– Да, дочь моя, это чудесный весенний день для того, чтобы выйти в сад, – сказал отец, сев рядом с ней. При виде купающихся в поилке воробьев он усмехнулся. – Как похожи они на некоторых из моих придворных.

Матильда улыбнулась:

– Я только что думала о покойном супруге и о садах, которые мы с ним планировали разбить в Шпайере. Он всегда любил это время года.

Генрих положил посох на колени:

– Теперь настало время планировать новый сад и обратить мысли к будущему. У меня для тебя есть замечательная новость, и я надеюсь, ты будешь рада, услышав, в чем она заключается.

– Кажется, я знаю, о чем пойдет речь. – Она говорила ровным тоном, желая скрыть тревогу.

– Неужели? – Король насмешливо прищурился, но взгляд его оставался жестким.

– Вы не стали бы отпускать слуг из-за пустяка.

Генрих удивленно хмыкнул:

– Ну да, вероятно, все догадывались о том, что происходит, хотя подробности известны лишь немногим. Еще будет время огласить новость, сначала я должен открыть ее той, кого она касается больше остальных. – Отец сжал ладонями руку Матильду.

– Итак, кто станет моим мужем?

Он улыбнулся и не сразу дал прямой ответ.

– У тебя будет большое состояние и великолепный дом; ты ни в чем не будешь нуждаться. К будущему супругу ты придешь осиянная славой, как и подобает королеве. Тебя будут окружать богатство и роскошь. Никто не посмеет сказать, будто я обрек дочь на прозябание.

Значит, стороны уже обо всем договорились. Вот как далеко зашло дело. У Матильды застыла кровь в жилах. И столь важную новость ей сообщают игривым тоном.

– Куда я отправлюсь? – резко спросила она. – И за кого выйду замуж? Скажите же мне!

Отец расплылся в довольной улыбке, от которой Матильду сковал ледяной ужас.

– Ты выйдешь замуж за сына того, кто вот-вот станет величайшим королем в христианском мире.

Она смотрела на него и пыталась сообразить, кого отец имеет в виду.

– Фульк Анжуйский скоро женится на принцессе Мелисенде и сядет на трон Иерусалима. Когда он отъедет в свое новое королевство, графом Анжу станет его сын Жоффруа. Это прекрасный молодой человек, и он даст тебе крепких сыновей. А еще ваш брак укрепит наши границы и заставит французов умерить аппетиты.

Зелень и цветы слились перед Матильдой в мутное пятно.

– Жоффруа Анжуйский, – повторила она, не в силах поверить своим ушам. – Вы хотите, чтобы я вышла замуж за Жоффруа Анжуйского?

Дурнота подкатила к горлу.

Улыбка исчезла из отцовских глаз, остался только холодный блеск.

– Я ожидаю от тебя послушания. Прими мое решение с благодарностью.

Она сглотнула. Как он может требовать от нее такого?

– Но он же еще ребенок. – Ее губы презрительно скривились. – Вы хотите, чтобы моим мужем стал мальчишка, сын простого графа? Вы желаете обесчестить собственную дочь?

Его лицо потемнело.

– Следи за своими словами. Поддержка анжуйских графов жизненно важна для безопасности наших земель. Молодость Жоффруа Анжуйского нам только на руку. И очень скоро он станет мужчиной.

– Но сейчас-то он не мужчина. Он неопытный юнец. Сколько ему лет? Тринадцать?

– Ему почти четырнадцать. К моменту вашего обручения он достигнет совершеннолетия.

Матильда с усилием встала на ноги:

– Пожалейте меня. Не заставляйте делать это.

– Это твой долг, дочь моя. – Генрих тоже поднялся; она была высокого роста, и они смотрели друг другу прямо в глаза. – Ты сделаешь так, как я скажу. А иначе какая мне от тебя польза? Тогда тебя следовало оставить в Германии, в каком-нибудь монастыре. Для тебя нет лучшей партии, чем Жоффруа. Мальчишка сам по себе ничего не значит, за исключением того, что он сумеет наполнить твое чрево семенем, и тогда ты родишь мне наследников. Как только это произойдет, ты сможешь жить, как захочешь.

