home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 3

Только вернувшись в отель, Малколм вспомнил, что пригласил полковника и Марсию в казино на ужин. Он настолько забыл об этом, что, если бы Элизабет попросила его остаться на вилле и отужинать с ней и братом, он охотно принял бы ее приглашение.

Когда Пьер принялся горячо благодарить Малколма, тот готов был, в свою очередь, благодарить Пьера, ибо семейная неприятность лакея и неожиданная поездка в горы внесли в его жизнь нечто новое и прекрасное.

Первым побуждением Малколма было позвонить Флетчерам и отменить встречу. Ему хотелось поужинать в своем номере и поразмышлять над тем, что произошло с ним сегодня.

Но какое-то незнакомое чувство доброжелательности и сострадания заставило его вообразить себе огорченное лицо полковника, поэтому, вздохнув, он вызвал слугу и велел ему приготовить ванну и вечерний костюм.

Как всякий одинокий мужчина, Малколм ощущал потребность побыть одному и привести свои мысли в порядок. Он был достаточно мужествен и честен перед собой, чтобы признаться в том, что влюблен или, как, бывало, говорили в школе, «втрескался» по уши.

Голос Элизабет, ее глаза, движения рук так ярко возникали в памяти, что, будь он художником, он перенес бы все это на холст с точностью фотокамеры.

Внезапное появление Элизабет в его жизни было для Малколма первым дыханием весны после злой и холодной зимы. Каждый нерв в нем словно жаждал этой новой гармонии чувств, мысли его становились добрее и искали простора. Он ощутил тепло и удовлетворение, какого он не знал ранее. Странным образом сознание того, что жизнь Элизабет, возможно, трагически коротка, вдруг утратило свою остроту и значение.

Он попросту не верил в это.

Элизабет предстала перед ним такой веселой и жизнерадостной. Если разум и был потрясен тем, что сказал ему Иван, то это, казалось, не имело никакого отношения к переполнявшей его сердце нежности. Малколм знал, что это любовь, искренняя и горячая, какая случается только в юности. А такая любовь не могла смириться со смертью. Элизабет смертна, как все люди, но не может же она умереть сейчас!

Приучив себя не заглядывать вперед, в будущее, Малколм не мог в одно мгновение перемениться и постичь всю глубину трагедии, о которой поведал ему Иван.

Поэтому он даже пел, принимая ванну, и весело насвистывал, одеваясь к ужину, а когда появился в ресторане казино, то казался помолодевшим лет на десять.

Это не могли не заметить Марсия и полковник.

Они привыкли к тому, что он был трудным собеседником, порой мрачным и замкнутым, предпочитал отмалчиваться, и объясняли это тем, что никто из Флетчеров не знал круга друзей Малколма, а он в такой же степени ничего не знал о Флетчерах.

Но в тот вечер все переменилось. Малколм был разговорчив, смеялся и в конце концов своим весельем заразил и Марсию. Они впервые вели себя естественно, как двое людей, интересных друг другу, умеющих развлекаться, шутить и получать удовольствие от удачного вечера.

Полковник был достаточно тактичен и ограничился ролью зрителя, громко смеялся шуткам, наслаждался отличным вином и хорошей сигарой за счет Малколма и предоставил дочери и ее кавалеру играть главную роль в начинающейся, как он надеялся, романтической истории.

Знай он причину хорошего настроения Малколма, у него поубавилось бы уверенности в том, что его планы наконец-то сбываются.

Когда Марсию увлекало что-то, она хорошела. Скромное платье, в котором она была в тот вечер, лишь подчеркивало ее красоту. Оживление и смех разительно изменили выражение ее лица — исчезло прежнее равнодушие в глазах, очертания красивого рта более не портили скорбно опущенные уголки губ.

Окрыленный тем, что он считал успехом, сытно поевший и сильно подвыпивший полковник пришел в благостное состояние, дружески похлопывал Малколма по плечу и называл его «дорогим мальчиком». Малколм относился к этому с добродушной иронией, безошибочно догадываясь, что так радует полковника. В этот вечер Малколму казалось невозможным испытывать к кому-либо иные, чем добрые, чувства.

Когда полковник наконец объявил, что ему, пожалуй, пора спать, и оставил Марсию на попечение Малколма, тот вынужден был с этим смириться, дабы не испортить приятный вечер.

Хотя они с Марсией и забрели потом в игорный зал, где ему повезло и он выиграл небольшую сумму — первый выигрыш за все время его пребывания в Каннах, — они предпочли все же вернуться в ресторан и потанцевать.

Марсия прекрасно танцевала. Малколм должен был это признать, держа в объятиях ее сильное молодое тело. Он впервые подумал о ней как о человеке, а не просто о красивой искательнице приключений.

Конечно, она еще очень молода, жизнь у нее не удалась, думал он и вместо настороженной отстраненности почувствовал невольное влечение.

Первым побуждением было рассказать Марсии об Элизабет, но он тут же подумал, что не должен становиться объектом сострадания.

Все, что произошло с ним, так огромно и значительно: он никому не сможет объяснить, кто такая для него Элизабет.

Марсии и другим она, вероятно, покажется просто красивой белокурой девушкой. Ему не передать ни музыку ее голоса, ни все чудо ее появления в его жизни.

Есть ли в родном языке слова, чтобы описать глубину и искренность характера этой девушки, ее необыкновенную естественность?

