home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 36

— Что это такое? — спросила Лючия, извлекая шкатулку с бабочкой из ящика прикроватной тумбочки Федерики, где она прятала свое сокровище под книгами.

— Не знаю, — сказал Торквилл, принимая вертикальное положение и зажигая сигарету.

— Какая прелесть, — ахнула она, открывая крышку. — Адорабиле.

— Ну, и что там в ней?

— Письма.

— Письма?

— М-м-м. — Она вздохнула, вытаскивая одно из них. — Че карина.

— Дьявольщина, от кого они могут быть? — спросил он, мгновенно разъярившись и выхватывая письмо из ее рук. Раскрыв красивый конверт, он развернул первый листок. Его плечи облегченно расслабились. — Это от ее отца.

— Дорогой, — восторженно произнесла она, — ты такой собственник.

— Как я тебе уже говорил, она — моя жена, она принадлежит мне, и я ее обожаю.

— А как насчет меня?

— Ну, ты не принадлежишь никому. — Он ухмыльнулся.

— Торки! — воскликнула она, прикидываясь обиженной.

— Хорошо, — согласился он. — Ты принадлежишь мне частично.

— Ты ведь знаешь, что я больше ни с кем не сплю.

— Знаю. Я бы убил тебя, если бы такое случилось, — заявил он и пристально посмотрел на нее своими бесстрастными зелеными глазами.

— Дай мне одно из этих писем, я хочу его прочитать, — возбужденно попросила она. Ей нравилось, когда он проявлял свою властность.

— Нет, не разрешаю, — отказал он, складывая письмо и возвращая его на место в шкатулку.

— Торки, прошу тебя, не лишай меня удовольствия.

— Я сказал нет — и точка. — Он обожал натравливать Лючию против жены.

— Не разговаривай со мной в таком тоне. Я позволяю тебе проводить набеги на мое тело, но и только. — Она рассмеялась.

— И ты наслаждаешься во время них каждой минутой. Когда я буду готов, то снова возьму тебя.

— Я ведь могу тебе не позволить, — подстрекала она.

— Я сильнее тебя. Я распластаю тебя и проткну как бабочку для коллекции. Даже не думай останавливать меня, когда я чего-либо захочу.

— Меня здорово заводит, когда ты говоришь так грубо. Прямо настоящий гангстер. — Она улыбнулась и потянулась как сытая кошка. — Мне бы хотелось, чтобы Федерика почаще проводила ночи не дома.

— Ни в коем случае, — резко возразил он. — Чем меньше, тем лучше. Я хочу, чтобы она всегда находилась под моим присмотром.

— Ты очень ревнивый муж.

— Она расцветает под моей опекой. Она нуждается во мне и без меня пропадет.

— Тогда какого черта ты спишь со мной?

Торквилл снисходительно усмехнулся.

— Потому, мой ангел, что ты работаешь совсем в другом отделе. Феде — моя жена. Ты — моя любовница. Я люблю вас обеих, но по-разному и не хочу лишаться ни одной из вас. Кроме того, мы с тобой очень старинные приятели. Так что нас связывает вовсе не интрижка. Скорее это продолжение старой дружбы.

— Откуда ты знаешь, что у нее нет романа на стороне? — спросила Лючия, сверкнув своими большими итальянскими глазами.

Торквилл продолжал самодовольно покуривать.

— Потому, ангелочек, что я осведомлен о каждом ее шаге.

— Ты — маленький шпиончик, — промурлыкала она, перекатываясь на живот и проводя длинным ногтем по его груди. — Ты и за мной присматриваешь?

— Не твое дело.

— Печально, что ты докатился до слежки за собственной женой.

— Это не слежка. Похоже, что ты меня не понимаешь. Я оберегаю ее. Она еще так молода и уязвима.

— Нет, ты за ней шпионишь. Если бы она была похитрее, то спала бы с твоим информатором. Я бы так и сделала. — Она захихикала.

— А я бы тебя прикончил, — сообщил он, глядя на нее каменным взглядом. Лючия содрогнулась от извращенного удовольствия, которое получала, когда ощущала исходящую от него угрозу.

— Твоя маленькая женушка уже не так и мала, — усмехнулась Лючия и провела языком по своему ногтю.

— Она совсем не толстушка, если ты это подразумеваешь.

— Не толстая, но полнеет.

— На ней теперь мягче лежать, и мне это нравится, — заверил он. — Кроме того, если бы она была такой же худощавой, как ты, я бы мог вас в темноте перепутать.

