home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 6

Малколм начал говорить медленно, негромким голосом, с нескрываемой горечью. Но постепенно голос его окреп, его переполняли чувства.

Он прерывался, делал паузы, словно искал слова, способные передать весь трагизм его неудавшейся жизни. Временами он забывал о Джасмин и, казалось, разговаривал сам с собой.

Начал он с женитьбы на Флоренс. Впервые он рассказывал кому-то о себе, и потревоженное прошлое вставало перед ним так ярко, словно он снова переживал те мрачные времена.

Джасмин видела стыд и смущение в его полных боли глазах, но голос его внезапно стал глухим и бесцветным, когда он заговорил о годах вынужденного заточения в глуши, в мрачном и уродливом коттедже, который так и не стал ему домом.

Слушая его, Джасмин ощущала тягостную атмосферу долгих безрадостных лет ожидания конца, несмотря на искренние намерения Малколма и Нанны отдалить его. Она живо представила себе череду медленно тянущихся однообразных дней, прерываемую лишь истерическими припадками Флоренс, и постоянный страх их повторения.

Она хорошо понимала состояние Малколма, когда гордость заставила его обречь себя на одиночество, отказ от друзей и близких, и всего, к чему он привык и чем дорожил, догадываясь, чего ему стоило похоронить в себе веру в свой ум и способности, ибо он решил, что они изменили ему.

Малколм, бесспорно, был умен, но при этом вынужден был признать, сколь поверхностны и ненадежны были его знания, сколь ограничены возможности его разума, если он не смог опереться на них в трудный час. Ему не на кого было положиться, он не ждал ниоткуда помощи и понял, что обречен жить, отравленный горечью и разочарованием.

Чем дольше длился рассказ Малколма, тем сильнее убеждалась Джасмин, что первым его врагом было чрезмерно возбудимое воображение. Воспользуйся он этим свойством своей натуры как благом, богатое воображение могло бы сделать его жизнь интересной и яркой, стать стимулом, вдохновляющей силой всех его начинаний.

Но человек обладает способностью превращать любой дар богов в свое несчастье. Для Малколма все обернулось горькой неудачей. Он так и не смог жить полноценной жизнью, с радостью отдаваясь любимому делу, которое сам для себя выбрал.

В молодости он часто пребывал в плену собственных фантазий, уносивших его навстречу какой-то мифической будущей цели. Настоящее мало удовлетворяло его даже на короткое время.

Такой разрыв между мечтой и реальностью привел к неуверенности и мешал подлинному раскрытию его натуры.

Все могло бы сложиться иначе, Малколм мог бы быть вполне удачлив в жизни, если бы его внутренний мир не был столь податлив фантазиям, рождаемым его впечатлительной и неуравновешенной натурой.

И еще: будь у мужчин та интуиция, которая заменяет женщинам шестое чувство, Малколм никогда бы не женился на Флоренс.

Но ее любовь благодаря воображению Малколма стала для него почти реальностью и породила столько иллюзий, что он в нее поверил.

Он чаще пребывал в воображаемом мире и порой верил ему больше, чем окружающей действительности. Когда в конце концов неумолимая реальность обрекла его на заточение с женщиной, которая не отпускала его и чей роковой недуг постепенно уничтожал остатки всякой привязанности, Малколм окончательно пал духом.

Его воображение более не помогало ему видеть будущее или думать о нем. Уныние и депрессия стали его уделом. Впечатлительная натура Малколма не позволяла ему забыть прошлое, и оно постоянно преследовало его.

Почти всякий на его месте, будь он сильным или слабым, нашел бы куда более разумное решение в создавшейся ситуации. По Малколму не повезло. Там, где надо было быть разумным и твердым, он проявил недопустимую чувствительность.

В своем рассказе он уже дошел до кончины Флоренс и того момента, когда наконец осознал, что свободен и волен делать все, что захочет. Он мог снова вернуться к прежнему образу жизни в тот мир, который так внезапно покинул, но Джасмин вдруг поняла, что даже это он принял без всякой радости.

Малколм стал подобен человеку, долго пребывавшему в заключении; в своем кругу он стал чужим. Heсомненно, он был достоин жалости, и в то же время его поведение казалось диким и непонятным. К сожалению, Джасмин все более убеждалась, каким беспощадным врагом самому себе был Малколм.

Однако, не выслушав его до конца, она не могла сказать ему об этом. А он рассказывал, как познакомился с Марсией и встретил Элизабет.

