home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 4

Граф оторвался от газеты, которую читал, и увиден, что у порога библиотеки стоит его секретарь.

— В чем дело, Ричардсон? — спросил он.

— Могу я поговорить с вами, милорд?

— Конечно, — сказал граф, откладывая газету. Он заметил, что Ричардсон явно чем-то обеспокоен.

Это был пожилой человек, служивший еще отцу графа и знавший о стэвертоновских домах и угодьях больше, чем их владельцы.

Он тактично вел себя со слугами и в то же время твердой рукой вершил дела, входя во все подробности. Поэтому граф был уверен, что в отличие от многих аристократических домов у него повара не продавали провизию на сторону, а дворецкие не крали вино.

— Что вас тревожит, Ричардсон? — любезно осведомился граф.

— Мне кажется, ваша милость должны знать, что мисс Линдон снимает крупные суммы со своего банковского счета.

— Наверное, для уплаты за туалеты и разные модные безделушки, которые считаются необходимыми для лондонской барышни, только что начавшей выезжать в свет.

— Нет, милорд, это я плачу по счетам портних и модисток и не могу сказать, что эти суммы чрезмерны.

Граф переменился в лице.

— Вы хотите сказать, что мисс Линдон снимает наличными большие суммы?

— Да, милорд. Она говорит, сколько ей нужно, выписывает чек, и на следующий день я выдаю ей требуемую сумму.

В подтверждение своих слов Ричардсон подал графу листок бумаги.

— Это суммы, которые мисс Линдон запросила на этой неделе, милорд.

Граф пробежал глазами бумагу и спросил зловещим тоном:

— Мисс Линдон дома?

— Мне кажется, милорд, она только что вернулась с верховой прогулки.

— Тогда пошлите лакея сказать ей, что я желаю немедленно с ней переговорить.

— Очень хорошо, милорд, — проговорил Ричардсон и после недолгой паузы добавил: — Надеюсь, я правильно поступил, рассказав вашей милости о том, что произошло? Я думаю, однако, что, как ни богата мисс Линдон, все же, если так будет продолжаться, она нанесет непоправимый урон своему состоянию.

Ричардсон был явно смущен, что ему пришлось обо всем рассказать, и граф подбодрил его:

— Вы поступили совершенно правильно, Ричардсон. Как вам известно, я опекун мисс Линдон и должен дать ей отчет о ее состоянии, когда оно перейдет в ее полное распоряжение.

— Благодарю вас, милорд.

Мистер Ричардсон поклонился и вышел из комнаты, а граф, нахмурившись, встал и подошел к окну.

«Черт возьми, что опять задумала Петрина?»

Он посмотрел на цифры, выведенные рукой мистера Ричардсона на листке бумаги, и поджал губы.

Граф был уверен, что, дав ему обещание сообщать о всех своих намерениях, Петрина будет стараться это обещание сдержать. Но этого не произошло. И сейчас он ругал себя за излишнюю доверчивость: глупо думать, что хоть одна женщина на свете может быть искренней и честной! Все они обманывают при первой же возможности.

На столе перед ним лежали два письма от леди Изольды, еще не распечатанные. Бот уже несколько дней он не виделся с ней, и леди бомбардировала его посланиями и записками, не догадываясь, что таким образом только приближает конец их связи.

В отношении прекрасного пола граф был само непостоянство. Ему неизменно становилось скучно с любой женщиной, как бы ни была она прекрасна и привлекательна. Леди Изольда не была исключением. Обнаружилось это очень быстро. Ее речи стали казаться графу чересчур напыщенными, а постоянные жалобные просьбы жениться на ней вызывали зевоту. И уж ее никак нельзя было назвать женщиной, с которой ему хотелось бы связать свою жизнь. Правда, он и сам точно не знал, какая именно женщина была бы достойна его любви. Но в одном граф был уверен: она не должна походить на Изольду ни внешне, ни поведением.

У него было уже слишком много affaires de coeur[2], и он не мог не знать, что финал, как правило, бывает очень неприятен для обеих сторон. Что же касается Изольды, то с ней он должен быть особенно осторожен, иначе расставание с этой леди будет стоить ему слишком дорого.

— Проклятие! Зачем я только связался с ней! — воскликнул граф с досадой в голосе.

Правда, трудно было устоять перед мощным натиском леди Изольды: она буквально преследовала его, движимая страстным желанием заполучить его в мужья.

