home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 2

Скотт так резко отпрянул, что, проснувшись, всякий раз удивлялся, как не упал с кушетки психоаналитика. Хотя он понимал, что на самом деле лишь слегка дернулся. После процедуры углубленной регрессии он просыпался всегда одинаково — в тот момент, когда ему снилось, что толстый поднимает АК-47. Скотт стал старательно делать глубокие вдохи, стараясь унять колотившееся сердце.

Из глубины тускло освещенной комнаты донесся голос Гудмена. Чарлза Гудмена, доктора медицины, психиатра.

— Дышите глубже, Скотт. Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

Сердце у него колотилось, руки дрожали, грудь покрылась холодным потом, но Скотт умел не поддаваться чувствам.

Гудмен был тучный мужчина за сорок в сандалиях, с остроконечной бородкой и волосами, стянутыми в хвост. Его небольшой кабинет располагался на втором этаже двухэтажного оштукатуренного здания в Студио-Сити.

Скотт сбросил ноги с кушетки и поморщился — бок и плечо онемели. Когда он сидел слишком долго, тело немело. А еще ему было нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя, когда он выходил из гипнотического состояния, — как шагнуть с ярко освещенной солнцем улицы в сумрак бара. Это была уже пятая такая процедура — пятое возвращение к событиям той ночи, и сейчас что-то сбивало его с толку, он никак не мог ухватить, что именно. Наконец вспомнил и посмотрел на психиатра.

— Бакенбарды.

Гудмен открыл блокнот и приготовился записывать.

— Бакенбарды?

— У мужчины за рулем машины, в которой они уехали, были седые бакенбарды.

Гудмен сделал пометку в блокноте и пролистал предыдущие страницы.

— Вы раньше не говорили про бакенбарды?

Скотт напряг память. Может быть, он уже вспоминал про эти бакенбарды?

— Я раньше их не помнил. Вспомнил только сейчас.

Гудмен лихорадочно записывал, но чем быстрее он писал, тем больше Скотт сомневался.

— Как вы думаете, я их действительно видел или придумал?

— Пока не думайте об этом. Не старайтесь себя перепроверить. Просто рассказывайте, что вспомнилось.

Он ясно помнил, что видел.

— Когда я услышал сирены, он повернулся к стрелкам и приподнял маску.

— На нем была такая же маска?

Пятерых стрелков Скотт всегда описывал одинаково.

— Да, черная вязаная лыжная маска. Он чуть приподнял ее, и я увидел седые бакенбарды. Длинные, вот досюда. — Скотт коснулся щеки чуть ниже мочки уха.

— Волосы?

— Только бакенбарды. Он лишь слегка приподнял маску, но бакенбарды были видны. Я выдумываю?

Скотт читал об искусственно внушенных воспоминаниях и воспоминаниях, открывшихся под гипнозом. К таким воспоминаниям относились с подозрением, и лос-анджелесские окружные прокуроры их не жаловали, ибо их легко опровергнуть: они вызывают понятные сомнения.

Гудмен заложил блокнот ручкой и закрыл.

— Почему вы на это соглашаетесь?

Скотт не любил, когда Гудмен проделывал с ним эти свои психиатрические штучки, задавая одни и те же вопросы и следя, как изменяются ответы, но Скотт ходил к нему уже семь месяцев и привык выполнять это упражнение, пусть и неохотно.

Скотт очнулся через два дня после перестрелки, ясно помня события той ночи. В течение трех недель интенсивных допросов детективами отдела особо тяжких преступлений Скотт старательно описывал пятерых стрелков, но не мог дать ни одной детали для их опознания. Все пятеро были в масках, в перчатках и одеты с ног до головы. Скотт не мог сказать, какого цвета у них были глаза, волосы, кожа. Ни в «кенворте», ни в «гран-торино», который бросили в восьми кварталах, не обнаружили никаких отпечатков пальцев или образцов ДНК. Несмотря на то что этим делом занималась группа лучших детективов, подозреваемых не было, и расследование зашло в тупик.

Девять месяцев и шестнадцать дней после того, как в Скотта Джеймса стреляли, а Стефани Андерс убили, преступники оставались на свободе.

Скотт посмотрел на Гудмена.