Матильда забыла о том, чтобы дышать. Она не могла думать ни о чем, кроме того, что ее выдают за ровесника того прыщавого юнца, что выносит из ее покоев ночные горшки. Ей казалось, что родной отец вымазал ее испражнениями.

– Я была императрицей, а вы хотите так унизить меня! – выпалила Матильда. – Не соглашусь! – Ее обуяла ярость – как всегда, когда она была напугана или оказывалась загнанной в угол. – Теперь понятно, почему вы боялись сказать о своих планах баронам!

– Мои ближайшие советники согласны со мной в том, что это хороший политический ход, – процедил Генрих сквозь стиснутые зубы.

– Но ближайшим советникам и полагается думать так же, как вы, и соглашаться со всем, что вы скажете, – протестовала дочь. – Если вам нужен всего лишь жеребец, неужели не нашлось мужчины получше, чем сосунок вроде Жоффруа Анжуйского? Глупо отсылать меня в Анжу и открывать дорогу другим, чтобы они добивались вашей короны, а я никогда не считала вас глупцом – до сегодняшнего дня.

– Клянусь Богом, я не спущу неповиновения, – задохнулся от гнева Генрих и потряс посохом перед лицом упрямицы. – Если ты не подчинишься, то твоя спина познакомится с моим посохом, ты слышишь? Повелеваю тебе сейчас же опуститься на колени и молить меня, своего отца и господина, о прощении. Такое поведение я не потерплю ни от своих подданных, ни от собственных детей, которые должны быть примером для других!

Слезы отчаяния щипали глаза, но Матильда отказывалась плакать и не сдавалась.

– Но скажите, какая польза будет государству от моего брака с анжуйским щенком?

Генрих с размаху ударил ее по лицу. Резкий звук пощечины напугал воробьев – они вспорхнули и разлетелись.

– Прочь! – прорычал король. – Убирайся долой с глаз моих. Завтра мы опять поговорим, и клянусь всем, что только есть святого, ты дашь мне иной ответ или жестоко поплатишься за упрямство!

Матильда развернулась, не сделав реверанса, и ушла с гордо поднятой головой. От удара ее щека онемела, во рту чувствовался вкус крови. Ее мысли пребывали в полном смятении. Маленькой девочкой ей очень не хотелось уезжать в Германию к незнакомому взрослому жениху, однако возражать она не могла – была слишком мала и бесправна. Теперь она взрослая – и столь же бесправная, как и в детстве. У женщин нет никакой власти, только те крохи, что бросят им мужчины.

Входя в собор, она ощущала себя каменной статуей, а не живым человеком. Как он мог? Как он мог! Неужели она должна стерпеть это?! Матильда распростерлась перед алтарем и попыталась собраться с мыслями, попыталась отнестись к желанию отца так, как положено послушной дочери. Но не было в ней покорности, а только отчаяние и гнев. Ей придется выйти замуж за мальчишку вдвое моложе ее. Любой, у кого есть хоть капля разума, увидел бы, что это нелепость. Отец сказал, что его приближенные поддержали это решение. То есть ее брат Роберт и Бриан Фицконт знают обо всем и не отговорили короля. Ее предали. Матильда думала о них лучше, но очевидно, и они тоже воспринимают ее только как женщину, которой следует указать на место. В ней видят лишь сосуд для выведения потомства. И этот… этот сопляк! Да у него голова, должно быть, кругом идет от власти и престижа, которые принесет ему брак с ней.

Матильда уставилась на трепетное пламя свечей, горящих вокруг алтаря. Ее мысли вновь обратились к покойному мужу. Ах, если бы он был жив…

Ее ценили бы и защищали. Император никогда бы не подверг ее унижению. Но она осталась одна и должна сама позаботиться о себе. Да только как? Ей не к кому обратиться за помощью, кроме Бога, но и Он, похоже, отвернулся от нее.

И если бы Господь был милостив и не отобрал бы у ее малыша жизнь, сейчас у нее была бы цель, было бы свое место в жизни. Она обладала бы властью при дворе покойного мужа-императора, а не превратилась бы в пешку в руках других людей.