Размышления графа были прерваны появлением Петрины. Она вбежала в его комнату, как всегда задорная и оживленная. Граф обернулся к ней, и глаза его потемнели. — Простите за опоздание, дорогой опекун, — сказала Петрина, сверкнув глазами, — но когда вы меня позвали, я принимала ванну. Конечно, я могла бы поспешить, но тогда мне пришлось бы предстать перед вами в одном полотенце. Не думаю, что вы одобрили бы это!

Она непринужденно засмеялась и приблизилась к графу, очень привлекательная в бледно-голубом утреннем платье, отделанном мелкой оборкой и узкими бархатными ленточками того же цвета. Взглянув ему в лицо, Петрина замерла — она только сейчас заметила, что граф настроен отнюдь не дружелюбно.

— Что случилось? — спросила она упавшим голосом.

— Я думал, что могу верить данному вами обещанию, — голос графа был резок, как удар хлыста, — но вижу, что ошибся.

— Какому обещанию? — спросила Петрина. — Если вы имеете в виду обещание посвящать вас в свои планы, то я его не нарушала. Я не сделала ничего предосудительного, уверяю вас.

— Вы лжете! — жестко оборвал ее граф. — И позвольте вам заметить, Петрина, что для меня нет порока отвратительнее, чем лживость.

— Но… я не лгу.

— Нет, лжете! — грубо ответил граф.

— Но что случилось в конце концов! Объясните, в чем я провинилась.

— Вас шантажируют?

Граф заметил, как она удивилась и широко раскрыла глаза.

— Клянусь всем, что для меня свято… Меня никто не шантажирует.

И в любом случае я не подала никакого повода к шантажу.

— Тогда, может быть, вы объясните мне вот это, — произнес граф зловеще. Он протянул ей листок, который держал в руке.

Петрина посмотрела на цифры, и краска залила ее щеки.

Граф победоносно прошелся по кабинету и остановился у камина.

— А теперь я, может быть, услышу правдивый отчет?

Петрина слегка вздохнула.

— Я хотела вам рассказать, но подумала, что вы не… поймете.

— Что это за человек и почему он имеет над вами такую власть?

— Но такого человека не существует!

— И вы думаете, что я вам поверю?

— Но это правда!

— Тогда кому вы отдавали деньги?

После паузы Петрина сказала:

— Это… мои деньги.

— Но отвечаю за них до вашего совершеннолетия я!

— Может быть, я должна была… спросить у вас разрешения, но я чувствовала, что вы… помешаете мне сделать то, что я… хотела.

— В этом вы можете быть совершенно уверены.

— Я не могла вам тогда рассказать.

— Но вы можете рассказать мне сейчас! — настойчиво повторна граф.

Петрина опять заколебалась, а потом тихо сказала:

— Я хотела узнать у вас, как помочь тем несчастным девушкам, но чувствовала, что вы… не одобрите и… помешаете мне. И поэтому я решилась дать им денег без вашего ведома.

— Каким девушкам? — Граф удивленно посмотрел на нее, а потом сказал более мягким тоном: — Может, вы расскажете обо всем с самого начала? Мне довольно трудно уяснить себе, о чем вы толкуете.

С этими словами он сел в кресло у камина и кивнул головой Петрине, указывая на кресло рядом.

Она робко присела и настороженно, потемневшими глазами взглянула на графа, словно опасаясь, что он будет с ней чрезмерно резок.

— Однажды утром, когда вашей бабушке нездоровилось, я поехала по магазинам с горничной Ханной. Когда мы вышли из кареты, то увидели стоявшую поодаль девушку с младенцем на руках. Он показался мне таким худеньким и болезненным на вид. Она попросила меня помочь, и я дала ей немножко денег. И так как девушка была очень юная, я спросила, чей это ребенок.

Петрина бросила на графа быстрый, несколько смущенный взгляд и продолжила, понизив голос:

— Она мне рассказала, что ей было всего четырнадцать, когда она приехала в Лондон из деревни в поисках работы. На остановке дилижансов к ней подошел некий человек и сказал, что поможет ей. — Петрина перешла почти на шепот: — Он ее напоил джином, и она не очень уверена, что случилось потом, но больше она его не видела.

— Такие вещи случаются с девушками, которые тайком приезжают в Лондон, — сухо заметил граф.

— Этель — так ее звали — сумела устроиться на работу, но когда стало известно, что у нее будет ребенок, хозяева ее уволили. — Голос Петрины дрогнул. — И единственное, что ей оставалось, чтобы не умереть с голоду, это стать проституткой.