— Затем, что я хочу помочь. Мне нужно сознавать, что я хоть что-то делаю для поимки этих ублюдков.

Затем, что я жив, а Стефани погибла.

Гудмен улыбнулся.

— Не нужно думать, что вы что-то выдумали. Основные события той ночи вы описываете одинаково с самого начала, с момента разговора со Стефани: модели машин, то, как стояли стрелки и куда стреляли. Все, что можно было подтвердить, было подтверждено, но в ту ночь столько всего случилось, притом под таким невероятным напряжением, что какие-то незначительные детали из памяти выпадают — мы склонны их терять. Во время первой процедуры вы вспомнили про гильзы. А о том, что сначала услышали шум двигателя «кенворта», а потом уже увидели грузовик, вы вспомнили лишь на четвертом сеансе.

Скотт не мог не признать, что слова Гудмена имеют смысл. Действительно, до первого сеанса он не вспоминал, как блестели гильзы, дугой вылетавшие из автомата толстяка, а до четвертого — как услышал рев грузовика.

Гудмен подался к нему.

— Когда подробности начинают возвращаться, предполагается, что вы можете вспомнить больше, поскольку каждое новое воспоминание влечет за собой следующее, подобно тому как сначала в трещину плотины вода течет по каплям, потом тонкой струйкой, а потом плотина рушится и вода затопляет все.

— Значит ли это, что мой мозг разрушается? — нахмурился Скотт.

Гудмен улыбнулся и снова открыл блокнот.

— Это значит, что вам надо радоваться. Вы хотели проверить, что произошло в ту ночь. Этим мы и занимаемся.

Скотт раньше думал, что хочет проверить, что тогда произошло, но теперь все больше хотел это забыть. Он переживал эту ночь вновь и вновь, он ее пересматривал, он был одержим ею, ненавидел ее, но не мог избавиться от воспоминаний.

Он посмотрел на часы. Оставалось всего десять минут.

— Давайте сегодня на этом закончим. Мне нужно все обдумать.

Гудмен и не подумал закрывать блокнот.

— У нас еще осталось несколько минут. Я хочу кое-что уточнить.

Уточнить. Профессиональный жаргон психиатра — это значит, задавать дополнительные вопросы о таких вещах, о которых Скотт предпочел бы не говорить.

— Конечно. Что именно?

— Помогают ли вам эти сеансы? Не стало ли меньше ночных кошмаров?

Кошмары взрывали его сон, начиная с четвертого дня в госпитале. По большей части они напоминали короткие клипы, вырезанные из длинного фильма о событиях той ночи: вот толстяк стреляет в него; вот он поскальзывается в луже крови Стефани, и пули бьют в его тело. Но все чаще ему снилось, что люди в масках за ним охотятся. Это была паранойя. Они выпрыгивали из его кладовки или возникали вдруг на заднем сиденье его машины. Последний кошмар приснился ему вчера.

— Гораздо меньше, — сказал Скотт. — Уже две недели никаких кошмаров. — Он опять взглянул на часы: оставалось еще целых шесть минут. — Может быть, на сегодня хватит?

— Еще один момент. Поговорим о вашей новой работе. Вы уже получили собаку? В прошлый раз вы говорили, что собаки скоро прибудут.

— Они прибыли на прошлой неделе. Главный инструктор проверяет их, прежде чем принять. Вчера он закончил проверку. И сегодня во второй половине дня у меня будет собака.

— И вы вернетесь к уличному патрулированию.

Скотт понял, к чему он клонит, и ему это не нравилось.

— Да, после того как сдадим экзамен. Полицейские из К-9 работают на улицах.

— И сталкиваются с плохими парнями лицом к лицу.

— Именно так.

— Вы чуть не погибли. Вы не боитесь, что это может повториться?

Скотт не стал притворяться, что не чувствует страха. Он не хотел снова ездить в патрульной машине и не хотел заниматься бумажной работой, но узнав, что в части К-9 открылись две вакансии, стал добиваться перевода туда. И девять дней назад закончил курсы инструкторов полицейских собак.

— Боюсь, конечно, но какой полицейский не боится? Это одна из причин, почему я хочу остаться на работе.