Даже на мгновение он не мог представить себе сейчас, что держит не Марсию, а Элизабет в своих объятиях. Нет, ее надо боготворить и восхищаться ею. Лишь разумом он понимал, что потом, позднее, его человеческая сущность даст о себе знать и он пожелает ее со всей силой земной страсти.

Но мысли об Элизабет заставили его быть внимательным и добрым к Марсии. Эти две женщины, в сущности, первыми вошли в его жизнь после пятнадцатилетнего затворничества.

Малколм был особенно внимателен и добр к Марсии, когда они снова сели за столик и заказали напитки. Марсия вдруг поймала себя на том, что разговорчива и откровенна с ним, как ни с кем другим прежде.

— Вы живете здесь постоянно? — спросил ее Малколм.

— Да.

— Не скучаете по Англии? В Каннах, конечно, много интересного, но я помню, как вы сказали, что ненавидите этот город. Разве вы не можете уехать отсюда?

Малколм был так добр к ней, она так искренне наслаждалась приятным вечером, к тому же оба они были так одиноки, что Марсия отважилась рассказать ему всю правду о себе.

Начала она с Сомерсета, с того момента, когда мать неожиданно, когда Марсии исполнилось восемнадцать, определила ее в монастырь. Затем рассказала о том, как отец открыл ей тайну финансового контракта с матерью, условия которого не позволяют ей уехать от него.

— Бедная девочка, — тихим голосом сочувственно произнес Малколм, когда она закончила свой печальный рассказ. — Это самый дьявольский план, о каком мне доводилось когда-либо слышать. Если вы все же сбежите от него в Англию, он сможет существовать на то, что у него есть?

— Если мне посчастливится раздобыть деньги и сбежать, как вы предлагаете, боюсь, он без меня просто умрет голодной смертью. Мне двадцать четыре, вернее, скоро будет двадцать пять, а в руках у меня еще не было суммы большей, чем сто франков, которую я могла бы считать своей.

— Итак, брак для вас — это единственное спасение, — заметил Малколм. — Господи, что за ужасная судьба.

Марсия повернулась и посмотрела на него. Неожиданно побледнев, торопливо, порывисто и вместе с тем твердо произнося каждое слово, она вдруг спросила:

— Вы могли бы жениться на мне? Вы сказали, что овдовели. Вас совсем не обременит, если я ненадолго стану вашей женой. Потом вы можете развестись со мной, или я сама подам на развод. Это мой единственный шанс... Но если я буду вам нужна, я сделаю все, что вы пожелаете.

Малколм был настолько поражен, что не сразу смог ей ответить, а лишь смотрел на нее в полном молчании.

Внезапно он понял, что Марсия не шутит. Забыв о гордости, в полном отчаянии она решилась обратиться к нему за помощью. Он заметил, как побелели ее сцепленные на коленях руки и только что белое, без кровинки лицо начала заливать краска стыда.

Если б все это произошло вчера, он бы просто рассмеялся, решив, что она шутит или что это хорошо продуманный ход, часть их с отцом плана.

Но сегодня он верил ей и искренне сочувствовал.

— Дорогая моя, — наконец нарушил он неловкое молчание, — вы не понимаете, что говорите! Вы молоды, красивы, вас ждет лучшая судьба, и вам незачем прибегать к крайним мерам.

— Вы не понимаете, — устало сказала Марсия и отвернулась. — В вас я встретила единственного порядочного человека. Остальные же...

Она устало махнула рукой.

— Папа подбирает их в барах, на теннисных кортах или в казино, и большинство из них считают, что он делает это, чтобы развлечь их.

— Но так не может продолжаться, — слабо и неуверенно возразил Малколм.

Он не знал, что ей сказать и как помочь.

— Да, я знаю, — покорно согласилась Марсия, а затем торопливо добавила: — Я сожалею о том, что сказала. Простите меня и забудьте. Просто сегодня я поняла, что больше не могу, а вы были так добры к нам, развлекали нас и ничего не требовали взамен.

Марсия встала, а когда он тоже поднялся, она, повернувшись к нему, рассмеялась. В ее невеселом смехе было что-то жалкое.

— Мне так стыдно, — промолвила она.

— Не говорите глупости! — остановил ее Малколм, ибо сам был не менее смущен. — А теперь я отвезу вас домой, и мы больше не будем об этом говорить.

Подхватив ее пальто, висевшее на спинке стула, он усадил девушку в такси, которое вскоре доставило их к темному подъезду пансиона.

— Спокойной ночи, — пожелал он Марсии на ступеньках крыльца. — Спите спокойно и не думайте ни о чем. Рано или поздно решение придет само собой. В конце концов каждый из нас когда-нибудь выходит на свободу из своей тюрьмы.

Девушка стояла ступенькой выше, лицо ее казалось очень бледным при свете одинокого уличного фонаря.

— Вы были очень добры, — снова повторила она, а потом, склонившись, поцеловала его в щеку. Прежде чем Малколм опомнился и понял, что произошло, Марсия уже закрыла за собой дверь.

Он расплатился с шофером такси и, сунув руки в карманы, медленно зашагал в сторону моря. Волны с тихим шелестом набегали на песок.

Предавшись воспоминаниям, Малколм видел перед собой образ Элизабет, и вместе с тем ему трудно было забыть страдальческое бледное лицо Марсии и ее судорожно сжатые руки.