Когда он заговорил об Элизабет, которую полюбил мгновенно, с первого взгляда, для Джасмин многое открылось.

Настрадавшийся Малколм инстинктивно, всем своим существом потянулся к Элизабет, как цветок тянется к солнцу. Он впервые встретил нечто такое, что было реально, а не выдумано им, и что было правдой. Поэтому он сразу всей душой принял эту правду и поверил, что это и есть любовь.

Но это не было любовью в общепринятом смысле слова, не было страстным влечением мужчины к женщине. Джасмин не сомневалась, что в нем скорее просто возникла тяга к чему-то настоящему, доброму, реально существующему.

Никогда прежде он не встречал женщины, которая стремилась бы так бескорыстно и с такой любовью отдавать все другим и радоваться их счастью. За это он готов был положить свою жизнь к ее ногам.

Духовный облик Элизабет, а отнюдь не ее красота, пленил Малколма и оказал на него такое сильное воздействие, что избежать последствий встречи с нею было невозможно.

С трудом подыскивая слова, Малколм пытался объяснить Джасмин свои чувства и свое состояние в тот момент, но она давно уже все поняла.

— Я любил ее, — страстно повторял Малколм, — никогда ранее я не верил, что можно так любить. Конечно, я хотел, чтобы она стала моей женой, но не это казалось важным в тот момент. Возможно, вам не понять этого, ведь я и сам себя плохо понимал тогда. Само ее присутствие, тот факт, что она существует и я могу любить ее и думать о ней, показался мне куда более важным, чем мысль о том, что она станет моей женой и будет принадлежать мне.

Голос его стал жестким, отрывистым, когда он вспоминал, как увидел ее маленький гроб, который несли на руках опечаленные жители деревушки в тот серый пасмурный день.

— В тот момент мне показалось, что я сошел с ума, — продолжал Малколм. — Я помню, как, задыхаясь от слез, бродил по горам, как кричал и проклинал Господа и всех, весь мир, и считал сам себя проклятым. Тогда я твердо решил вступить в поединок с судьбой.

Сейчас, когда я говорю вам это, все может показаться истерией, сплошным абсурдом, но тогда в горах, под серым небом, глядя на такое же серое море вдали, я был готов принять такое решение.

Мир для меня опустел, он ничего не стоил и ничего не значил, раз у меня отняли то, что было мне дороже всего на свете, и так безжалостно покарали за мои чувства и мою любовь. Я не хотел более испытывать страдания и боль. С того момента я отрекся от дружбы и от любви. Я ничего не хотел давать и зарекся что-либо просить. Что же касается любви, привязанности, чувства доброты, то с этим я покончил навсегда.

Он умолк, наступила долгая пауза.

— И поэтому вы женились на Марсии, — тихо заключила Джасмин.

— Да, я женился на Марсии, — ответил Малколм. — Ей не нужен был мужчина, она просто хотела уехать с Ривьеры. А я не нуждаюсь в жене, но, согласно бытующему поверью, что всегда найдется кто-то, кто готов гарантировать оплату чужого векселя, я согласился помочь ей.

— Это было великодушно с вашей стороны, — сказала Джасмин, и это прозвучало как вопрос, на который она ждала ответа.

— Разумеется, я сделал это не из великодушия, — промолвил чуть с вызовом Малколм. — Это, если хотите знать, мой первый вызов судьбе или злокозненному хитроумию какого-нибудь китайского божка. Пусть-ка попробуют и дальше причинять мне зло. Я был бы рад, — добавил он, — если бы Марсия оказалась уличной девкой самого низкого пошиба. Тогда мне хотелось наказать себя, насколько это возможно, за последний полет моей фантазии, за счастье, которое я испытал в те несколько часов, что провел с Элизабет.

— А теперь? Что вы намерены делать дальше? — спросила Джасмин Френч.

Малколм пожал плечами.

— Марсия вольна уйти, когда хочет, — ответил он. — Она совершенно свободный человек, и если ей нужен развод, разумеется, я дам ей его.

— А если она не пожелает развода? — полюбопытствовала Джасмин. — Что, если ей захочется остаться здесь, с вами?

— Временно, я думаю, это возможно, — просто ответил Малколм. — Пока у нее нет никаких планов и друзей, мой дом остается ее убежищем. Но рано или поздно она захочет выйти замуж, иметь свой настоящий дом и настоящего мужа, и я, по условиям контракта, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей.