Потом Матильда вернулась в замок, ушла в свои покои и велела прислуге приготовить ей постель. Она рано ляжет спать, а ужинать в зале с королем не будет, объяснила Матильда.

– Госпожа, вы нездоровы? – спросила Ули.

– Да, – отрезала Матильда. – У меня болит душа. Оставьте меня, все оставьте. Я позову, если мне что-то понадобится.

– Миледи…

– Вон! – взвизгнула она.

Услышав, как закрылась дверь, несчастная упала на постель и отвернулась к стене.


Ее разбудил голос мачехи, что-то говорившей прислуге, и вкусные запахи. Спустя мгновение полог вокруг кровати раздвинулся, и появилась сама Аделиза с подносом в руках. Она принесла ей миску горячего супа, свежего хрустящего хлеба и кусок жареной курицы с шафраном. За ее спиной хлопотали служанки: зажигали свечи, закрывали ставни, за которыми сгущались весенние сиреневые сумерки. Матильда села в постели, и Аделиза поставила поднос на крышку сундука у кровати. Она не забыла прихватить сложенную салфетку и маленькую миску с цветочной водой для омовения пальцев.

– Меня огорчила новость о вашем недомогании, – мягко проговорила королева.

– Вас послал ко мне отец? – нахмурилась Матильда.

Аделиза взглянула на нее с укором:

– Конечно нет. А когда я сказала ему о том, что иду поговорить с вами и отнести вам еды, ваш отец рассердился. – Потом она посмотрела на падчерицу понимающим взглядом. – Он считает, вы не заслуживаете, чтобы вас кормили, и что голод помог бы вам привести мысли в порядок. Но меня это не остановило.

Матильда воззрилась на красиво собранный поднос.

– Я бы лучше голодала, – прошипела она. – И я не хочу есть.

– Не верю, – спокойно заявила Аделиза. – У вас хороший аппетит, и вам нужно подкрепиться.

Но Матильда продолжала хмуриться. Есть и вправду не очень хотелось, однако ей пришло в голову, что, поев, она поступит вопреки воле отца, ведь он не хотел, чтобы Аделиза приносила ей ужин.

– Вы правы, наверное, стоит перекусить, – сказала она и потянулась за хлебом.

Мачеха налила им обеим вина и присела на край кровати.

– Спросите себя, чего вы добьетесь, противясь отцу. Куда пойдете, если не станете слушаться его?

Матильда ломала хлеб на мелкие кусочки.

– Значит, вы с ними заодно, – с горечью произнесла она. – Вы такая же, как все?

Аделиза покачала головой:

– Я тревожусь и за вас, и за вашего отца. Мне понятно, как трудно вам согласиться. Вы потеряли любимого мужа и высокое положение при императорском дворе. Но подумайте о будущем, о том, что будет через несколько лет. Вот, выпейте и утешьтесь.

Падчерица оттолкнула чашу, так что вино плеснулось через край.

– Вы думаете, вино утешит меня? Неужели в этом ваш совет – напиться до забытья?

Мачеха, погрустнев, промокнула салфеткой пролитое вино.

– Я думаю, что утешение вы найдете в церкви и своих детях, когда придет время.

– Господь может дать мне силы, но не уменьшит боль, и уж точно не найти мне утешения у церковников, – язвительно парировала Матильда. Аделиза отпрянула в ужасе от ее слов, отчего Матильде стало немного стыдно. – А что касается детей, в браке с Генрихом мне не было дано такого утешения, как и вам в браке с моим отцом. Так почему я должна надеяться на то, что когда-нибудь испытаю счастье материнства? – У нее срывался голос. – Я родила Генриху ребенка и в тот же день похоронила его.

– Всей душой сочувствую вам. – На лице Аделизы отразилась боль, и она потянулась к падчерице, но та отодвинулась. Королева опустила руку и стала разглаживать покрывало, хотя складок там не было. – Возможно, у мужчины имеется только ограниченный запас семени. Более молодой… – У нее порозовели щеки. – Я не хочу сказать ничего плохого ни о вашем первом муже, ни о вашем отце, но говорю вам как женщина женщине: может быть, в новом браке вы сумеете зачать и родить.