Наступило неловкое молчание, и так как граф ничего не отвечал, Петрина заговорила опять:

— А когда родился ребенок, ей пришлось просить милостыню, чтобы хоть как-то выжить.

— И она вам это все рассказывала, а вы стояли на улице и слушали ее?

— Но мы были не на Бонд-стрит, а на Мэдокс-стрит, на которой не так много прохожих, — объяснила Петрина. — И мне было очень ее жалко. Я отдала ей все деньги, что были со мной, и пришла на следующий день, чтобы дать побольше, но не нашла ее.

Граф издал нетерпеливое восклицание, и Петрина поспешила докончить рассказ:

— Я не могла спать в ту ночь и все думала, какая она худая и больная и какой маленький и больной у нее ребенок.

— Ну, это объясняет трату некоторой суммы денег, однако что вы скажете об остальных?

— Когда я ездила по Лондону с вашей бабушкой, я видела оборванных мальчиков и девочек с накрашенными лицами и в ярких платьях, которые стояли и заговаривали с проходящими джентльменами.

— Вам не следует замечать подобные вещи! — резко заметил граф.

— Но как я могу не замечать, если я не слепая? — возразила Петрина.

В ее голосе послышался прежний вызов. Затем, словно испугавшись, что рассердила его еще больше, она продолжала более спокойно:

— Я читала об условиях существования женщин и молодых девушек в Лондоне, об уличной проституции и как этих женщин эксплуатируют…

— Это не подходящее для вас чтение, — заметил граф. — Где вы могли почерпнуть такие знания?

Петрина не ответила, и он настойчиво повторил свой вопрос.

— В ваших газетах и журналах, — еле слышно проговорила Петрина.

— Но они не предназначены для ваших глаз.

— Думаю, ничего ужасного нет в том, что меня интересует, как живут в Лондоне обычные люди, — возразила Петрина. — И я читала не только «Политический наблюдатель», который обо всем этом пишет, но и речи в палате общин.

Граф знал, что в парламенте много раз обсуждались доклады специального комитета, который был образован в прошлом году для изучения реальных условий существования отверженных обществом женщин.

Полицейские, на честность которых можно было положиться, выступили в качестве свидетелей, и члены парламента были ошеломлены и шокированы тем, что узнали.

Эти сведения живо обсуждались в обществе, но исключительно среди представителей сильного пола, — дамы не решались проявить интерес к этой теме. Поэтому он был потрясен осведомленностью Петрины, хотя вслух сказал только:

— Я желаю знать, кому еще вы давали деньги?

— Боюсь, как бы вы не рассердились на меня, — ответила Петрина, — но однажды вечером, после того, как я познакомилась с Этель, я сама прошлась по Пиккадилли, чтобы собственными глазами увидеть, как это происходит…

— Вы прошлись по Пиккадилли?! — едва вымолвил граф. — Одна?!

— Нет, не одна, я не настолько глупа! Я оставила карету в конце Бонд-стрит и велела лакею Джиму сопровождать меня.

— Но Джиму не позволяется поступать таким образом! — загремел граф.

— Вы не должны на него сердиться! — встрепенулась Петрина. — Это я его заставила! Я сказала, что если он откажется, я пойду одна.

Граф открыл было рот, чтобы разразиться яростной бранью, но сдержался и только спросил:

— И что потом?

— Я обращалась ко многим женщинам, одна-две были со мной грубы, но другие, поняв, что я хочу им помочь, охотно отвечали на мои вопросы и рассказывали, как они стали проститутками.

— И вы им давали деньги?

— Конечно! И большинство из них были очень мне благодарны. Они говорили, что теперь могут не работать одну ночь и рано лечь спать у себя дома.

Граф сомневался, что все так и было в действительности. Наверняка сутенеры, которые постоянно крутятся вокруг таких женщин, отнимали у них эти деньги.

Но он не высказал своих сомнений, и Петрина продолжала:

— Одна из девушек мне сказала — а я об этом прежде не знала, — что ей не позволят оставить деньги себе, поэтому я договорилась с ней о встрече на следующее утро в парке. И после этого я так договаривалась со многими из них.

Граф поднес руку ко лбу, словно для того, чтобы разгладить набежавшие морщины. Он был озадачен, более того, совершенно убежден, что Петрине не удастся помочь падшим женщинам, хотя она, очевидно, на это надеется.

Сутенеры, мужского и женского пола, очень зорко следили за несчастными созданиями, на доходы которых они могли разъезжать в каретах и строить собственные дома в респектабельных районах.