— А вы? — не унималась Джасмин. — Разве вам не хочется иметь жену и детей?

Он посмотрел на нее так, будто испугался, и Джасмин поняла, что задела его за живое.

— Никогда, — произнес он хриплым от волнения голосом.

— Даже ради дома? — настаивала Джасмин. — Или ради наследников, которые носили бы ваше имя и продолжили традиции рода? Я не верю, что вы говорите искренно.

— Такое невозможно, уверяю вас, — сердито ответил Малколм.

Встав, он беспокойно зашагал взад и вперед по ковру перед камином.

— Но почему невозможно? — не могла понять Джасмин. — Почему несчастливый брак, любовь к прелестной и достойной вашей любви девушке, а затем этот поспешный брак с Марсией должны помешать вам иметь семью? Ведь это так естественно? Вы должны иметь детей, этому дому нужны дети и вам тоже, даже если вы не хотите в этом признаться.

— Дети от еще одного брака без любви? — насмешливо спросил Малколм. — Это не очень разумное решение, уверяю вас.

— Марсия очень красива, — задумчиво произнесла Джасмин. — Но ей уже двадцать пять, и время подумать о будущем. Если вы намерены с ней развестись, то сделайте это поскорее, ради Марсии. — Она вздохнула. — Жаль, что вам предстоит таскаться по судам, но, если это единственный выход, спорить бесполезно. Что ж, — добавила она с печальным вздохом. — С ее красотой, будучи леди Грейлинг с неплохим денежным обеспечением в виде алиментов, она без труда найдет себе мужа.

Малколм бросил быстрый взгляд на Джасмин, словно ее цинизм удивил его.

— Вы хотите сказать, что она получит треть моих доходов? — спросил он.

— Кажется, да. Я не ошиблась? — поинтересовалась Джасмин. — Впрочем, это не столь важно. Меня прежде всего интересует счастье Марсии.

— Я не хочу, чтобы вы думали, — перебил ее Малколм, — будто меня не устраивает ее пребывание здесь и я хочу поскорее от нее избавиться.

— Разумеется, я так не думаю, — быстро промолвила Джасмин. — Я вижу, как хорошо она справляется с ролью леди Грейлинг, бедная девочка, несмотря на все трудности и, простите меня за откровенность, без всякой вашей поддержки. Она уже успела заслужить уважение всех ваших соседей и особенно арендаторов.

— Что ж, она пытается загладить мои недостатки, — мрачно буркнул Малколм.

Вдруг он увидел Джасмин совсем рядом, лицо ее было строгим, серые глаза смотрели на него в упор.

— Но вы, кажется, будете довольны, — сказала она, — если все это пойдет прахом?

— О чем вы? — удивился Малколм.

— О наследстве, которое вы так неожиданно получили, — ответила Джасмин. — Вы погубили свою карьеру, неудачно женились, неужели вы собираетесь продолжать в том же духе только потому, что малодушны, не хотите посмотреть на себя со стороны и боитесь ответственности?

Она перевела дух.

— Если вы и на этот раз потерпите неудачу, стало быть, вам нравится быть несчастным. Да, вы страдали, разумеется, я знаю, что вы страдали, но и другие страдают тоже, такое случается в жизни с каждым. Слабые ноют и терпят неудачу, сильные становятся сильнее, ибо преодолели трудности и победили.

В голосе Джасмин звучали низкие нотки.

— Вы пытаетесь прервать общение с людьми, жить отшельником, потому что женщина, которую вы полюбили и которая тоже испытывала к вам глубокое чувство, умерла. Разве лучше ей было бы увидеть, какую слабенькую; беспомощную любовь вы могли бы ей предложить?

Она, как вы сказали, посвятила всю свою короткую жизнь тому, чтобы дарить людям добро и счастье, она и вам подарила свою дружбу и любовь — все, что у нее было. И потому лишь, что Господь, любя ее, призвал ее к себе раньше, чем вы того ждали, вы собираетесь таким странным образом отблагодарить ее за привязанность и дружбу? Взгляните на себя. Что вы увидите? Человека, забывшего свой долг, повернувшегося спиной к своим святым обязанностям.

— Это неправда! — гневно прервал ее Малколм. — Я выполняю свои обязательства здесь, я отдаю каждую минуту заботам о поместье.