— У нас обеих итальянские имена. Я удивлена, что ты до них не добрался.

— У меня всегда все под контролем. Ты должна знать это, как никто другой.

— Ты ее любишь? — нахмурившись, спросила она.

— Да, — ответил он. — Я люблю ее до безумия.

— Что ж, тогда у тебя очень счастливый брак, не правда ли? — констатировала Лючия с сарказмом.

— Да, но я и тебя обожаю.

Она села и надула губки, позволив длинным черным волосам заструиться по крепким грудям.

— Почему ты на мне не женился? Я более красива, чем она, более умна, более умудрена жизнью. Я независима и знакома со светской жизнью, и, вне всяких сомнений, я лучшая любовница. Так почему же не я? Димми, перке нон чи сьямо май спосати?

Торквилл сунул окурок в пепельницу и встал с кровати.

— Именно по всем этим причинам, — ответил он. — По всем, что ты назвала.


Когда ранним утром Федерика вернулась, Торквилл уже ожидал ее. Он заключил ее в свои лживые объятия, но она не почувствовала ничего, кроме оцепенения, и не увидела перед собой ничего, кроме черного тумана сомнений.

— С тобой все в порядке, малютка? — спросил он, поглаживая ее волосы. — Ты выглядишь измученной.

— Это было очень печально, — ответила она, качая головой и стараясь не смотреть ему в глаза.

— Я скучал без тебя, — сказал он. — Без тебя я почти не могу заснуть.

Федерика натянуто улыбнулась.

— Мне нужно принять горячую ванну, — пробормотала она, выскальзывая из его рук.

— И массаж, — предложил он.

— Нет, думаю, что ванны будет достаточно. — Она вздохнула, освобождаясь от туфель и сумочки.

— Я хочу стереть твои страдания, — сообщил он и последовал за ней по ступеням. — Я точно знаю, как улучшить твое настроение.

Федерика содрогнулась.

Торквилл приготовил для нее источавшую пар ванну с лавандовым бальзамом и сидел рядом с ней, пока она смывала с себя воспоминания о Сэме и свою ностальгию. Он сообщил, что намерен отправиться с ней в долгий и жаркий отпуск на Маврикий. — Ты расстроена, любимая, и, без сомнений, тебя одолевают тревоги, — сказал он.

Федерика ощутила приступ паники, перехвативший ее горло и затруднивший дыхание.

— То, что тебе нужно, это расслабляющие каникулы под горячим солнцем. Мы сможем там целыми днями заниматься любовью.

— Да, — хрипло ответила она, хотя высказанная идея вызвала у нее приступ отвращения.

Отклонив его повторное предложение массажа, она стала одеваться, но он продолжал настаивать.

— Боже, ты так напряжена, — заявил он, поглаживая ее плечи. — Видишь?

— Но со мной все нормально, — сопротивлялась она.

— Ложись.

— Я в порядке, Торквилл, прошу тебя.

— Малютка, я лучше знаю, что для тебя лучше, разве не так? — заверил он, подталкивая ее к кровати. — А теперь расслабься и разреши мне снять с тебя все накопившееся напряжение. — Она нерешительно легла на живот в обнаженном виде и поскорее закрыла глаза, опасаясь, что если будет держать их открытыми, то расплачется. Его сильные руки нанесли на кожу порцию лавандового масла и начали разминать застывшие мышцы плеч и шеи. В комнате было тепло, и ванна тоже ее согрела. Вскоре его умелые действия сделали свое дело, и она почувствовала, как тело расслабляется помимо ее воли. Ее сознание освободилось от мыслей о Нуньо, о семье и ее разговоре с Сэмом и сосредоточилось на приятных ощущениях, вызываемых движениями его пальцев по телу. Она балансировала на зыбкой грани между медитацией и сном, когда ее чувства были встревожены внезапным изменением положения.

Одним быстрым движением он раздвинул ее ноги и навалился на нее, проникая в самую глубину естества и резко возвращая ее в состояние бодрствования. Он распоряжался ее податливым телом жестко и эгоистично, будто чувствуя, что теряет контроль. Она открыла глаза и зафиксировала их в одной точке на стене, ощущая, как потихоньку тает ее любовь к нему. Затем произошло совершенно странное со бытие. Она ментально отделилась от своего тела, будто все происходило не с ней и будто кто-то другой беспомощно распластался на постели. Ее разум вернулся назад в Чили, снова в Качагуа, на теплый и мягкий песчаный берег, а море гипнотизировало и умиротворяло, растворяя в своих глубинах ее проблемы и унижение.