Он вспомнил, как кто-то в палате общин сожалел, что ни одна из этих гарпий не была осуждена — во всяком случае, официальная статистика таких сведений не имела.

Хозяева борделей были настоящими тиранами по отношению к уличным женщинам, как правило, занимавшимся своим ремеслом в состоянии опьянения. Отдавая свои жалкие гроши в обмен на крышу над головой, они занимались этим отвратительным ремеслом, пока не утрачивали окончательно свою привлекательность или не заболевали.

— Я помогала женщинам с Пиккадилли, но больше всего мне хотелось помочь тем из них, у кого есть дети. И теперь они узнают мою карету, когда я проезжаю по Бонд-стрит, и обычно две-три женщины там меня и ожидают.

Тут Петрина обеспокоенно взглянула на графа и пояснила:

— Я вкладываю им в руки маленькие сверточки с деньгами, так что ваша бабушка ничего не замечает. — Она пытливо посмотрела на него и добавила: — Боюсь, я потратила весьма немалую сумму на это, но каждый раз, надевая красивое платье или чудесное украшение из ваших фамильных драгоценностей, я не могу не думать об этих несчастных женщинах, зарабатывающих деньги таким образом, и об их несчастных детях.

В голосе Петрины послышались сдавленные рыдания, и глаза ее наполнились слезами.

Она вскочила и быстро подошла к окну, чтобы граф не увидел, как она плачет.

Он смотрел на ее хрупкую фигурку, четко вырисовывавшуюся в лучах солнечного света, который, падая на ее рыжеватые волосы, окружал головку юной леди золотистым нимбом. А затем тихо сказал:

— Сядьте, Петрина, я хочу с вами поговорить.

Она украдкой вытерла глаза и подчинилась, опустившись на стоявшее рядом кресло.

— Я понимаю ваши чувства, но мне хотелось бы знать, насколько они глубоки и осознаны вами.

— Я боялась, что вы мне помешаете. Папа всегда говорил, что подавать нищим — значит бросать на ветер кровно заработанные деньги. Но я… обязана им помочь.

— Я могу понять ваше желание, но, уверяю вас, от вашей помощи должна быть практическая польза.

Петрина взглянула на графа.

— Я собиралась, когда мне исполнится двадцать один год и я стану совершеннолетней и получу свои деньги, построить для таких женщин дом или гостиницу, где они могли бы жить вместе со своими детьми.

— Это очень хорошая мысль! — ответил граф.

Он не хотел ее разочаровывать и поэтому умолчал о том, что многих детей, которым она хотела помочь, женщины брали напрокат и передавали их одна другой, используя только как средство, чтобы растрогать мягкосердечных прохожих.

— Вы хотите сказать, что поможете мне?

— Я, разумеется, дам вам совет, как разумно и с пользой для дела заниматься благотворительностью.

— Мне хотелось бы помогать таким девушкам, как Этель, которые расплачиваются за то, что однажды имели несчастье ошибиться.

— Ну, это было бы нетрудно. Но мне кажется, уже существует служба помощи незамужним матерям.

— Действительно существует? Что-то не очень заметно!

— Да, правда, — согласился граф.

Он понимал, что Петрина не подозревает о степени глубины и сложности проблемы, с которой она случайно столкнулась, и, будучи более чувствительной, чем другие женщины из высшего общества, занялась ею.

— Однако мне известно, что церкви, как, например, Сент-Джеймсская на Пиккадилли, опекают подобных женщин, особенно с детьми. Думаю, самое лучшее, что вы можете сделать, Петрина, — обсудить это дело со священником. По ее лицу он видел, что эта мысль не вызвала у нее особенного энтузиазма, и прибавил: — Церковь занималась бы этой деятельностью намного успешнее, будь у нее побольше средств.

— Но я могу дать эти средства, — сказала она почти беззвучно.

— Разумеется, — опять согласился граф, — при условии, что вы сначала посоветуетесь со мной и мы оба будем уверены, что ваши деньги будут употреблены с наибольшей пользой.

— О, спасибо, спасибо!

— Но это ведь ваши деньги, не мои.

— Я хочу помогать! Хочу, чтобы мои деньги пошли на доброе дело, — ответила Петрина. — Но чего я не могу понять…

И она запнулась, не решаясь продолжить свою речь.

— Чего вы не можете понять?

— Почему так много женщин ходят по улицам и почему столько мужчин… интересуются ими?

При этом она подумала, как невоспитанны и неинтересны многие из уличных женщин, особенно те, что нагрубили ей.