— Неужели вы искренне верите, что это все, что с вас спросится? — неумолимо продолжала Джасмин. — Вы отлично знаете, что это не так. Ваши обязательства распространяются, вернее, должны распространяться гораздо дальше тех нескольких акров земли, которые носят ваше имя.

Вы в долгу не только перед этим парком и домом вашей семьи, но и перед графством, всей округой и даже перед самой страной.

Кто из нас может знать и тем более утверждать, где начинаются и кончаются в эти смутные времена наши обязательства перед соседом?

А вы отлично знаете, как знаю это и я, что не несете своей доли ответственности, ибо, чураясь людей, вы отнимаете у них радость общения, на что они имеют право, и отнимаете так грубо, как отнимают деньги или отказывают в крове и гостеприимстве.

Малколм и сам не знал, зачем он ее слушает, зачем позволяет ей говорить с ним в таком тоне, почему остается и не покидает комнату?

Джасмин Френч была одного с ним роста, говорила тихим голосом, но речь ее была четкой и ясной, и каждое слово было подобно удару молотка. Он знал, что она говорит правду.

Но Джасмин, кажется, решила, что этого ему мало.

— Вы неблагодарны, — продолжала она. — А это, я считаю, самый страшный грех, какой может совершить человек. Вы ни словом не выразили свою благодарность судьбе за то, что она дала вам возможность встретить Элизабет, за то, что вы узнали ее, за минуты несказанной радости, которые были вам подарены и которых никто и никогда не сможет у вас отнять.

Подобно всем людям, вы готовы плакать, когда вам больно, молить судьбу, когда вам чего-то хочется, и ждать счастья, как чего-то положенного вам по праву.

А если дела идут плохо, пусть даже кратковременно, вы ругаете жизнь, впадаете в отчаяние и готовы совершить любой вид морального самоубийства.

Вам не приходит в голову благодарить Господа за милости, которые он вам даровал, за то, что он, по вашему же собственному признанию, дал вам счастье встретить и полюбить святую.

— Вы слишком беспощадны ко мне, — растерявшись, пробормотал Малколм.

Но, протестуя, он не обижался на нелестные слова Джасмин, которые не требовали ни ответа, ни опровержения. Малколм знал, что Джасмин Френч сказала правду.

Он чувствовал себя нагим и пристыженным. Остатки гордости, которой он до сих пор пытался отгородиться от внешнего мира, были безжалостно сорваны, как ненужное тряпье. Но прежде чем он осознал это и прежде чем наступившая пауза вызвала чувство неловкости между ними, Джасмин пожелала ему доброй ночи и ушла, так же неожиданно, как и появилась.

Малколм снова был один. В потухающем камине тлели угли.

— Самый страшный грех, — неожиданно вслух повторил Малколм.


Джасмин Френч уехала. Малколм провожал ее до самого Лондона.

В густой толпе на платформе они пожали друг другу руки, и Джасмин тут же последовала за носильщиком, подхватившим ее вещи. Она выглядела значительной и уверенной в своем хорошо сшитом дорожном костюме.

Джасмин поблагодарила Малколма за дни, проведенные в Грейлинге, и он понял, что пребывание в поместье ей понравилось.

Еще Малколм понял, что с сожалением прощается с ней.

Несмотря на ее нелицеприятную критику и свою неожиданную исповедь перед ней, которые, перейди они определенные рамки, легко могли бы оставить у него чувство досады или неприязни, он, напротив, вынужден был признать, что испытывает к ней исключительно дружеские чувства и восхищается ею.

На следующее утро, встретившись с ней за завтраком, он ничуть не был смущен.

В Джасмин было что-то разумное и надежное, так что всякая неловкость от того, что накануне он обнажил перед ней свою душу, тут же исчезла, как только он увидел ее.

Более при встречах они не возвращались к разговору в библиотеке, а в Лондоне, когда Малколм, прощаясь, пожал ей руку, он только промолвил:

— Спасибо.

Джасмин внимательно посмотрела на него из-под прямых, не тронутых пинцетом бровей.

— Вы серьезно это говорите? — чуть насмешливо спросила она.

— Да, серьезно, — ответил Малколм. — Более того, обещаю, что ваши слова не пропадут даром.

— Это хорошо, — ответила она. Через минуту ее уже не было, поезд ушел. Малколм покинул вокзал и стал искать такси, чтобы заехать в адвокатскую контору.