В последующие бессмысленно прошедшие месяцы шкатулка с бабочкой превратилась для нее в единственный источник утешения. Она открывала ее, чтобы убежать от своей несчастливой жизни, перечитывала письма отца и улетала далеко-далеко в своих воспоминаниях, вызываемых магией необычных сверкающих камней. По мере того как секс Торквилла становился все более грубым, шкатулка с бабочкой превращалась для нее в жизненную необходимость. Она стала единственным источником, дававшим ей поддержку.


В тот момент, когда Федерика ощущала себя в нижней точке своего падения, она получила анонимную записку, брошенную кем-то прямо в ее почтовый ящик, минуя почту, будто послание с небес.


«Ты обретешь подлинную свободу, когда дни твои будут наполнены заботами, а ночи желанием и страданием. И тогда, несмотря на то что эти проблемы опутают твою жизнь, ты восстанешь над ними, обновленная и свободная».


Она перевернула листок в поисках каких-либо указаний относительно автора, но ничего не обнаружила. Только лист белой бумаги с напечатанным на нем текстом. Тогда она еще раз медленно прочитала записку, вдумываясь в каждое слово. Тот, кто послал ее, хочет ей помочь — это очевидно, но в то же время предпочел остаться неизвестным. Существовала только одна личность из всех, кого она знала, у которой были причины скрывать свое имя. Ее сердце учащенно забилось, наполняя вены адреналином и медленно пробуждая чувство печали.

Рамон Кампионе. Эти слова мог написать только ее отец. Как это похоже на него — послать анонимное письмо. Он никогда не сообщал о своих намерениях и всегда появлялся неожиданно. Это сводило с ума ее мать, но это был его неповторимый стиль жизни. И содержание послания полностью соответствовало его стилю. Она стала припоминать его рассказы, порой мистические и зачастую несущие в себе зерна чего-то возвышенного. Построение фраз напоминало его поэзию, но, прежде всего, это была его философия. Он всегда был выше забот и печалей, так высоко, что они его уже больше не касались. Его не трогали даже заботы и нужды собственной семьи, которые отдаляли ее от него. Он просто предоставил ей возможность отдалиться. Когда-то он заботился о Федерике. В сущности, были времена, когда она верила, что его любовь будет безоговорочной и вечной. Но ее ожидало разочарование, лишь горькое разочарование. Быть может, сейчас она получила предварительную заявку, в которой он просит о прощении? Возможно, он пытался таким образом как-то пояснить свои поступки и беззаботное поведение. Но ведь она не видела его уже долгие годы. Почему же он внезапно о ней вспомнил? Где он? Каким образом мог узнать о ее несчастье? И почему его это беспокоит?


Позже, лежа в темноте рядом с мужем, становившимся с каждым днем все более чужим для нее, Федерика думала о записке, спрятанной на дне заветной шкатулки. Отец проявил о ней заботу. Он не прислал бы этот листок, если бы не беспокоился о ней. Он узнал, что она страдает, и решил помочь. В этих строчках присутствовало ясное указание. Она должна подняться над своими проблемами. Фокус состоял в том, чтобы не дать им пригнуть ее к земле, завладеть ею, и ключ к их решению лежал в ее сознании. Причина ее несчастий состояла в том, что она позволила жизненным неурядицам парализовать волю. Впервые за время замужества Федерика ощутила прилив вселяющего уверенность возбуждения, предприняв первые осторожные шаги по овладению ситуацией. Она устала выступать в качестве жертвы — наступила пора твердо встать на ноги. Она решительно настроилась соблюдать диету, ходить в тренажерный зал и восстать над своими проблемами, обновленная и свободная. Но главное — теперь она уже не была в одиночестве, снова ощутив ласкающий луч солнца на лице и согревшись в любви своего отца.


Рамон засел за печатную машинку и приступил к работе. С момента смерти Эстеллы, после которого прошло уже больше трех лет, он даже не пытался написать книгу, а создавал только поэмы. Каждая строчка длинных поэтических творений была наполнена болью его утраты и горестным сожалением. Он не покидал Чили, предпочитая оставаться с сыном неподалеку от могилы Эстеллы, куда часто отправлялся, чтобы побыть с ней рядом, хотя его рассудок и говорил ему, что она уже не в земле, а в духовной реальности. Он с гордостью наблюдал, как сын стал отражать свои мысли и чувства в дневнике. Иногда они сидели на берегу, и Рамонсито читал ему строки, посвященные матери. Поначалу они были неуклюжими, часто — громоздкими, когда он нетерпеливо пытался излить свою печаль, которая не находила другого пути для выражения. Но мало-помалу он усовершенствовал свой стиль, стал больше работать над материалом и в конце концов начал создавать поэмы, поражающие своей искренностью и красотой. Рамон был тронут.