Матильда испытующе посмотрела на мачеху:

– Вы бы поменялись со мной местами?

Теперь румянец захватил все лицо Аделизы.

– На вашем месте я бы думала о своем долге перед теми, кто желает, чтобы я вступила в этот брак. Я бы думала о том, что хорошего он может принести мне. О возможных в этом браке детях и о том, что со временем, когда молодой муж повзрослеет, я смогу полюбить его. Разница в возрасте вскоре сократится и не будет уже иметь большого значения. – Она поджала губы. – Мы учимся жить с тем, чего не в силах изменить, и благодарим Господа за то, что имеем. Будем откровенны: что вам остается делать? Ваш отец не переменит раз принятого решения. Если вы откажетесь слушаться, он сделает своими наследниками блуаских племянников, вас же заточит в монастырь. А ведь вы вернулись из Германии домой, лишь бы не становиться монахиней. Так разве теперь вы предпочтете затворничество?

Матильда сморгнула слезы с ресниц, злясь на себя за то, что все-таки расплакалась.

– Хоть бы раз… – хрипло выдавила она, – один-единственный раз он увидел во мне живого человека. Нет, для него я всего лишь орудие.

– Ах нет, не думайте так! – Аделиза всплеснула руками. – Отец гордится вами, очень гордится, и именно поэтому он неуступчив. Генрих знает ваши возможности и хочет дать вам все самое лучшее.

– Лучшее! – сквозь слезы усмехнулась Матильда. – Жоффруа Анжуйский – это лучшее? Тогда упаси меня Господь от худшего.

– Послушайте. – Казалось, терпение королевы неистощимо. – Я понимаю, этот брачный союз стал для вас полной неожиданностью, но все устроится, вот увидите. – Она наклонилась и поцеловала падчерицу в щеку. – Я оставлю вас подумать об этом еще немного.

– Вы боитесь, что мой отец будет недоволен вашим долгим отсутствием?

– Король сегодня занят другими делами. – Аделиза произнесла эти слова с натянутой улыбкой, и Матильде не составило труда догадаться, что ее отец уединился с одной из множества любовниц и, вероятно, скачет на ней с той же беспощадностью, с какой загоняет своих лошадей, когда бывает рассержен. – Просто мне больше нечего вам сказать. Решение вам нужно принять самостоятельно.

После ухода мачехи Матильда поборола желание снова затянуть полог кровати и спрятаться от всего света. Слова королевы напомнили ей о том, что у нее есть обязанности и роль в государстве. За ужином она смогла думать спокойнее. Да, она оказалась в безвыходном положении. Единственный путь для нее – согласиться на брак, который уготовил ей отец.

Он говорил, что это замужество принесет ей славу. Наверное, так и есть, если смотреть поверхностно. Однако по сути анжуйский мальчишка ей не ровня. Для нее брак станет позором.


Бриан оторвался от письма, которое писал своему коннетаблю в Уоллингфорд, и увидел, что к нему шагает Роджер, епископ Солсберийский. Утыканный самоцветами посох резал воздух, темные глаза сузились, а губы плотно сжались. Бриан встал из-за стола и затем опустился на колено, чтобы поцеловать сапфировый перстень на стиснутом кулаке.

– Примете ли вы немного вина, милорд? – вежливо предложил он.

Епископ коротко махнул рукой, и Бриан наполнил для него кубок из кувшина, стоявшего на приставном столе. Затылком он чувствовал жаркое дыхание Роджера.

– Что вы знаете о тех слухах, которые ходят при дворе? – сразу приступил к делу епископ, забирая кубок из руки Бриана.

Фицконт напрягся.

– Милорд, при дворе всегда полно слухов.

– Я говорю о предполагаемой помолвке императрицы с Жоффруа Анжуйским. Вы пользуетесь доверием короля, наверняка что-то слышали. Вы не дурак и не глухой, и я тоже, хотя годы мои уже не те. – Он скривил губы.