Марсия была смелой девушкой; не каждая из ее сверстниц при таких обстоятельствах отважилась бы предложить мужчине, который намного старше ее, на ней жениться.

Может быть, стоит поговорить завтра с полковником и убедить его дать дочери свободу? Пожалуй, надо попробовать, размышлял Малколм. Ничего не говоря Марсии, он может попытаться предложить ее отцу какие-нибудь сто пятьдесят фунтов в год при условии, что он даст Марсии возможность начать самостоятельную жизнь.

У Малколма и в мыслях не было сделать Марсию в какой-то степени зависимой от себя, и здравый смысл заставил его скептически отвергнуть подобную филантропию. Какое ему, в сущности, дело до судьбы девушки, отец которой был явным бездельником и мотом, и кто знает, не пойдет ли и дочь по его стопам?

Возможно, все это спланировано, говорил он себе.

Но интуитивно чувствовал, что Марсия — честная и невинная девушка и соблазны Ривьеры еще не испортили ее.

«Такой отец заслуживает хорошей порки на конюшне», — в сердцах подумал он.

Но тут же осознал, сколь нелепо тратить свой гнев на такого человека, как полковник. Это не поможет изменить ни его флегматичный характер, ни полное нежелание и неспособность трудиться и честно зарабатывать себе на жизнь.

«Черт побери, но я все-таки должен как-то помочь ей!» — думал он.

И тут Малколм подумал, что ему следует поговорить об этом с Элизабет и попросить у нее совета.

Теперь он знал, что она никогда не отказывает в помощи человеку, попавшему в беду, и про себя решил быть таким же. Марсия обратилась к нему со своей бедой, и он должен помочь ей.

За один только день, думал он, под влиянием Элизабет он проникся идеей служения ближнему.

Перед сном мысли его были только об Элизабет. Он снова видел, как она стоит на веранде, запрокинув голову, и к ее протянутым рукам слетаются голуби.


Марсия стояла за дверью и прислушивалась к удалявшимся шагам Малколма; вот он спустился с крыльца, пересек тротуар и пошел к такси.

Ей было слышно, как он расплатился с шофером и зашагал по улице в темноту ночи, как это делает мужчина, если он чем-то обеспокоен или хочет побыть один.

Когда шаги его затихли, она устало пересекла слабо освещенный холл. Поднявшись в свою комнату, Марсия бросила пальто на кровать и, подойдя к окну, широко раздвинула темно-зеленые портьеры и посмотрела на пустую ночную улицу.

Она не надеялась увидеть уходящего Малколма, но ей хотелось вдохнуть полной грудью тот ночной воздух, которым дышал он, и ощутить вкус свободы, которая была у него и которой она так завидовала.

Именно о такой свободе она просила его сегодня вечером, считая брак возможностью избавиться от всего, что было ей так ненавистно.

Раньше, много лет назад, она верила, что замужество — это любовь. Сейчас же, в полном отчаянии, потеряв иную надежду на избавление от угнетающего ее образа жизни, она искала в браке то, что некогда искала ее мать, — возможность убежать от всего, что опостылело.

Если бы Глэдис Флетчер знала, на какие унижения обрекла свою дочь, она, возможно, не была бы столь бессердечна к ней и изменила бы свое жестокое решение, накрепко связавшее судьбы отца и дочери.

Однако Марсия не верила в то, что ее мать способна понять ее.

Второй брак для Глэдис Флетчер оказался подарком судьбы. Живя теперь в мире, к которому всегда тяготела, она не сможет понять стремления молодой девушки быть независимой от мужчин, их опеки и защиты.

Если бы Марсия попыталась объяснить матери, что намерена сама зарабатывать на хлеб, быть во всем самостоятельной и даже готова жить в полном одиночестве и только в Англии, та сочла бы, что Марсия просто истеричка. Глэдис не мыслила себе жизни без мужчины, поэтому никогда не смогла бы понять дочь, которая думала иначе.

За годы жизни на Ривьере Марсия все же обрела друга.

Весной в Канны ежегодно приезжала известная английская писательница. В своей вилле в горах с видом, на город и море она отдыхала и обдумывала сюжет очередного романа. Она была немолода, и ее жизнь шла по строго заведенному ею распорядку. Сколько бы она ни разъезжала, посещая места, расписанные по месяцам, все знали, что если она задумает посетить Канны, то сделает это первого февраля и так же точно покинет город первого апреля.

Состарившись, писательница полюбила собак.

— Они никогда не разочаровывают, — повторяла она не раз. Именно благодаря маленькой беленькой собачке какой-то особой породы в жизнь Марсии вошла эта женщина.

Собаку сбило проезжавшее такси, и Джасмин Френч растерянно стояла над ней, пока ей на помощь не пришла Марсия.

Подняв с мостовой собачку, она с милю пронесла ее на руках в поисках ближайшего ветеринара, который, осмотрев животное, успокоил их. Собачка не очень пострадала, лишь получила несколько ушибов, сказал он, пару дней покоя, и она оправится.

Марсия проводила мисс Френч до ее виллы и была приглашена на чашку чая, за которой последовала необычайно интересная беседа, какой у нее в жизни еще не было.

Они говорили о книгах и Англии.

Марсия успела прочитать несколько романов Джасмин Френч и была знакома с ее книгами о сельской Англии.