— Мама будет так гордиться тобой, Рамонсито, — говорил он, взъерошивая волосы на голове сына.

— Но как она узнает? — спрашивал мальчик.

— Она может видеть тебя, сынок, — отвечал он, уверенный, что духовно она была вместе с ними. — Потому что любовь не знает границ.

Им обоим было трудно. Но если Рамонсито отвлекался от грустных мыслей школьными занятиями и общением с друзьями, то его отец, поглощенный жалостью к своей участи, оставался в одиночестве, в доме на берегу, где все напоминало ему об Эстелле. Иногда летом густой аромат роз поднимался в воздух, проникая в окна и достигая его обоняния. Он выныривал из своих мечтаний, почти поверив, что она лежит где-то рядом с ним, готовая приласкать его взглядом своих медовых глаз и нежной улыбкой. В такие мучительные мгновения он готов был разрыдаться, как ребенок, прижимая к лицу ее подушку и вдыхая в себя запах воспоминаний. Потом он включал свет и изливал свои чувства на бумаге. Проанализировав свои ощущения, Рамон наконец понял, почему всю жизнь спасался бегством. Вначале от родителей, потом от Элен, затем от своих детей, наконец, от Эстеллы. Он бежал от любви. Любовь страшила его. Оставаясь один, вдали от людей, заботившихся о нем, он оказывался в безопасности от удушающей его силы их любви. Ответственность за других стала для него непосильной ношей. Поэтому он предпочитал наслаждаться их любовью на безопасном расстоянии, время от времени возвращаясь, чтобы проверить, не угасла ли она, а затем снова исчезая, чтобы она не захватила его в свои всепоглощающие объятия. Его намерения всегда были самыми лучшими. Он испытывал угрызения совести, наблюдая, как Элен и дети уходят из его жизни. Он хорошо помнил тот день, когда приехал в Англию и застал на паперти церкви Федерику, взахлеб рыдающую оттого, что она тосковала без него, и когда увидел ее в другой памятный день на велосипеде, прищурившуюся в потоке солнечного света.

Он ужасно страдал, поскольку любил их, но в то же время боялся своей собственной способности любить. И от этого он тоже убегал. С Эстеллой все было иначе. Вначале он убежал от нее, так же, как и от Элен. Но Эстелла любила его, не претендуя на право обладать им. Она любила его так сильно, что подарила ему его свободу. Ее любовь была искренней, без капли эгоизма и дала ему тот жизненный урок, о котором он вначале даже не подозревал. Именно этот урок побудил его написать книгу, но не для публикации, а лично для Элен. В форме аллегории со скрытым подтекстом. Он хотел, чтобы она узнала, почему он отказался от нее, хотел, чтобы и она извлекла свой урок из беззаветной любви Эстеллы.


Сэм взобрался на вершину скалы и любовался морем, которое в любое время года сохраняло удивительное постоянство. Зимние морозы украсили покрытые травой скалы сосульками, сковали реки и ручьи, но море осталось прежним. Оно могло быть бурным или тихим, но никогда не покорялось сезонным изменениям климата. Оно принадлежало только себе самому.

Нуньо тоже принадлежал только себе самому. На него никто и никогда не мог повлиять. Сэму очень не хватало его. Дом продолжал хранить следы его присутствия, а домочадцы говорили о нем так, будто он все еще был жив, вспоминая смешные истории, рассказанные им, и его эксцентричные поступки. Иниго предоставил кабинет Нуньо в распоряжение Сэма, который был растроган этим решением до слез. Отец похлопал его по плечу и заявил, что он может делать с этой комнатой все, что захочет. Но Сэм оставил все в неприкосновенности. Ингрид была благодарна ему за то, что он решил сохранить память о ее отце в той комнате их дома, которая действительно была пропитана его духом. Сэм очистил стол, сложив все листки Нуньо с неразборчивыми заметками в пару коробок, ничего не выбрасывая. Затем он перешел к ящикам письменного стола. Именно в них он наткнулся на пожелтевший томик «Пророка» Калила Гибрана. Он был хорошо знаком с этой книгой. Нуньо часто цитировал этот текст, и подарил Сэму такой же экземпляр в день его конфирмации. Но в личном экземпляре Нуньо было нечто глубоко трогательное: он записывал на полях свои размышления и идеи. Кроме того, там оказалось письмо, заставившее Сэма воспрять духом.