— Но не все полицейские имеют три ранения, и не у каждого на глазах убили напарника.

Скотт не ответил. С того дня, когда он очнулся в госпитале, он тысячу раз думал о том, чтобы уйти с работы. Большинство его друзей-полицейских считали безумием то, что он не хочет получить инвалидность; в отделе персонала УПЛА ему сказали, что от ранений такой тяжести он не восстановится никогда и к работе вернуться не сможет; но Скотт настоял на том, что останется в полиции. Интенсифицировал физиотерапию. Упросил своего командира в «Метро» разрешить ему работать с собакой. Возможно, он старался убедить себя, что остался таким же, каким был до ранений. Ему порой казалось, что тогда он умер там, на улице, вместе со Стефани, и сейчас он всего лишь призрак, всего лишь притворяется живым человеком. И даже его стремление работать в К-9 тоже притворство — он притворяется, что бывает коп без напарника.

Скотт сказал:

— Если я уйду, значит, те, кто убил Стефани, победили.

— А почему вы ходите ко мне? — спросил Гудмен.

— Чтобы примириться с тем, что остался в живых.

— Я думаю, это правда. Но не вся.

— Так скажите мне всю правду.

Гудмен посмотрел на часы.

— Мы уже захватили несколько лишних минут. Это был удачный сеанс, Скотт. Через неделю в это же время?

Скотт встал, стараясь не показать, что от резкого движения в боку остро кольнуло.

— Через неделю в это же время.

Он уже открывал дверь, когда Гудмен заметил:

— Надеюсь, вы вспомнили достаточно, чтобы успокоиться и закрыть тему.

Скотт замер, потом вышел, спустился на парковку и только тогда сказал:

— Надеюсь, я вспомнил достаточно, чтобы забыть.

Стефани снилась ему каждую ночь.

Не бросай меня! Скотти, не уходи! Вернись!

Он страдал, вспоминая ее глаза, ее умоляющий голос. Стефани Андерс умерла с мыслью, что он ее бросил, и он ничего не сможет сделать ни сейчас, ни в будущем, чтобы изменить это.

«Я здесь, Стеф. Я тебя не бросил. Я пытался тебя спасти».

Скотт говорил ей это каждую ночь во сне, но Стефани умерла и не могла услышать его. Он понимал, что ее уже не убедишь, но все равно повторял и повторял это, стараясь убедить себя.


Узкая парковка за домом Гудмена раскалилась от летней жары, воздух был сух, как наждак. Машина Скотта так нагрелась, что он открывал дверцу, обернув руку носовым платком. Свой синий «транс-эм» 1981 года Скотт купил за два месяца до страшной ночи. Сквозь синюю краску проступала ржавчина, радио не работало, пробег сто двадцать шесть тысяч миль. Скотт отдал за него тысячу двести долларов и собирался в свободное время, по выходным, отреставрировать своими руками, но после ранений потерял интерес к этой идее. Прошло девять месяцев, а к машине он так и не притронулся.

Когда кондиционер охладил воздух, Скотт выехал на Вентура-Фривэй и направился в Глендэйл.

Взвод К-9 располагался вместе с подразделением «Метро» на Центральном участке, в центре, но для тренировки собак пользовался еще несколькими площадками в разных точках города. Главная тренировочная площадка была в Глендэйле, где Скотт и еще два новых инструктора проходили подготовку к службе в К-9 на двухмесячных курсах инструкторов, которые вел главный инструктор, ветеран взвода. Курсанты занимались с вышедшими в отставку патрульными собаками — с ними было легко работать. Собаки служили учителями своим новоиспеченным инструкторам. Однако теперь новые инструкторы должны были выбрать себе в напарники предварительно обученных патрульных собак и начать с ними процесс сертификации, который продолжается три с половиной месяца. Это был очень важный для новых инструкторов момент — с этого момента вся их жизнь была связана с новой собакой. Скотт понимал, что должен чувствовать волнение, но на самом деле чувствовал только лишь тупую готовность к работе.

Он миновал Голливудскую развилку, когда зазвонил телефон. Высветился номер УПЛА, поэтому он ответил: думал, что это старший инструктор взвода К-9 Доминик Леланд.

— Скотт слушает.