Он приехал в Лондон не только для того, чтобы проводить гостью. У него накопились разные дела, и, как ни странно, одно из них, наиболее важное, возникло после случайного вопроса, заданного ему Марсией две недели назад.

Но начал он, встретившись с адвокатами, с того, что подписал бумаги, обсудил некоторые вопросы, которые касались поместья и требовали правовой консультации.

После всего этого Малколм, раскурив сигарету, повернулся к старшему адвокату и нарочито спокойным голосом спросил:

— Если у меня не будет детей, то в случае моей смерти кто унаследует Грейлинг?

Старший адвокат, положив на стол ручку, которой что-то писал, снял очки в роговой оправе и стал протирать их шелковым носовым платком.

— Вашим наследником, сэр, — начал он после небольшой паузы, — будет ваш троюродный брат Седрик Уортингтон, сэр.

— Мой троюродный брат? — удивился Малколм. — Я не знаю такого. Кто он?

— Ну что ж, неудивительно, — промолвил адвокат, — что вы забыли о нем, если вообще когда-нибудь слышали. Младший брат вашего дяди — самый последний из четырех братьев и трех сестер — по достижении совершеннолетия был отправлен за границу. Так в те времена поступали с отбившимися от рук молодыми людьми, которые предпочитали транжирить деньги.

Ваш дед — а он не терпел, когда кто-нибудь тратил больше денег и быстрее, чем он, в особенности если это были его собственные деньги — отправил своего сына Уильяма Александра в Канаду со ста фунтами в кармане и на этом умыл руки.

После злоключений, о которых здесь не стоит говорить и лучше забыть, ибо они не имеют отношения к нашему разговору, ваш дядя Уильям женился на канадке.

Брак был недолгим и весьма неудачным. Уильям оставил жену. О нем ничего не было слышно, пока не пришло известие о его гибели в какой-то недостойной драке в одном из кабаков Торонто.

Миссис Уортингтон осталась с ребенком на руках. Мальчик был совсем не похож на своего отца. Он прилежно учился, был примерным сыном, никогда не покидал мать и во всем слушался ее.

Что говорить, миссис Уортингтон боготворила сына, но не забывала о дурных наклонностях своего мужа, которые, как она считала, рано или поздно могут проявиться и в сыне. Поэтому в двадцать один год она женила его на некрасивой и бедной девушке, жившей по соседству.

От этого брака родился мальчик, которому дали имя Седрик. В жизни происходят события куда более драматичные, чем в романах. Молодая пара погибла в железнодорожной катастрофе.

Маленького Седрика, конечно, отдали бабушке, и здесь судьба, или же наследственность, сыграла с бедным семейством одну из своих злых шуток, на которые так сетуют люди, но которых нам, увы, не избежать.

Седрик Уортингтон, когда вырос, стал копией своего деда.

Он не унаследовал от отца ни надежности, ни спокойного характера, а от матери — ее респектабельности, так, будто в нем и не текла их кровь.

Он пошел в деда — как и тот, питал слабость к прекрасному полу, тратил деньги на щедрые подарки подружкам, не согласовываясь с обстоятельствами.

Миссис Уортингтон переехала в Лондон и, позволив внуку поближе познакомиться с куда более шикарной светской жизнью, чем в Канаде, невольно усилила его тягу к экстравагантности.

Внук благодарил бабушку за это тем, что все время попадал в неприятные ситуации, одна хуже другой.

Тут вашему дяде пришла в голову мысль послать его в Оксфорд, в надежде, что учеба в университете позволит ему хоть чему-то научиться и найти свое призвание. Все же лучше, чем околачиваться за кулисами мюзик-холлов или получать пинки от вышибал ночных клубов за неоплаченный счет по причине отсутствия денег.

Но и в учебе он не преуспел и был оставлен на второй год.

Тогда молодой человек решил заняться бизнесом в автомобильной фирме. Вскоре вашему дяде пришлось улаживать в суде неприятное дело об обмане клиента и сделать все возможное, чтобы это не просочилось в прессу и имя семьи не было замарано.

Сейчас Седрику Уортингтону двадцать четыре года. Он без работы, без профессии и без денег. Если вы еще с ним не познакомились, то думаю, вскоре это произойдет.

— Почему вы так считаете? — удивился Малколм.

Адвокат грустно улыбнулся.