Ни один автор, каким бы пожилым и мудрым он ни был, не может устоять перед похвалой и восхищением в глазах юного впечатлительного читателя, да еще если восхищение граничит почти с обожанием.

Мисс Френч говорила, а Марсия слушала. Так вошли в обычай их чаепития под сенью деревьев в саду виллы мисс Джасмин Френч.

За весь год Марсия не написала ни единого письма своему новому другу, но утром первого февраля, в день своего приезда, мисс Френч получила букет нежно-розовых роз. Карточки, от кого они, не было, но, расспросив сторожа виллы, писательница без труда догадалась, кто прислал ей цветы. На следующий день она села и написала своим аккуратным и красивым почерком приглашение Марсии навестить ее. Она, правда, опасалась, что за год пребывания на Ривьере девушка могла измениться в худшую сторону, и была рада, когда убедилась, что этого не произошло.

Марсия, пожалуй, стала чуть более сдержанной и молчаливой, избегала говорить о себе и отце, однако по-прежнему восхищалась мисс Френч и готова была на нее молиться.

За два месяца пребывания писательницы в Каннах они часто встречались, и Марсия никогда еще не была так счастлива.

У нее был друг, с которым она могла говорить на родном языке, кто знал так много о книгах, любил лошадей и считал, что туманный и ветреный день в Англии стоит дороже нескольких месяцев солнца в любой части мира.

Джасмин Френч не пыталась убеждать Марсию смириться со своей судьбой, наоборот. Она раздувала в ее душе, сама того не ведая, огонь протеста. Ее яркие образные рассказы заставляли девушку вспоминать о родной Англии то, что она, казалось, совсем забыла.

За все годы их знакомства Марсия, однако, так и не доверилась своему другу полностью. Джасмин Френч много знала о ней из местных сплетен и разговоров, но, уважая молчание Марсии, не задавала вопросов.

Малколм был первым человеком, кому Марсия сказала, хотя сдержанно и коротко, о своей нелюбви к Каннам и желании уехать отсюда как можно скорее.

Сначала она не могла понять, что вызвало в ней в первую же их встречу такую неприязнь к Малколму. Она почувствовала ее сразу же, когда вошла в бар отеля и увидела, как отец, беседуя с вновь прибывшим джентльменом, пытается добиться его расположения.

Потом, при более близком знакомстве, она поняла, что Малколм, а вовсе не отец и его поведение, заставляет ее испытывать жгучее чувство стыда, переходящее в настоящий гнев. Никому еще полковник не излагал своих планов и идей с такой откровенностью.

Когда они однажды возвращались в пансион после очередного ужина с Малколмом, ее отец с видом победителя неожиданно воскликнул:

— Вот человек, за которого ты должна выйти замуж.

В то мгновение в сумерках он показался ей сумасшедшим.

Именно тогда он наконец сказал ей, не прямо и откровенно, а как всегда, уклончиво и с недомолвками, что ее брак — это единственный выход из положения, в котором они оба оказались.

Отец намекал ей на это и раньше, его надежды не были для нее секретом, но теперь, когда полковник отважился сказать об этом открыто, неприязнь между отцом и дочерью только усилилась.

Что сказано, того не воротишь, и слов не возьмешь обратно. Но с этого момента оба стали чувствовать какую-то тягостную неловкость. Это убеждало Марсию, что с отъездом Малколма из Канн их с отцом жизнь станет еще более невыносимой.

Ужаснувшись откровенному высказыванию отца, яростно, всем своим существом протестуя против сложившейся ситуации, Марсия стала держаться еще более холодно и отстраненно в обществе Малколма.

Но в этот вечер отчаяние ее дошло до предела, и она, не выдержав, произнесла вслух то, о чем думала со дня их первого знакомства.

Она чувствовала, что Малколм — единственный человек, которому она может довериться. Он не похож на остальных джентльменов, которых она встречала на Ривьере. В нем было что-то по-английски надежное, близкое и родное.

К тому же Марсия не сомневалась, что Малколм — не горожанин, и чем больше она думала о нем в последние дни, тем больше интуиция подсказывала ей, что ему можно верить. Для Марсии он был человеком старшего поколения, и это было его преимуществом перед всеми. Она не могла доверять своим ровесникам и опасалась их. Молодые люди слишком настойчиво навязывали ей свое внимание и не желали примириться с тем, что их общество ей неинтересно.

В этот вечер, танцуя с ней в казино, Малколм словно помолодел, стал более человечным. Именно это побудило ее обратиться к нему.

И хотя он отказал ей, это не причинило ей боли и не заставило страдать от стыда.

Ей было понятно его удивление. Обращаясь к нему с такой необычной и неожиданной просьбой, она понимала безнадежность своей попытки, было бы просто глупо надеяться на что-то. В тот момент Марсия впервые испытала уважение к Малколму, какого не испытывала ни к кому в своей жизни. Более того, она почувствовала, что не робеет перед этим человеком и не боится его. В первое время она относилась к нему настороженно, как ко всякому мужчине, если инициатором знакомства с ним был ее отец, ибо это означало, что теперь от нее чего-то ждут, и ради отца она вынуждена многое терпеть.

Но потом сдержанность и молчаливость Малколма стали даже пугать ее. Теперь же она понимала, что все ее страхи были напрасны. Он сам был в беде, его жизнь не сложилась, возможно, он в опасности, и все это как-то сближало их.

Вот почему, поддавшись порыву, она, прощаясь, поцеловала его.