Именно тогда Сэм подумал о Федерике.

Письмо было адресовано жене Нуньо Виолетте, бабушке Сэма, и датировано 8 мая 1935 года. Оно было послано из Рима и свидетельствовало о его глубокой любви к ней и желании сделать ее своей женой. Было очевидно, что ее родители были против этого брака, поскольку она находилась в состоянии безысходного отчаяния. Будучи далеко, Нуньо не видел иного способа поддержать ее, кроме как послать ей свою книгу со словами ободрения, размещенными на полях, вместе со стихами, которые, как он полагал, придадут ей сил. Сэм был настолько взволнован, что перечитал его еще раз. Затем он прочел стихи и комментарии Нуньо. Все это сработало, и в конечном итоге они поженились и прожили вместе много счастливых лет.

Сэм снова вспомнил о Федерике. Если это помогло Виолетте, то почему не поможет его любимой? Сев за пишущую машинку, он напечатал несколько строк, решив послать их анонимно, поскольку чувствовал, что это даст больше шансов, что она их прочитает и использует для своего блага, если не будет знать, что это от него. В конце концов, он дважды пытался достучаться до нее и оба раза потерпел неудачу. Чтобы доставить свое послание, он отправился в Лондон на поезде.

Сэм стоял в ожидании неподалеку от дома под черным зонтиком, чтобы она его не узнала. После часового топтания по тротуару он вдруг осознал, что она уже дома. Уставившись на окна, он успел заметить, как она ходит по комнатам в халате с пакетом хрустящего картофеля в руках. День был в самом разгаре, и очевидно было, что она дома одна. Он подавил желание нажать звонок и бросил письмо в ящик на двери, а затем вернулся в Польперро, успев на дневной поезд.

Всю долгую обратную дорогу до Польперро он провел, погруженный в мысли о ней. Образ Федерики, потерянно блуждающей по комнатам своего большого элегантного дома в халате и непрерывно что-то жующей, чтобы заглушить свое несчастье, вызывали у него одновременно гнев и ощущение вины. Он хотел бы подстеречь Торквилла и разом покончить с ним, но понимал, что единственным способом освободить ее была возможность научить, как сделать это самостоятельно. Он надеялся, что письмо воодушевит ее, как когда-то воодушевило Виолетту. Он мечтал, что когда-нибудь сможет сказать ей о своей любви, но эти мечты казались всего лишь мимолетными облаками на горизонте.


— Ты знаешь, что твоя жена посещает тренажерный зал? Она уже потеряла в весе. Прошлым вечером в Блайтс она ела только салат. Это совсем на нее не похоже, — с насмешкой сообщила Лючия. — Поверина. Я ненавижу упражнения и диету. Секс — вот единственный приятный способ держать себя в форме.

— Она не ходит в зал, — высокомерно поправил Торквилл. — У нее есть личный тренер. Я сам его нашел. Полагаю, это полезно для здоровья, ей действительно следует немного сбросить вес.

— Ах, дорогой, — вздохнула она. — Ты же знаешь, что все это делается для тебя.

— Знаю. Последнее время она какая-то странная. Мне тяжело с ней общаться, а ее молчание сводит меня с ума. Не понимаю, что с ней могло произойти. Возможно, уменьшение веса вернет улыбку на ее лицо. — Он покачал головой, стряхивая с себя домашние проблемы, и ухмыльнулся своей любовнице. — Как насчет того, чтобы одеться в маленький черный комплектик, который я купил тебе, а?

— Хорошо, но ты должен действовать быстро, у меня назначена встреча с Феде за ланчем в «Мирабель».

— Тогда иди сюда, — произнес он, прижимаясь к ней и проводя руками вдоль спины и ниже.

— Ты еще занимаешься с Феде любовью? — спросила она, когда его пальцы достигли ее ажурных чулок.

— Конечно.

— И пока никаких результатов?

— Никаких.

— Уверяю тебя, что я могу забеременеть.

— Я уверен, что это так, мой ангел, — заверил он, шлепая ее по обнаженным ягодицам. — Полагаю, что ты готова принять меня?

— Я никогда не надеваю трусики, когда ты приходишь, — сообщила она хриплым голосом.

В то время как Торквилл пытался утопить свои заботы в роскошной плоти Лючии, он не мог заставить себя прекратить думать о своей жене. Он чувствовал ее отчужденность, и это тревожило его.


Осень 1998 г. | Шкатулка с бабочкой | Глава 37