Раздался мужской голос, но это был не Леланд:

— Офицер Джеймс, меня зовут Бад Opeo, я работаю в отделе убийств и ограблений. Я звоню, потому что хочу познакомиться с вами. Меня назначили руководить расследованием вашего дела.

Скотт молча вел машину. Он больше трех месяцев не разговаривал с детективами, которые расследовали его дело.

— Офицер, вы меня слышите? Или связь прервалась?

— Я вас слышу. А с Мелоном что случилось?

— Детектив Мелон в прошлом месяце вышел на пенсию. Детектив Стенглер получил другое назначение. Теперь этим делом занимается новая команда.

Мелон был предыдущий глава расследования, а Стенглер — его напарник. Скотт не разговаривал ни с кем из них с того дня, как прихромал на ходунках в здание полицейского управления и перед дверью отдела особо тяжких преступлений набросился на Мелона за то, что тот после пяти месяцев расследования не может назвать имени подозреваемого. Мелон хотел уйти, но Скотт вцепился в него, выпав из ходунков и увлекая за собой Мелона. Сцена была безобразная, и Скотт о ней сожалел, к тому же она могла помешать его возвращению к работе. После этого инцидента командир Скотта в «Метро» долго вел переговоры с руководителем отдела убийств и ограблений лейтенантом Кэрол Топпинг, которая в итоге прониклась сочувствием и похоронила это дело. Мелон не стал подавать жалобу, но исключил Скотта из расследования и перестал отвечать на его звонки.

— Спасибо, что позвонили, — сказал Скотт, удивляясь дружелюбию Opeo. — Мелон рассказал вам, что случилось?

— Да. И сказал, что вы неблагодарный гад.

— Такой и есть.

Opeo засмеялся.

— Послушайте, у вас с ним был конфликт, но я — совсем новый человек. И мне бы хотелось познакомиться с вами и поговорить об этом деле.

У Скотта вспыхнула надежда.

— Мелон нашел новые зацепки?

— Нет, я не могу так сказать. Я просто хочу поскорее вникнуть в события той ночи. Вы не могли бы заехать ко мне сегодня?

Скотт только что заново пережил ту ночь и был сыт по горло разговорами о ней.

— Я сейчас на работе. Потом у меня было кое-что намечено.

Opeo помолчал.

— А завтра? В любое удобное для вас время.

— Давайте я вам позвоню.

Opeo продиктовал ему свой прямой номер и повесил трубку.

Скотт бросил телефон на сиденье. Интересно, о чем Opeo хочет спросить его? И говорить ли ему о бакенбардах?

Скотт развернулся и поехал в центр. Проезжая Гриффит-парк, набрал номер Opeo.

— Детектив Opeo, это Скотт Джеймс. Я могу заскочить к вам сейчас, если вы на месте.

— Жду вас.

Затем он позвонил Доминику Леланду и сказал, что не может сейчас приехать смотреть новых собак.

— Почему? — зарычал Леланд не хуже немецкой овчарки.

— Еду в «корабль».

— Я не для того брал тебя в свой взвод К-9, чтобы ты тратил время на этих людей.

Отдел убийств и ограблений со своими спецподразделениями обитал на пятом этаже здания полицейского управления. Это было десятиэтажное здание напротив городского совета, обращенное к городскому совету заостренным треугольным стеклянным выступом. Этот выступ был похож на нос корабля, и рядовой состав управления прозвал его «кораблем».

— Меня хотят видеть в отделе убийств и ограблений.

Леланд больше не рычал.

— Насчет расследования твоего дела?

— Да, сэр. И я сейчас еду туда.

— Ладно, — снова рыкнул Леланд. — Тогда приезжай сюда, сразу как освободишься.

Скотт никогда не ездил к Гудмену в форме. Форма лежала у него в спортивной сумке, а пистолет — в запертой коробке в багажнике. Он свернул с шоссе на Первую улицу и переоделся на закрытой парковке «корабля». Его увидят многие детективы, которые помнят безобразную сцену с Мелоном. И пусть.

На рецепции Скотт предъявил жетон и удостоверение и сказал, что он к Opeo. Дежурная набрала номер, коротко поговорила и выдала Скотту пропуск, который он прицепил к рубашке.