Каждая могла бы сделать это, ведь так целуют ребенка, любимое домашнее животное или даже мужчину, к которому испытываешь просто симпатию или понимаешь, что ему плохо. Такой поцелуй ровным счетом ничего не значит и ни к чему не обязывает — так, просто великодушный дар от чистого сердца.

Одна в своей комнате, Марсия думала о Малколме как о ком-то, кто вошел в ее жизнь и сможет помочь ей.

У него жизненный опыт, он настоящий мужчина и добрый человек.

Однако странно, что ей ни разу не пришла в голову мысль: думает ли он о ней?


Из окон виллы лились медленные звуки рояля.

Малколм, одетый в теплое пальто, почувствовал, как рядом чуть вздрогнула Элизабет — то ли от озноба, то ли от звуков музыки, — и, плотнее укутавшись в меховую накидку, взяла его за руку.

Вокруг них на фоне звездного неба темнели силуэты деревьев, далеко внизу сияло огнями побережье. После теплого дня ночной воздух был холодным, с морозцем, из-за близости заснеженных вершин.

Иван заботливо укутал ноги сестры пледом и лишь потом ушел в дом, взяв с Элизабет обещание, что если она почувствует хоть малейший холодок, то немедленно вернется в дом.

— Здесь так чудесно, — взмолилась Элизабет, — и именно так следует слушать музыку, вам не кажется? — обратилась она за поддержкой к Малколму.

Конечно, он согласился с ней, он не мог не согласиться, увидев обращенные к нему огромные глаза ребенка на худеньком овальном личике.

Весь день Малколм не сводил с нее глаз, жадно запоминая каждый жест и движение, каждую нотку в ее тихом голосе, чтобы сохранить все в своей памяти до следующей встречи.

Никогда прежде он не чувствовал такой полной гармонии между ними, когда все, что делалось и говорилось, еще больше сближало их, наполняя восторгом и счастьем.

Все, что касалось Элизабет, было не только волнующим для Малколма, но и необыкновенно важным. Он мгновенно чувствовал ее появление в комнате, а когда она уходила, ее образ, ощущение ее присутствия и ее обаяние еще долго оставались с ним.

В этой комнате все напоминало о ней — множество цветов и то, как они расставлены в вазах, как разложены подушки на диване, игра света, еда, оставленная для голубей на подоконниках, подбор книг на полках вдоль стены.

Эта красивая комната была полна радости и света... Малколм понимал, что Элизабет принадлежит к тем редким, светлым личностям, которые на всех, с кем они общаются, невольно оставляют свой отблеск.

Днем Элизабет была одета так, как в их первую встречу в горах, — в белый свитер и короткую юбку для прогулок. Однако к ужину она вышла в изящном платье из сапфирово-голубого бархата, которое простотой и строгостью линий могло посоперничать с монашеским одеянием. Цвет его еще сильнее подчеркивал нежность ее кожи и мягкий блеск белокурых волос.

Увидев ее в вечернем наряде, Малколм с особой остротой осознал, как она хрупка; лишь сильный дух, подобно спасительному огоньку, позволяет ей так храбро держаться.

Худенькая, с почти прозрачной кожей, Элизабет светилась радостью и той внутренней красотой, которой так щедро была одарена и не могла не отдавать другим.

В эти несколько часов Малколм очень много узнал об Элизабет. Узнал он и то, как любят ее все, кто общается с ней, и это не удивило его.

В маленькой горной деревушке ее знал каждый житель, и многие делились с ней своими радостями и печалями. И всем она отдавала частицу себя, и они уходили успокоенные и, даже не ведая того, духовно обогащенные.

Малколму была очевидна та огромная роль, которую играла Элизабет в жизни своего брата. Брат и сестра Керчнер не были богаты, но это мало беспокоило их, ибо запросы их были скромны и их вполне удовлетворяло то, что они имели.

Лишь когда Элизабет захворала, встревоженный и напуганный Иван стал думать об их финансовом положении и с облегчением понял в последние два года, что способен не только зарабатывать деньги, но даже откладывать их на черный день. По совету знающего человека он купил эту маленькую виллу в горах на юге Франции.

Это был их первый настоящий дом, они любили его и, с гордостью показывая Малколму свои владения, напоминали недавно поселившихся здесь молодоженов. Казалось, что здесь, вдали от мира, в горах, брат и сестра были несказанно счастливы.

Малколм, чувствуя руку Элизабет в своей руке, думал о необычайных поворотах, какими богата жизнь.

Месяц назад, когда по ночам его сломленный дух тщетно молился о том, чтобы поскорее покинуть бренное тело, мог ли он мечтать или поверить, что с ним произойдет то, что произошло?

Он знал, что полюбил Элизабет, что мог смотреть на ее бледный профиль совсем рядом и любоваться тем, как, подняв личико, она слушает музыку.

Малколм не торопился сказать ей о своей любви, ему, казалось, даже не приходило это в голову. Он был просто счастлив каждым таким мгновением, как это, и не решался говорить о чувствах с той, которая так щедро одаряла любовью и вниманием каждого, кто оказывался с ней рядом.

Знать Элизабет и не любить ее было невозможно. И в то же время Малколм понимал, что его любовь к ней совсем иная, чем та, которую он знал раньше. Он познал чувство огромное и прекрасное.