Бриан промолчал под тем предлогом, что ему понадобилось налить вина и себе.

– Мне отлично известно: король обсуждал это замужество с вами и с Глостером, – грозно рычал Роджер Солсберийский. – Когда он собирается оповестить о своих планах остальных? Или он намерен оставить нас в неведении?

– Вряд ли я смогу сказать вам что-то, чего вы еще не слышали, сир, – глухо отозвался Бриан.

– Да, но я не желаю узнавать о делах государственной важности через задние двери и замочные скважины. Если Генрих выдаст дочь замуж за анжуйского отпрыска, то сильно пожалеет об этом. Начнутся мятежи, народ восстанет против него, попомните мои слова.

Бриан изогнул брови:

– Вам это точно известно, милорд епископ? Не поможете ли составить мне список тех людей, которые, по-вашему, могут представлять угрозу? – Он указал на свои письменные принадлежности. – И как вы считаете, не удвоить ли мне охрану, приставленную к Галерану де Мелану?

Роджер Солсберийский вспыхнул:

– Вы ведете себя нагло. Я помню вас сопливым пажом, трущимся позади настоящих мужчин. Можете считать себя умником, но любой дурак в состоянии завязать веревку петлей, чтобы повеситься. Вот вы сами – неужели находите этот брак хорошим политическим решением?

– Сир, об этом вам лучше поговорить с королем.

– Я ждал, когда же он соблаговолит призвать нас для этого разговора, в этом-то и дело. – Епископ хлебнул вина и поставил кубок на стол. – А поскольку он так и не призвал нас, а я предупреждал, что присягаю на верность его дочери только при условии, что с нами посоветуются относительно ее нового замужества, мне предстоит все внимательно взвесить. – Он плотнее запахнул полы своей блистающей мантии. – На этот раз Генрих заведет нас в трясину. Сегодня в этом дворце я, пожалуй, не единственный глупец.

– Сир, трясина и так уже вокруг нас, и король пытается навести через нее переправу. Если мы упадем с этой переправы, то чья в этом будет вина?

Епископ вцепился в свой посох так, что побелели костяшки пальцев:

– Я не собираюсь никуда падать!

Похоже, епископ не догадывается, что уже стоит по колено в воде, подумал Бриан.

– Этот брачный союз разрушит все, построенное королем, так и знайте! Люди не станут повиноваться анжуйскому молокососу, а племянники Генриха и весь род Блуа расценят такой выбор жениха как личное оскорбление. Не понимаю, о чем он вообще думал! – Сжимая посох, епископ в бешенстве удалился.

Бриан тяжело вздохнул и попытался вернуться к работе, однако мысли его были заняты другим. Во многом он соглашался с епископом, хотя и понимал, что епископ играет свою игру. Король все делает для того, чтобы у него оставалось как можно больше вариантов; беда в том, что такая политика неминуемо приведет к нестабильности. А мнение Генриха о собственной неуязвимости только осложняет дело: он не собирался умирать и отдавать кому-то власть. Планы на будущее без себя он, конечно, строит, но не представляет, что когда-нибудь наступит такое время, когда его не будет на троне и он не сможет следить за тем, чтобы его повеления исполнялись.

О Матильде Бриан вообще старался не думать, помимо своих обязанностей перед ней как своей госпожой. Все остальное было невыносимо.


Бриан в последний раз провел скребницей по холке Соболя и, утирая рукавом пот со лба, отошел, чтобы полюбоваться блестящей шерстью жеребца – она лоснилась под весенним солнцем, словно вишня. Время от времени он с удовольствием сам чистил лошадь, к тому же это был отличный способ проверить, должным ли образом исполняют свою работу конюхи. А еще, подобно письму, этот вид деятельности успокаивал Бриана, дарил ощущения порядка и полезности. И к тому же на конюшне можно спрятаться от переполоха, вызванного будущим бракосочетанием вдовы-императрицы с наследником Анжу. С тех пор как она узнала о том, что ей предстоит, Матильда не покидает своей опочивальни, а ее отец пребывает в ярости. Сегодня он приказал, чтобы начали собирать вещи для путешествия невесты к жениху. При дворе было неспокойно, поскольку с большинством прелатов и баронов из окружения короля не посоветовались относительно брачных планов. Но Генрих нетерпимым тоном и с лицом мрачнее тучи пресекает любые возражения. И не нашлось ни одного безумца, который рискнул бы противостоять ему.