— Я не хочу разглашать наши служебные тайны, — сказал он. — Но по настоянию лорда Грейлинга мы иногда кое-что делаем для мистера Уортингтона, хотя не считаем его своим клиентом и не позволяем ему нас поучать. Должен вам сказать, что два дня назад он посетил нас.

— Зачем? — поинтересовался Малколм.

— Чтобы выяснить, каковы у него перспективы наследования поместья Грейлинг, — ответил адвокат.

— И что вы сказали ему?.. — спросил Малколм с тревогой, которую ему не удалось скрыть.

— Что вы молоды и у вас очаровательная жена, а впереди долгая и счастливая жизнь.

Малколм усмехнулся.

— Спасибо, — поблагодарил он адвоката.

— Что вы! — воскликнул тот, посмеиваясь. — Мне просто доставило удовольствие сказать ему это. Я не испытываю симпатии, как вы уже догадались, к Седрику Уортингтону. Он мот и, как говорили в мое время о таких молодцах, порядочный пройдоха.

Он вздохнул и поднялся, протягивая Малколму руку.

— Что ж, — заметил он на прощание. — Я просто сказал вам правду. Надеюсь, она вам пригодится. Леди Грейлинг в добром здравии, я полагаю?

— О да, конечно, — ответил Малколм.

Выйдя из адвокатской конторы, он пешком направился в сторону Парламентской площади и вошел в Сент-Джеймс-парк. Был час ленча, но Малколм не испытывал желания есть.

Ему необходимо было подумать, хотелось побыть на свежем воздухе, где бы ему не мешали толпы прохожих и чужие разговоры.

Он еще не успел определить для себя степень серьезности того, что услышал от адвоката.

Малколм понимал, что это реальный факт, нечто такое, что он должен признать и что может иметь для него, увы, слишком далеко идущие последствия.

Но сейчас он чувствовал себя человеком, которого оглушили ударом по голове, и, не чувствуя боли, он оцепенел от шока.

Ускорив шаг, он прошел в глубь парка и остановился у пруда, разглядывая уток какой-то редкой породы — они медленно бороздили гладь пруда, отряхивались или окунали в воду свои желтые клювы.

Он слышал далекие голоса играющих детей, свистки мальчиков-посыльных, переходящих через мост с корзинами продуктов в руках.

Это была веселая картина Лондона, когда большой город благодушен и удовлетворен. Настроение, однако, мешало Малколму вписаться в этот мирный пейзаж. Его осаждали мысли, поэтому он встал и зашагал в сторону клуба.

Малколм не был в нем с того вечера, когда наведался туда перед отъездом на юг Франции.

Тогда в клубе было удивительно пусто, все его члены разъехались кто куда: на охоту или же за границу в поисках солнца и тепла, в Швейцарию покататься на лыжах, на прогулку на яхте, в круиз или на пляжи Флориды.

Сегодня большие гостиные клуба, мало изменившиеся со времен Регентства, когда их заполняла веселая толпа щеголей, принимали строго одетых джентльменов, болтающих за коктейлем перед ленчем.

На какое-то мгновение Малколм оробел и почему-то стал нервничать. Долгое одиночество отучило его от общения, и он уже готов был схватить шляпу, сбежать по ступеням крыльца, снова очутиться в Сент-Джеймс-парке и поискать другое место, где он мог бы поесть.

Но, пребывая в нерешительности, он задержался, и тут кто-то хлопнул его по плечу. Он увидел протянутую для рукопожатия руку.

— Неужели это Уортингтон? — произнес чей-то голос. — Черт возьми, где ты скрывался все это время? Мы должны отпраздновать твое возвращение.

Еще совсем недавно Малколм застыл бы в напряжении, отделался бы короткой репликой и, извинившись, отказался бы и от общества старого приятеля, и от предложенного им бокала спиртного.

Но на сей раз внутренний голос и какое-то новое чувство заставили его улыбнуться и пожать протянутую руку.

Возвращаясь в тот же вечер поездом в Грейлинг, Малколм был удивлен тем, что получил удовольствие от времени, проведенного в клубе.

Среди присутствующих он узнал лишь нескольких, но два приятеля, оказавшиеся в клубе, были искренне рады встрече с ним.

Малколм чувствовал себя непринужденно и, похоже, был даже счастлив. Возвращаясь домой, он попробовал подвести итог прошедшего дня и сделать кое-какие выводы.

Он начнет все сначала, сказал он себе.