Самое тягостное впечатление производили молодые девушки, большинство из которых были пьяны и едва могли держаться на ногах.

Эти уличные картины, которые одновременно и шокировали Петрину, и вызывали у нее жалость, навсегда врезались в ее память. Она стала смотреть на мир совсем другими глазами.

И, как бы прочитав ее мысли, граф медленно проговорил:

— Нужно много времени, чтобы переделать этот мир, Петрина, и никто не сможет с этим справиться в одиночку.

— Я знаю, но ведь вы обладаете таким могуществом, вас так уважают! Вы можете выступить с речью в палате лордов и повлиять на принца-регента.

Граф улыбнулся:

— Дорогая моя, вы наделяете меня властью, которой я не обладаю. Но мне уже случалось говорить о сем предмете в палате лордов, и я готов сделать еще одну попытку.

— О, это было бы так прекрасно! Ведь эти женщины нуждаются в помощи, а не в законах, из-за которых они в конце концов попадают в тюрьмы.

— Вы задели одну из самых болезненных проблем нашего общества, с которыми мы сталкиваемся постоянно. Но в то же время, Петрина, я бы хотел, чтобы ваш интерес к этим женщинам не входил в противоречие с вашим положением девушки, только что начавшей выезжать в свет.

Он сказал это по-доброму, и Петрина молча встала и подошла к окну. Пытаясь скрыть смущение, она проговорила:

— Вы не должны… смеяться надо мной, над тем, что я вам говорила… когда ехала в Лондон… Кем я собиралась быть.

Граф улыбнулся. У него в ушах все еще звучал ее голос, когда она с вызовом сообщила, что желает стать «божьей коровкой».

— А я вам тогда сказал, что вы понятия не имеете, о чем говорите.

— Мне… стыдно! И я стыжусь не только своих слов, но и того, что считала такой образ жизни забавным, не задумываясь над тем… какой это… ужас и позор!

По ее тону он понял, что она потрясена, столкнувшись воочию с ужасом и позором, и сердито подумал, что больше такого она видеть не должна.

— Подойдите ко мне, Петрина.

Но она не послушалась, тогда он встал и сам подошел к ней.

— Я хочу дать вам небольшой совет. Сомневаюсь, что вы ему последуете, но то, о чем я скажу, рано или поздно должен усвоить любой реформатор.

— Что это?

— Вы не должны чересчур эмоционально относиться к людям, которым стараетесь помочь. — Он увиден по ее взгляду, что она с этим не согласна, и добавил: — Даже если вы будете рвать свое сердце на части ради них, все кончится тем, что вы превратитесь в фанатичку. Вы утратите трезвый, разумный взгляд на вещи — то, чем необходимо обладать для любого дела, какого бы рода деятельность вы ни избрали.

Петрина с минуту обдумывала его слова, потом сказала:

— С этим нельзя не согласиться. Но, дорогой опекун, мне невыносимо думать о тех молодых девушках и о том, почему… мужчинам, которых они ждут на улицах… этих девушек не жалко.

— Если вы желаете, чтобы я помог вам в этом начинании, послушайте моего совета: поезжайте завтра же к настоятелю Сент-Джеймсской церкви на Пиккадилли. Вы узнаете, какую помощь оказывает он этим несчастным женщинам, и, я совершенно уверен, он всем сердцем будет вам благодарен за любую финансовую помощь. Я могу вас сопровождать, если хотите.

— Вы в самом деле поедете со мной?!

— При одном условии. — Она с опасением взглянула на него. — Что вы больше не станете заниматься самостоятельными исследованиями этих обстоятельств. И запомните: это не просьба, а приказание!

— Я так и знала, что вы мне помешаете.

— Из лучших побуждений: во-первых, чтобы вы не оказались обманутой, и во-вторых, такой предмет не должен интересовать леди.

— Нет должен! — яростно воскликнула Петрина. — Каждая женщина должна знать, что некоторым представительницам ее пола приходится страдать, особенно когда они слишком молоды и неопытны, чтобы самим о себе позаботиться.

— Это последнее можно отнести и к вам, — тихо ответил граф.

Петрина печально улыбнулась:

— Но обо мне заботитесь вы!

— Когда вы мне это разрешаете.

— Я жалею сейчас, что не сразу вам обо всем рассказала, но ведь вы сами в свое время запретили мне даже с вами обсуждать эту тему!

— А я должен был заранее предположить, что вы всегда найдете, чем оправдать свое поведение!