В его прежних отношениях с женщинами были свои приливы и отливы, но это была скорее страсть. Теперь, когда он устал, утратил все иллюзии и реальность пугала его, к нему пришло и поглотило целиком чувство, доселе ему неведомое и настолько чудесное, что он даже не осмеливался ни проявить его, ни заговорить о нем. От его тепла растаял лед, сковавший сердце, и Малколм мог сравнить себя с человеком, греющимся у благодатного огня после долгого ледового плена.

Он почти не слышал звуков музыки, не узнавал мелодию, которую исполнял Иван, ибо душой улетел куда-то ввысь и был счастлив, как никогда, ничто другое уже не имело значения.

На какое-то мгновение он почувствовал себя единым целым с этой ночью, мерцающим далеко внизу морем, со звездным небом над ним и мягким шепотом ветерка в листьях мимоз.

Да, он ощутил себя на мгновение частью всего этого, частью Элизабет, и той музыки, которая лилась из окна, и частью всего огромного мира.

Позднее Иван присоединился к ним и сел, скрестив ноги, на камни террасы. Он смотрел на Малколма и Элизабет, больше похожий на растрепанного мальчишку, чем на знаменитого композитора. Он поддразнивал сестру и шутил с Малколмом, а когда он ушел, Малколм позавидовал их с Элизабет дружбе и полному пониманию.

Их расставание было просто невозможно представить. Элизабет и ее брат были частью друг друга и вместе с тем искренне расположены к Малколму и откровенно рады его приходу. Поэтому ему и в голову не приходило, что его любовь к Элизабет может показаться им нежеланным вторжением.

Возвращаясь домой, он обдумывал, как в следующую встречу открыть ей свое чувство.

Почему-то мысль попросить девушку стать его женой в этом случае показалась ему просто нереальной и даже невозможной. Элизабет представлялась ему настолько совершенной, что он не мог себе представить, что она будет носить его фамилию или принадлежать ему как жена.

Но, зная ее, он был уверен, что ему легко будет сказать ей все, что он захочет, ибо встретит понимание и симпатию.

Он был достаточно скромен и готов ждать ее годы, счастлив был бы служить ей, посвятить ей всю свою жизнь, если бы она того пожелала. Но Малколму не хватало воображения заглянуть вперед, в то время, когда он станет мужем Элизабет и они втроем (Элизабет, он и, конечно, Иван) будут жить вместе на крохотной вилле в горах.

И все же сила его любви была такова, что все представлялось возможным и не было ничего такого, что нельзя было преодолеть. Прощаясь, Элизабет сказала:

— Приходите снова, и поскорее, нам приятно, когда вы навещаете нас.

И хотя ему хотелось сказать, что он готов прийти хоть завтра или день спустя, осторожность, а также пугающе сильное желание увидеть ее как можно скорее вдруг побудили Малколма обуздать свои эмоции и предложить встречу в следующую среду.

Пять дней ожидания! Но он убеждал себя, что так и надо, что после столь долгой разлуки свидание с Элизабет будет особенным счастьем.

В такси он вспомнил, что забыл поговорить с Элизабет о Марсии.

Он был так поглощен своим счастьем, что забыл обо всем остальном, и теперь корил себя за это.

«Бедная Марсия, — думал он. — Ей как-то надо помочь».

Невольно сравнивая двух женщин, он вдруг понял, что не может не помочь Марсии.

Всегда радостная, влюбленная в жизнь Элизабет и несчастная, впавшая в отчаяние Марсия, которая потеряла интерес к жизни, даже порой ненавидела ее.

Сам обретя успокоение и радость, Малколм был уверен, что его долг — помочь Марсии, и немедленно, как помогла ему Элизабет.

Такси немилосердно трясло по каменистой петляющей горной дороге, но Малколм, закрыв глаза, предался воспоминаниям о тех счастливых минутах, когда держал Элизабет за руку, радуясь тому, что жизнь прекрасна, и его чувства уносят его куда-то в неведомую высь.

Однако, входя в отель, он опять вернулся мыслью к Марсии; она несчастна, ему жаль ее, и он обязан ей помочь.


Все последующие дни ожидания Малколм был вял и безразличен, словно жизненные силы покинули его и он был опустошен. Он не помнил, что делал, куда ходил, как спал и ел. Отказавшись от встреч с полковником и его дочерью, он попытался в одиночестве предаться размышлениям, но из этого ничего не вышло. Он хотел лишь одного — поскорее бы пришла среда, день, когда он снова увидит Элизабет.

Мысленно он даже подтрунивал над собой, как над влюбленным юнцом, который не может дождаться свидания с любимой.

Наконец наступило утро долгожданной среды. Проснувшись, он увидел серое небо и такое же серое море.

Малколм заказал такси на десять утра, чтоб приехать прямо к ленчу.

За пятнадцать минут до назначенного времени он уже был готов и нетерпеливо мерил шагами вестибюль отеля, дожидаясь такси.

Обычно Малколм наслаждался поездкой в горы, несмотря на опасную дорогу, крутые повороты, утесы с одной стороны, пропасти — с другой. Но сегодня ему казалось, что такси едет невыносимо медленно.

Ему хотелось как можно скорее попасть на виллу и увидеть Элизабет. В душе он посмеивался над своим нетерпением и тем, что сам заставил себя так долго ждать, назначив встречу на такой далекий день.