Джасмин Френч была права, в его прошлом — одни неудачи. Он должен все это позабыть, оставить позади, ведь назвал же его адвокат молодым человеком.

Он мысленно обдумывал, что сказать Марсии. Это будет непросто, хотя Малколм не думал, что возникнут особые трудности.

В конце концов, она его жена, ведь он женился на ней. Разумеется, он даст ей еще какое-то время, им надо получше узнать друг друга.

Потом наконец они станут мужем и женой, и с этим абсурдным фиктивным браком, на который оба они так легкомысленно согласились, будет покончено.

Их дети станут жить и воспитываться в Грейлинге в лучших фамильных традициях.

Будущее своих сыновей он определит сам, и его планы в отношении его наследников будут куда более честолюбивы, чем те, которые он когда-то строил для себя.

Впервые Малколм почувствовал, какое огромное место в мыслях мужчины может занять мечта о ребенке, если нужен наследник.

Ради своих детей он готов занять подобающее ему место в жизни графства. Этим он доставит удовольствие Джеральду, подумал Малколм с улыбкой.

Он прекратит отказываться от приглашений и сам будет принимать гостей в своем доме, разумеется, без излишних затрат. Они с Марсией станут общаться с таким кругом людей, которые могут быть полезными в будущем для их детей. Он вспомнил свое детство.

Малколм настолько углубился в мысли, что чуть не проехал свою станцию.

Быстро схватив пальто, шляпу и вечерний выпуск газеты, он вышел на платформу. Начальник станции коснулся фуражки, приветствуя Малколма, а тот остановился и заговорил с ним.

Это было всего несколько фраз: о погоде и летнем расписании поездов, но у Малколма было такое чувство, что рухнул еще один барьер.

«Я стараюсь! — ликуя, говорил он себе. — Я стараюсь».

Машину он оставил на площади перед вокзалом, когда они с Джасмин Френч приехали к утреннему поезду на Лондон.

Малколм завел ее, развернулся и выехал на шоссе.

В багровом зареве заката садилось солнце, предвещая назавтра хорошую погоду. Птицы, шумя крыльями, устраивались на ночлег в своих гнездах.

Его снова окружили знакомые запахи и звуки, когда он въехал в ворота поместья — с озера доносился плеск играющей форели, пахло свежим сеном и розами из сада.

Поставив машину в гараж, он вошел в дом через боковую дверь. Обычно он тут же направлялся в библиотеку, но сегодня он прошел в большой холл, где в погожие дни, когда вечерело, любила сидеть Марсия.

Он гадал, что она делала сегодня и не будет ли скучать теперь, когда ее приятельница уехала. Внезапно он почувствовал что-то похожее на нежность, думая о Марсии.

Она, конечно, поймет все, что он собирается сказать ей, и даже поможет ему в этом, он был уверен. И все же ему хотелось увидеть ее прежде, чем она его заметит.

Малколм поймал себя на том, что раньше постоянно избегал смотреть на Марсию.

Теперь же он хотел полюбоваться красотой женщины, которая станет его настоящей женой и матерью его детей.

Войдя в двери холла, он тут же свернул к лестнице в углу и стал подниматься по дубовым ступеням, отполированным ногами многих поколений Грейлингов. Он направился на «галерею менестрелей», балкону из резного дуба в южном углу холла.

Малколм подумал о том, что скоро, как только у них появится возможность, на балконе заиграет оркестр, а внизу будут танцевать.

Достигнув площадки, он осторожно потянул на себя массивную дубовую дверь и посмотрел вниз, в большой холл, потолок которого упирался в крышу, а стены были увешаны гобеленами и оленьими рогами.

В дальнем углу у накрытого чайного столика он увидел Марсию, но она была не одна. С нею был Джеральд, и они беседовали. О чем, Малколму с балкона не было слышно.

А потом он увидел, как Джеральд, склонившись над Марсией, обнял ее за плечи.

Резким движением Малколм повернулся, толчком открыл дверь на лестницу и, выйдя, с силой захлопнул ее, не заботясь о том, что наделал столько шума.

Не видя, куда ступает, он поскользнулся на вощеных ступенях лестницы и, не удержавшись, рухнул.

Пытаясь остановить свое стремительное падение вниз, он хотел ухватиться за перила... но продолжал падать... и наконец услышал собственный крик...

Острая боль от удара о каменный пол холла была последним, что он помнил.


Глава 5 | Сердцу не прикажешь | * * *