— Но я хочу, чтобы вы мне помогли! — воскликнула Петрина. — Я очень этого хочу! Это будет так замечательно, если мы возьмемся за это дело сообща!

Она протянула руку и вложила ее в его ладонь.

— Не думала, что вы сможете меня когда-нибудь понять, — тихо продолжала она, — но вы поняли, и у меня такое чувство, что все будет хорошо. — Она ощутила крепкое пожатие его пальцев и прибавила: — Вы не расскажете вашей бабушке, что я… обманывала ее и ходила по Пиккадилли в сопровождении Джима? Она думала, что я прогуливалась вместе с Клэр.

— Обещаю, что я сохраню в тайне все вами рассказанное.

Петрина улыбнулась графу, но ее взгляд снова затуманился.

— Какой вы замечательный! — воскликнула она. — Вы просто чудо! И я обещаю вам, что в будущем стану примерно себя вести.

— Ну в этом я очень сильно сомневаюсь, — сказал граф, однако улыбнулся.


Петрина с волнением оглянулась вокруг.

Знаменитые «Сады» в Воксхолле были точь-в-точь такими, как она их представляла, но огни оказались ярче и все предшествовавшее ужину гораздо интереснее, чем она ожидала.

Готовясь к торжеству, Петрина чувствовала легкие угрызения совести, так как ей пришлось обмануть вдовствующую герцогиню и, следовательно, графа. Но не могла же она разочаровать своим отказом Клэр после того, как та затратила столько усилий для устройства этого вечера!

Клэр была так благодарна Петрине за возвращенные ей письма, что горела желанием доставить подруге хоть какое-нибудь удовольствие.

Когда Петрина вложила в ее руки пачку писем, Клэр заплакала.

— Петрина, мои письма! Смогу ли я тебя когда-нибудь отблагодарить? — с трудом проговорила она сквозь рыдания. — Я верну тебе деньги. Ты же знаешь, я в долгу не останусь, хотя мне, наверное, потребуется для этого немало времени.

— Ты мне не должна ни единого пенни, — спокойно ответила Петрина.

Клэр так удивилась, что слезы ее моментально высохли:

— Н-но… как же… я ничего не понимаю… — пробормотала Клэр, заикаясь. — Не мог же он по собственной воле отдать их тебе!

— Я их украла! Но ты никому не должна об этом рассказывать. Ты должна мне поклясться, Клэр, что никому никогда не проговоришься ни о письмах, ни о том, как я их добыла.

— Клянусь… конечно, клянусь! — пообещала Клэр. — Но расскажи… расскажи, как все случилось?

И когда Петрина все рассказала, Клэр долго не могла прийти в себя.

— Как ты смогла совершить такой храбрый поступок? Как могла ты пойти ради меня на такой риск?

— Потому, что ты мой друг, Клэр, и потому, что я считаю сэра Мортимера крайне низким человеком. Я не могла мириться, что этот человек приобретет такую огромную сумму денег таким бесчестным путем!

Клэр посмотрела на Петрину с восторженным удивлением. А потом они вместе сожгли письма на решетке камина — сожгли тщательно, пока все, до единого клочка, не обратилось в пепел.

Когда пламя погасло, Клэр облегченно вздохнула:

— Теперь Фредерик никогда об этом не узнает.

— Не узнает… если только ты сама не скажешь ему… А ты никогда не должна этого делать!

— Я тебе обещала, Петрина, — торжественно произнесла Клэр, — и я никогда не нарушу своего обещания!..

Клэр поцеловала подругу и дала себе слово воздать ей за ее доброту и дружбу. И когда Клэр пригласила Петрину на ужин в Воксхолл, та поняла, что этот вечер посвящается ей, но об этом знают только они двое. Сначала подруги отобедали в доме маркиза и маркизы Моркомб, тщательно соблюдая осторожность в застольном разговоре. Сказав старикам, что они уезжают на бал, Клэр и Петрина в сопровождении Фредерика Броддингтона и виконта Кумба отправились в Воксхолл-Гарденс.

Несмотря на несколько сомнительную репутацию, это увеселительное заведение носило на себе отпечаток респектабельности, поскольку его часто и весьма охотно посещал принц-регент. Принц имел здесь свой собственный павильон с отдельным выходом на улицу. Однако это было место общественного увеселения, и сюда мог прийти любой, кто был в состоянии купить входной билет. Петрину предупредили, что здесь есть и карманные воры, — благодаря своему неправедному занятию они хорошо одеты и жизнь ведут самую беспечную.