Идя по вестибюлю, Скотт старался не хромать, а это было нелегко, учитывая, сколько железа было в его ноге. В ту ночь, когда его привезли в приемный покой госпиталя Доброго самаритянина, ему оперировали бедро, плечо и грудь. Через неделю сделали еще три операции, через полтора месяца — еще две. Рана ноги стоила ему трех фунтов мышечной ткани, чтобы восстановить бедренную кость, потребовался стальной стержень и шесть скреп, не говоря о том, какой ущерб понесла его нервная система. Для восстановления плеча потребовались три пластины, восемь скреп, и снова ущерб для нервной системы, но он все это выдержал. Надо только быть сильнее боли и проглотить немного болеутоляющего.

Баду Opeo было чуть за сорок, у него было щекастое лицо вожатого отряда бойскаутов, увенчанное короткими черными волосами. Он встретил Скотта у лифта, чего Скотт никак не ожидал.

— Бад Opeo. Рад познакомиться. — И повел Скотта к дверям отдела особо тяжких преступлений. — Я сижу над этими папками с тех пор, как мне дали это дело. Это ужасно, то, что случилось в ту ночь. Как давно вы вернулись на работу?

— Одиннадцать недель назад.

Светская беседа. Скотт начал раздражаться.

— Удивительно, что вам позволили вернуться. Должны были отправить на инвалидность.

Скотт не ответил. Он устал разговаривать.

Opeo заметил нашивку К-9 у Скотта на плече.

— К-9. Должно быть, это интересно.

— Они делают, что скажешь, не возражают, и они всего лишь собаки.

Opeo наконец понял намек и замолчал. Он провел Скотта в переговорную комнату отдела убийств с прямоугольным столом и пятью стульями. На полу стояла большая коробка с папками. По столу были разложены его свидетельские показания и показания друзей и членов семьи двоих мужчин, что были в «бентли», — девелопера по имени Эрик Паласян, который был за рулем и получил шестнадцать пуль, и его двоюродного брата из Франции, адвоката по вопросам недвижимости Жоржа Белуа, в которого выстрелили одиннадцать раз.

Opeo подошел к торцу стола и предложил Скотту садиться. Усаживаясь, Скотт отвернулся, чтобы Opeo не заметил гримасы боли.

У стены на полу стояла схема места преступления. На ней были «кенворт», «бентли», «гран-торино», патрульная машина, Стефани и Скотт.

— Я понимаю, трудно говорить об этом, — сказал Opeo.

— Нелегко. Так что вы хотели узнать?

Opeo внимательно посмотрел на него.

— Почему этот толстяк не прикончил вас?

Скотт десять тысяч раз задавал себе этот вопрос.

— Я полагаю, из-за «скорой помощи». Звук сирен приближался.

— Вы видели, как он ушел?

— Нет. Я видел, как он поднял винтовку. Я упал, возможно, отключился. Не знаю.

— Вы слышали, как они уезжают?

— Нет.

Opeo пожал плечами.

— Сирены — это хорошо, но нельзя знать наверняка. Может быть, когда вы упали, он подумал, что вы мертвы. Может, у него патроны кончились. Придет день, и мы его спросим. Важно, что, пока вы не отключились, вы слышали хорошо. В своих показаниях вы говорите, что обсуждали с офицером Андерс, как тихо там было. Что она выключила двигатель машины.

Скотта пронзило чувство вины.

— Да, сэр. Это я виноват. Я попросил ее выключить двигатель.

— Вы что-нибудь услышали?

— Было тихо.

— Что значит тихо? Были какие-нибудь звуки на заднем плане? Голоса из соседнего дома? Лай? Какой-то отдаленный шум?

Интересно, к чему клонит Opeo, подумал Скотт. Ни Мелон, ни Стенглер не расспрашивали его об отдаленных шумах.

— Нет, не было.

— Дверь закрылась? Мотор включился?

— Было тихо. До чего вы хотите докопаться?

Opeo повернулся к схеме места преступления и показал боковую улицу, из которой вынырнул «кенворт». Третий дом от поворота был отмечен синим крестом.