Малколм понимал, что во всем повинен страх, его проклятое чувство неполноценности. Он немолод. Иван и Элизабет такие юные не только по годам, но и по восприятию мира, по своим чувствам.

Малколм боялся наскучить им, показаться консервативным и неинтересным собеседником, когда они получше его узнают.

Он так долго жил вдали от людей, что теперь похож на изголодавшегося человека, перед которым поставили прекрасную еду, а он боится притронуться к ней.

«Не стану больше тянуть время, — пообещал он себе. — Навещу их снова завтра же или послезавтра». Видеть Элизабет как можно чаще для него сейчас важнее всего на свете. Ему легко в ее присутствии, уходит страх, исчезают сомнения и сковывающие его застенчивость и растерянность — печальные последствия долгого одиночества.

Когда он с Элизабет — все вокруг ясно, понятно и преодолимо. Все сразу становится на свои места, словно рука ее легла на его запястье, удары пульса сильнее и увереннее, он видит перед собой прямую дорогу, которую искал и должен был найти.

Беспокойство овладело Малколмом, каждый нерв в нем был натянут, он мысленно торопил такси, чтобы поскорее увидеть виллу с голубыми ставнями, где, он знал, его ждет Элизабет.

У въезда в деревню единственная узкая улочка была запружена поселянами, они направлялись к церкви на холме. Такси остановилось.

Высунувшись из окошка, Малколм увидел процессию, впереди нее мальчиков в белых стихарях, а за ними гроб. Жители деревни вышли проводить это печальное шествие. Они стояли вдоль улицы, многие навзрыд рыдали, иные молча глядели застывшим взором, без слез. У всех на лицах была скорбь, словно хоронили близкого и дорогого человека.

Малколм видел, как многочисленна процессия и как медленно она движется. Он инстинктивно снял шляпу, и внезапно его взор остановился на мужчине. Он узнал его, и сердце сжалось от недоброго предчувствия. Открыв дверцу, он вышел из машины и приблизился к поселянам, которые стояли вдоль улицы, ожидая приближающуюся процессию. Он уже видел небольшой, покрытый покрывалом гроб на погребальных дрогах и человека, идущего за ним. Подойдя поближе, Малколм слился с толпой и обратился к одной из женщин, оказавшихся рядом. Та подняла голову, и он узнал в ней жену Пьера. Лицо ее было заплакано.

Она отвечала на вопросы, которые он задавал ей почти неосознанно, пересохшими губами, глухим, едва слышным голосом.

— О, месье, — причитала женщина, — это мадемуазель Элизабет. Мы все так любили ее, а теперь она ушла от нас. Она была так добра к моему маленькому Жану.

Малколм остолбенело молчал. Он слышал слова, но они куда-то проваливались в него и жгли немилосердно, как капли раскаленной смолы.

Он слышал медленные шаркающие шаги процессии, скрип колес катафалка, пение хора и голос священника, читающего молитву.

Люди крестились и шептали слова молитвы, когда погребальные дроги с останками Элизабет приближались к ним.

Теперь Малколм хорошо видел Ивана с поникшей головой, лицо его было бледно, волосы в беспорядке, глаза полны невыразимой боли, губы судорожно сжаты в попытке сдержать рыдания. Процессию завершали дети, несущие множество венков, женщины с букетами мимозы, а за ними — мужчины и подростки. Длинный поток людей в полном молчании поднялся по лестнице, ведущей к церкви. За процессией последовали стоявшие вдоль улицы прихожане. Женщины в черных шалях и мужчины в своей лучшей одежде представляли собой картину подлинной скорби.

Жена Пьера вопросительно посмотрела на Малколма, прежде чем последовала за всеми.

— Вы пойдете в церковь, месье? — спросила она. — Это будет прекрасное отпевание.

Малколм отрицательно покачал головой, а потом, когда она повернулась, чтобы уйти, быстро спросил:

— Когда она умерла?

— Рано утром в понедельник, месье, — ответила женщина. — Она заболела в субботу, и врач сразу же сказал, что надежды нет, Она простудилась, и это было для нее смертельным.

Деревенская улица опустела, Малколм остался один. Глухим, но твердым голосом, удивившим его самого он сказал шоферу:

— Ждите меня здесь.

Малколм поднимался по тропе, пока не почувствовал, что устал и едва передвигает ноги. Он долго стоял перед виллой. Голубые ставни были наглухо закрыты, единственным признаком жизни были воркующие голуби на крыше, они еще не знали, что той, которая любила их, уже нет.

Он посидел еще какое-то время на камне, с которого любовался морем, когда, скользя по гальке, к нему спустилась Элизабет, чтобы изменить, как он сразу почувствовал, его отношение к окружающему миру и к тому, что творилось в его душе. Но сегодня не было солнца, мир тоже оплакивал его потерю. Море отсюда казалось серым и мертвым.

Даже самому себе Малколм не смог бы объяснить, что он чувствовал. Вокруг все казалось безжизненным и серым, голову стянуло железным обручем, он словно спрессовал живые мысли; ему, неприкаянному, некуда было идти.

— Элизабет мертва, — повторял он снова и снова, но и эти слова были лишены смысла, ибо не могли быть правдой. Элизабет, которую он приехал навестить, веселая и смеющаяся Элизабет, не могла уйти и оставить одиноким и безутешным не только его, Малколма, но и весь этот мир, который так любила.