Джентльмены поспешно провели девушек по запруженным гуляющей публикой дорожкам к ротонде, где в маленьких нишах, убранных в восточном стиле, сервировали ужин. Каждая ниша была украшена росписью, и та, куда вошла Петрина, называлась «Дракон».

На стене было изображено огнедышащее зеленое чудовище, и виконт Кумб заявил, что оно напоминает ему принца-регента, когда парламент отказывается голосовать за выделение ему дополнительных средств.

Петрине брат Клэр не очень нравился. Он действительно оказался «модником» и при этом еще напускал на себя томный вид, щурился и говорил таким тоном, словно все ему давно уже наскучило на этом свете. Так было принято в «кружке денди», но Петрину это страшно раздражало. В отличие от виконта Фредерик Броддингтон с каждой встречей нравился ей все больше и больше. Но сейчас было ясно, что Фредерик замечает только Клэр, и Петрине ничего лучшего не оставалось, как поддерживать вежливый разговор с Кумбом.

Однако это у нее плохо получалось, и в какой-то момент у Петрины появилось ощущение, будто сестра оказала на виконта давление и заставила его пойти с ними «для ровного счета».

Все же виконт был любезен и даже заказал для присутствующих знаменитую, невероятно дорогую воксхоллскую ветчину, а также шампанское, которое, впрочем, как показалось Петрине, уступало по качеству тому, что пили в Стэвертон-Хаусе. После нескольких неудачных попыток завязать оживленную беседу с виконтом Петрина сосредоточила все свое внимание на картинах, развешанных по стенам ротонды. По преданию, они принадлежали кисти Хогарта и изображали Генриха VIII и Анну Болейн.

Из ниши она могла также видеть разукрашенную двойную оркестровую площадку, напоминавшую китайскую пагоду, хотя над ней и развевались геральдические перья принца Уэльского.

Музыканты играли, и несколько пар танцевали, но большинство прогуливались, разглядывая друг друга в свете пяти тысяч масляных ламп — Воксхолл считался одним из самых ярко освещенных мест в Лондоне.

— Когда начнется концерт? — спросила Петрина у виконта.

— Уже, наверное, скоро, — ответил он, — но я пойду узнаю поточнее.

Он с такой готовностью покинул ее, что Петрина заподозрила, нет ли у него других причин оставить ее общество. Однако она в его отсутствие не скучала, с интересом наблюдая за присутствующими.

Фредерик Броддингтон нашептывал что-то Клэр, очевидно, любовные признания, а Клэр, с разгоревшимися от волнения щечками, выглядела очень хорошенькой и очень счастливой.

Петрина отодвинулась как можно дальше на другую сторону ниши, чтобы даже случайно не подслушать их речи. И тогда через тонкую перегородку, отделявшую их нишу от соседней, до нее донесся знакомый голос:

— …Она не только поет божественно, но еще и очень соблазнительна. Наш благородный граф это оценил по достоинству.

— Будь он проклят! Опередил меня в этих скачках на самую малость. В следующий раз ему это не удастся! — ответил другой голос, незнакомый Петрине.

— Ты хвастаешь, Рэнлэг! — засмеялся первый говоривший, и Петрина узнала лорда Роулока.

Более того, она была знакома и с его собеседником — на одном из балов ей представили герцога Рэнлэга, и она даже танцевала с ним. Тогда он показался ей хвастливым, самоуверенным молодым человеком, который держался с ней подчеркнуто небрежно.

— Слышал, что Стэвертон купил Ивонне дом в Парадиз-Роу, в Челси; по роскоши ему нет равных. Граф и здесь побил все рекорды.

— А я не только слышал об этом доме, но и побывал там, — сказал герцог.

— Бог мой! — воскликнул лорд Роулок. — Ты что же, пролез через замочную скважину? Не верю, чтобы граф пригласил тебя посмотреть на интерьер.

— Ну, я и сам не промах! — хвастливо заявил герцог. — Буду с тобой откровенен, Роулок, наша французская очаровательница дала мне ясно понять, что без ума от меня.

Лорд Роулок не ответил, и герцог продолжал:

— Но я был с ней честен. Я сказал, что у меня не такой глубокий карман, как у Стэвертона, и мы пришли к дружескому соглашению.

— Какому же?

Петрина не могла видеть лица герцога, но была уверена, что он смотрит победителем, самодовольно подмигивая приятелю.

— Когда кошка уходит, мышки резвятся! — уклончиво ответил герцог и многозначительно усмехнулся.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Сам догадайся! Стэвертон иногда отлучается из Лондона; не бывает он в Челси, и когда его вызывает требовательная леди Изольда.