Бриан велел оруженосцу принести сбрую Соболя. В конюшне ожидали прибытия новых лошадей, и конюхи вычищали стойла, стелили свежую солому. Гилберт, старейший маршал короля, надзирал за процессом, а его старший сын помогал конюхам. Бриан едва успел отскочить, когда из ворот конюшни вылетел большой комок навоза.

– Эй, поосторожней! – крикнул он.

Сын маршала оглянулся через плечо и насмешливо поклонился.

Бриан поджал губы и подумал, что неплохо бы приглядеть за Джоном Фиц-Гилбертом-младшим. Слишком уж он самоуверен, этот парень.

Вернулся оруженосец со сбруей, а через мгновение во двор вышла императрица в сопровождении камеристок и предводителя ее рыцарей Дрого. Матильда была одета в платье для верховой езды; ее конюх направился за кобылой для нее.

– Миледи, – склонился в глубоком поклоне Бриан.

Ответом ему был нетерпеливый жест и брошенная вскользь фраза:

– Если и вы собрались куда-то верхом, то можете отправиться со мной.

Бриан открыл было рот, собираясь возразить, что у него другие дела, но слова застряли в горле. Вместо этого он, к удивлению для самого себя, опять поклонился и произнес:

– Как пожелаете, госпожа.

– Как я пожелаю? – с горечью повторила Матильда. – Мне следует быть благодарной Господу за те малые милости, которыми я так избалована.

Позади остались замок и город. Они выехали на дорогу, которая вела через поля и леса, поросшие чистотелом и фиалками. Красота вокруг причиняла Бриану почти физическую боль. Он скакал рядом с Матильдой молча, потому что хотелось сказать очень многое, а своей выдержке и здравому смыслу он сейчас не доверял.

Наконец, спустя долгое время, молчание нарушила Матильда:

– Когда я вернусь с этой прогулки, то скажу отцу, что согласна на брак с Анжу.

Бриан смотрел прямо перед собой.

– Это мудрое решение, госпожа, – глухим голосом выдавил он.

Она тряхнула головой:

– Я так решила, потому что у меня нет другого выбора. И если я откажусь, род Анжу станет нашим врагом и объединится с Францией и Фландрией. Мне понятно, почему отец считает такой брак разумным и своевременным шагом. – Она направила кобылу ближе к Соболю и пристально взглянула на Бриана. – Но подумали ли вы обо всех последствиях, когда обсуждали вопрос с королем?

Под ее глазами пролегли голубоватые тени, похожие на синяки, и Бриану пришлось отвести взгляд.

– Да, миледи, подумал… но переубедить вашего отца было выше моих сил, да и, сказать по правде, его доводы весомы.

– Только почему-то вы не можете смотреть на меня, милорд.

– Что мне было делать? – Теперь он встретился с ней глазами и заставил себя не уклоняться от испытующего взора. – Прежде всего, я слуга короля, как бы высоко ни чтил я его дочь.

– Чтил, честь! – Матильда фыркнула. – Чем только мы не золотим эти странные слова.

– Когда придет время, я вас не подведу. Клянусь жизнью!

– А кто решит, что такое время настало, – вы, сударь, или я? И кто решит, подвели вы меня или нет?

Они снова умолкли, и до конца прогулки Бриан держался от императрицы на расстоянии, поскольку знал: если пробудет рядом с ней еще хоть немного, то не выдержит правды ее горящего взгляда, а этого он никак не мог допустить.

Потому что она права. Честь – это и позолоченная выдумка, и гниющий труп, и дочь его короля не тот человек, который попирает ее во имя политической выгоды.


Глава 7 | Хозяйка Англии | Глава 9