Он не хотел видеть Ивана и знал, что не в силах более вернуться на виллу, ибо без Элизабет это была всего лишь пустая скорлупа.

«Что такое смерть?» — спрашивал он себя. Такого вопроса он не задавал себе, когда умерла Флоренс.

Но ответа не было, была лишь горечь и обида. Он снова чувствовал себя одиноким и покинутым, но это новое одиночество было горше и страшнее прежнего.

Внезапно возникло желание разрушить мир, который не дал ему того, что он хотел, той радости и упоения жизнью, которые он неожиданно познал здесь, на этом склоне, всего несколько дней назад. Но все ушло. Что же заменит ему потерю?

Он испытывал гнев от бесполезности своего существования, тщетности попыток обрести в жизни что-то светлое и прекрасное, сулящее наконец покой.

В горы Малколм поднимался потрясенным, испытывая острую боль от нанесенного судьбой удара. Назад он вернулся замкнутым и полным горечи, с жестко сжатыми губами. Таким он был до смерти Флоренс.

Похолодало, моросил мелкий дождь, когда Малколм наконец отправился обратно в Канны.

Было уже совсем темно, когда такси подъехало к отелю. Лишь очутившись в ярко освещенном холле, полном людей, пьющих коктейли или вечерний чай, Малколм вспомнил, что с утра ничего не ел.

Войдя в номер, он заказал бренди с содовой и, когда его принесли, выпил залпом. Зазвонил телефон. Это был полковник, он справился, не забыл ли Малколм, что в казино сегодня бал. Если Малколм не занят, не составит ли он компанию ему и Марсии? Это будет приятный вечер.

На лице Малколма появилась горькая, полная сарказма улыбка, но спустя мгновение он сам стер ее с лица, неожиданно дав согласие на предложение полковника.

— Приятный вечер, говорите, — повторил он. — Хорошо, я буду. Увидимся через час, полковник.

Вызвав звонком лакея, Малколм велел приготовить ванну. Глядя в зеркало жестким и полным иронии взглядом, он тщательно побрился, скользя бритвой по щекам твердой, недрогнувшей рукой.

Именно так, решил он, ему следует противостоять судьбе и бросить ей вызов в этой нечестной игре, именуемой жизнью. Удары следует встречать, распрямив плечи.

Он докажет это. Слишком много боли и страданий выпало на его долю. Теперь он никогда не позволит чувству взять верх над разумом.

Перед тем как покинуть номер, Малколм подошел к столику у двери, чтобы снова подкрепиться рюмкой бренди, и только тогда увидел письмо.

Оно, видимо, давно лежало там, но он его не заметил. С удивлением он гадал, вертя в руках письмо, кто бы мог написать ему. Оно было из Англии, отправлено авиапочтой. Малколм увидел на конверте обратный адрес конторы его адвокатов.

Первое, что пришло ему в голову, что это ответ на его распоряжения относительно дома, поэтому он равнодушно, почти механически вскрыл письмо, собираясь быстро пробежать его глазами и отбросить в сторону.

Но первые же строки заставили его внимательно прочесть письмо до конца. Закончив, он невольно снова вернулся к началу, словно не поверил своим глазам.

Адвокаты извещали Малколма о том, что в начале прошлой недели его дядя, лорд Грейлинг и его единственный сын Джон погибли в автомобильной катастрофе. Адвокаты выражали надежду, что Малколм свяжется с ними, и посетовали на то, что с большим трудом его отыскали. Они сожалели, что не смогли сообщить ему о случившемся раньше, ибо он является единственным наследником как титула покойного, так и его имущества. Адвокаты были бы благодарны ему, если бы он по получении этого письма немедленно связался с ними.

Малколм еще какое-то время тупо смотрел на письмо, затем сложил его и, вложив в конверт, сунул в карман. Откинув назад голову, он внезапно расхохотался. Странный и неприятный этот смех испугал его самого. Спустившись на лифте в холл, он попросил вызвать ему такси.

Пересекая холл, он испытал легкое головокружение. Видимо, от голода, подумал он и почему-то коснулся кармана, как бы проверяя, там ли письмо.

Малколм опоздал, но Марсия с отцом ждали его в баре казино. Увидев, как он приближается к ним, они сразу поняли — что-то произошло. Лицо его было бледным, но не это поразило их, а странное выражение глаз.

Однако Малколм не дал им возможности даже рта раскрыть для расспросов или приветствия. Подойдя прямо к Марсии и взяв ее протянутую для приветствия руку, он неожиданно произнес:

— Я думал о нашем вчерашнем разговоре.

Марсия громко с придыханием охнула от неожиданности, но, прежде чем успела что-то ответить, Малколм уже повернулся к ее отцу.

— Полковник, — произнес он ровным голосом. — Марсия и я решили пожениться. Я уверен, вы не откажете нам в вашем благословении.

В голосе его была ирония, губы дрогнули в какой-то кривой и скорее недоброй улыбке.

— Мой дорогой Уортингтон... — начал было полковник, но Малколм перебил его.

— Я знаю, это для вас сюрприз, — сказал он. — Кстати, Уортингтон более не моя фамилия. Теперь я Грейлинг, лорд Грейлинг, хотя, думаю, вы не станете против этого возражать.

Малколм сознавал, что он груб и вульгарен, но ничего не мог с собой поделать. Ему было все равно.


Глава 2 | Сердцу не прикажешь | Глава 4