— Ты хочешь сказать?.. — выдавил из себя лорд Роулок.

— …что я очень желанный гость в доме нашей маленькой французской певуньи.

Лорд Роулок даже вскрикнул:

— Ради Бога, старина, будь поосторожнее во всем, что касается Стэвертона! Он стреляет без промаха, и, я уверен, никому не позволит, тем более тебе, посягать на свою собственность.

— Но я сама скромность, дорогой друг, — с беспечностью отвечал герцог. — Кроме того, увидев, какие бриллианты Ивонна выманивает у своего покровителя, я понял, что у нее нет намерения потерять его.

— Ну, ты, значит, смелее меня, — заметил лорд Роулок.

— Да, тебе не хватает напора и решительности, чтобы получить от жизни то, чего ты хочешь.

— Это — твое жизненное кредо? — спросил лорд Роулок изменившимся тоном.

— Я всегда умел добиваться своей цели, — ответил герцог, — если даже для этого нужно было пойти на известный риск. — Он засмеялся: — Когда, я лежу в постели Стэвертона с его любовницей и пью отличное шампанское Стэвертона, я повторяю про себя: «До чего же ты ловок, Рэнлэг!»

— Я тоже хочу выпить за это, — ответил лорд Роулок. — Ты подал мне мысль, и, если мне удастся ее осуществить, я буду тебе искренне благодарен.

— Ну что ж, я рад, что оказался тебе полезен.

Петрина слышала, как они чокнулись бокалами, потянувшись, наверное, через столик.

Невольно она подслушала разговор герцога Рэнлэга и лорда Роулока, которых ей было велено вычеркнуть из списка знакомых. Но самое неприятное было то, что они смеялись над графом, полагая, что он одурачен. Это рассердило Петрину.

У нее, однако, не было времени, чтобы поразмыслить над услышанным: вернулся виконт и сообщил, что начинается выступление Ивонны Буврэ. И точно, едва он успел сесть на место, как распорядитель, о появлении которого возвестили звон металлических тарелок и барабанный бой, объявил о выходе примадонны:

— Дамы и господа! Сегодня мы имеем честь услышать пение одной из самых знаменитых примадонн во всей Европе. Гражданка Франции, она пела в известной парижской «Опера» и в миланском «Ла Скала». За удивительный по красоте голос эту женщину называют «Соловьем». Мне выпало величайшее удовольствие предоставить вам возможность насладиться пением мадемуазель Ивонны Буврэ.

Раздался шквал аплодисментов, и распорядитель вывел на балкон обладательницу знаменитого сопрано. Даже на расстоянии, с того места, где она сидела, Петрина не могла не заметить, насколько привлекательна француженка. У нее были огромные глаза, опушенные длинными ресницами, и красиво очерченные пурпурные губы. Бледность лица подчеркивали темные волосы — темнее, чем у леди Изольды, и казалось, что в них поблескивают голубые огоньки.

Одета она была в изящное длинное платье, усыпанное блестками, которые отражали свет многочисленных ламп и создавали впечатление, будто ткань платья соткана из лунного света.

Ивонна запела — и стало ясно, что она в полной мере заслуживала комплименты, в избытке расточаемые прессой.

Но, как все артисты, величайшей похвалой она считала то, что все ее слушали, замерев, в совершенном молчании. У нее был редкий тембр голоса, удивительно чистый и прозрачный, словно у мальчика из церковного хора. При этом Ивонна выглядела очень женственной и чрезвычайно соблазнительной. Фигура ее отличалась, пожалуй, чуть-чуть излишней полнотой, но длинная шея и округлые руки были прекрасны, как у юной богини.

Слушая ее, Петрина наслаждалась красотой и мощью ее голоса.

«Она прекрасна, талантлива, — думала Петрина, — и неудивительно, что он…» При этой мысли сердце девушки болезненно сжалось. Было слишком мучительно думать, что эта женщина с действительно соловьиным голосом принадлежит графу.

С минуту она недоумевала, почему сознание этого ранит ее и почему боль в сердце возрастает с каждой нотой, пропетой Ивонной Буврэ. И когда она поняла, у нее едва не вырвался крик протеста. Увы, было поздно отрицать, что она, Петрина, ревнует — ревнует к любовнице графа, ревнует с мучительной болью в сердце!

Она ревновала, потому что любила.


Глава 3 | Заблуждения юности | Глава 5