— В ту ночь, когда вас расстреливали, был ограблен этот магазин. Его владелец сказал, что это случилось после восьми, когда он закрылся, но до семи утра. У нас нет оснований думать, что это случилось именно тогда, когда там оказались вы с Андерс, но кто его знает.

Мелон и Стенглер об ограблении не упоминали.

— Мелон никогда меня об этом не спрашивал.

— Мелон об этом еще не знал. Владелец этого магазина — Нельсон Шин. Он торгует сладостями, травами и прочей ерундой из Азии, причем кое-что из его товара запрещено к ввозу в Соединенные Штаты. Его столько раз грабили, что он не трудился подавать заявления, а вместо этого пошел покупать оружие, и полтора месяца назад его имя всплыло в списках Бюро по контролю за алкоголем, табаком и оружием. Когда они его прижали, он заявил, что автомат М-4 ему жизненно необходим, потому что его магазин много раз грабили. И в подтверждение дал им список ограблений с датами. Только в прошлом году шесть раз. И одна из дат — как раз ночь, когда вас расстреливали.

Скотт уставился на крестик, отмечавший магазин. Когда Стефани выключила двигатель, тишину они слушали всего десять-пятнадцать секунд, потом разговаривали. Потом появился «бентли», но так тихо, что он подумал тогда: едет, как будто плывет.

— Я услышал рев двигателя «кенворта», когда он еще не вынырнул из той улицы.

— И все?

— Это новое воспоминание. Я вспомнил, что слышал рев «кенворта», всего две недели назад, — заговорил Скотт. Opeo вопросительно нахмурился, и он продолжал: — В ту ночь за короткое время случилось очень много всего. Я вспомнил вещи значительные, но множество мелочей выпало из памяти. И вот теперь они начинают возвращаться. Врач это объясняет примерно так.

— Ясно.

Скотт колебался, рассказывать ли ему про бакенбарды, но решил все-таки рассказать:

— Я мельком видел водителя машины, на которой они скрылись. В показаниях этого нет, я это вспомнил только что.

Opeo подался вперед.

— Вы его рассмотрели?

— Нет, только мельком увидел его щеку. Он на секунду приподнял маску. У него были седые бакенбарды.

— Сможете выделить его среди шести фотографий?

Шесть фотографий похожих друг на друга людей обычно предлагали свидетелю, чтобы он определил среди них подозреваемого.

— Я видел только бакенбарды.

— Может быть, поработаете с художником?

— Я помню только бакенбарды. Может, вспомню еще что-нибудь, не знаю. Мой врач говорит, что одно воспоминание тянет за собой другое. Какие-то вещи стали возвращаться.

Opeo, казалось, обдумывал это. Лицо его смягчилось.

— Господи, вы прошли через ад. Я так вам сочувствую! Давайте оставаться на связи. И если еще что-нибудь вспомните, звоните.

Скотт кивнул, посмотрел на разложенные бумаги и папки в коробке. Коробка была большая, и папок в ней было больше, чем Скотт ожидал.

— Можно мне почитать дело? Может быть, это поможет мне вспоминать.

Opeo минуту подумал и кивнул.

— Конечно, только не сейчас. И делать это нужно здесь. Но я с удовольствием дам вам с этим ознакомиться. Позвоните через день-два, назначим время.

Opeo встал и, когда Скотт тоже встал вместе с ним, увидел гримасу боли.

— Вы нормально себя чувствуете?

— Это шрамы разрабатываются. Врачи говорят, пройдет не раньше чем через год. — Он всем говорил эту чушь.

Opeo не произнес ни слова, пока они шли по коридору к лифту. Потом взгляд его стал жестким.

— И еще одно. Я не Мелон. Он вас невзлюбил, он думал, что вы от боли с ума сошли и место вам в психушке. Вы, наверное, считали, что он плохой детектив. Оба были неправы. Ребята старались изо всех сил, но бывает так, что надрываешься по полной программе, а ничего не выходит. Но я не отступлю. Я раскрою это дело.

Скотт кивнул.

Opeo улыбнулся и снова стал похож на руководителя скаутов.

У лифта они распрощались.


Скотт и Стефани: 02.47, Лос-Анджелес | Подозреваемый (в сокращении) | Глава 3