home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 41

И Хэл, и Федерика помнили большую террасу в этом доме с видом на морские просторы. Ароматы гардении и эвкалипта снова вернули их в детство, но сейчас они стали другими и та счастливая пора уже казалась совершенно другой жизнью. Все расселись на солнце, и жара понемногу растопила их тревоги и опасения, хотя атмосфера все еще оставалась скованной. Было так много всего, что они хотели бы сказать друг другу, но никто не знал, как начать.

Гертруда принесла поднос писко со и обнесла присутствующих, ломая голову, почему это место так наполнено одновременно и радостью, и печалью. Затем ее охватило любопытство при виде двух подозрительных незнакомцев. Еще больше ее удивила просьба Хэла принести ему стакан воды.

— До сих пор не могу поверить, что вы здесь, — радостно сказала Мариана. — Что же вернуло вас нам через столько лет?

Федерика отпила напиток со спиртным, который ей никогда не давали попробовать в детстве, и поморщилась.

— Какая кислятина! — воскликнула она.

— Это из-за лимона, — сообщила Мариана. — К нему нужно привыкнуть.

— Один стакан может свалить тебя с ног, — предупредил Игнасио.

— Так что же заставило вас приехать спустя столько лет? — спросил Рамон.

Федерика вздохнула и посмотрела на Хэла, который уселся в кресло и жадно пил воду.

— В жизни случаются вещи, которые заставляют оглянуться назад, — начала она, тщательно подбирая слова. — У меня было неудачное замужество, а Хэл… ну, Хэлу пришлось пережить тяжелый период в своей жизни. У нас возникла потребность вернуться назад, к нашим корням. Нам нужно было снова вас увидеть. Это вовсе не естественно так долго быть разделенными со своей семьей. — Она опустила глаза, не желая, чтобы отец снова ощутил вину за то, что покинул их. Мариана посмотрела на сына и почувствовала неуверенность. — Это так прекрасно — вернуться и найти нового члена семьи, — продолжала Федерика, заполняя неловкую паузу. Все посмотрели на Рамонсито, который снова покраснел и застенчиво улыбнулся.

— Вы, наверно, совсем забыли свой испанский? — спросила Мариана.

— Боюсь, что да, — призналась Федерика. — Я кое-что понимаю, но очень мало.

— Папа, а где твоя жена? — спросил Хэл, опустошив свой стакан.

Лицо Рамона омрачила печаль.

— Она умерла, — ответил он.

Хэл смутился и пробормотал извинения. Мариана прокомментировала погоду, а Игнасио встал.

— Сын, почему бы тебе не прогуляться по берегу с Федерикой и Хэлом? Вам нужно о многом поговорить. Когда вы вернетесь, мы сможем начать все сначала.

Рамон с облегчением вздохнул и перевел все сыну. Рамонсито кивнул и проследил, как брат и сестра встали и пошли вместе с отцом.

— О Боже, обстановка оказалась напряженной, — констатировала Мариана, когда все ушли.

— Спокойно, женщина, им нужно обсудить все наедине, — сказал Игнасио. — Как насчет партии в шахматы, Рамонсито? — спросил он у внука, который смотрел на него и улыбался.

— Какая красивая у меня сестра, Абуэлито, — восхищенно произнес тот.


Рамон не захотел отправляться на берег.

— Я хочу повезти вас в другое место, — сообщил он, открывая машину и усаживаясь за руль.

— Я слышала, что у тебя есть свой дом на берегу, — сказала Федерика, замечая, что его волосы совсем поседели на висках, а прозрачная кожа под глазами обвисла под слишком длительным воздействием не отпускавшей его меланхолии. Он выглядел очень постаревшим.

— Да, конечно, но мы отправимся не туда, — ответил он, выруливая по песчаной дороге. — Я отвезу вас на встречу с Эстеллой.

— Кто такая Эстелла? — спросил Хэл.

— Мама Рамонсито.

— О, — закашлялся Хэл, скрывая свое замешательство.


Кладбище располагалось на вершине холма с видом на море и встретило их божественным покоем и тишиной. Было жарко, воздух наполняли ароматы цветов и сосен. Рамон припарковал автомобиль, и все они прошли к тому месту, где была похоронена Эстелла, стараясь не наступать на могильные плиты и не тревожить души усопших.

— Вот место, где покоится Эстелла, — сказал Рамон, поправляя цветы, которые оставил на надгробье этим утром.

— У нее здесь прекрасный вид на море, — произнес Хэл, стараясь исправить невольно допущенную им бестактность.

Рамон улыбнулся ему.

— Да, это верно.

— Ты расскажешь нам о ней, папа? — спросила Федерика. — Должно быть, она была прекрасна, поскольку Рамонсито очень красивый юноша.

— Да, она была прекрасна, — горестно согласился он. — Но я хочу все же начать сначала. Начнем с вас, с Федерики, Хэла и Элен. Давайте присядем здесь, — предложил он, указывая на покрытый густой травой склон, ведущий вниз к скалам.


Они присели на солнце и смотрели на гипнотический морской прибой, размеренно шумевший под ними. Рамон взял каждого из них за руку.

— Я прошу вас двоих простить меня, — сказал он. Хэл и Федерика не знали, что ответить и в изумлении смотрели на него. — Я ушел от вашей матери потому, что ее любовь оказалась слишком напряженной и удушающей. Нам следовало в первую очередь подумать о вас и постараться урегулировать свои проблемы, но мы оказались слишком эгоистичны. Я не предпринял никаких усилий, чтобы убедить ее остаться, а она не попыталась измениться ради меня. Я любил вас обоих, но не понимал, что потерял, а потом было уже поздно, и еще слишком стыдно, так что я просто бежал и бросил вас. Бежать казалось легче — ведь я всю жизнь убегал от любви. — И Федерика, и Хэл были потрясены искренностью его слов.

Затем он стал перечислять эпизоды из их детства, которые его особо трогали, и мелкие подробности их характеров, которые он помнил и пронес с собой через все эти годы.

— Хэл, именно тогда ты привык цепляться за мать. Думаю, я испугал тебя. Ты оказался таким чувствительным, что ощущал размолвку между нами, и это меня очень беспокоило. Ты был еще слишком маленьким, и я привык брать с собой повсюду Федерику, а тебя оставлять с Элен. Я никогда по-настоящему не знал тебя. Но я хочу начать все сначала и сделать это прямо сейчас, — признался он, глядя в тревожные глаза сына и понимая мучения, которые они скрывали. — Ты мой сын, Хэл, и нет ничего важнее, чем кровные узы. Сейчас я это осознал. Для этого мне пришлось многое пережить, но теперь я знаю, что это главное.

— Так и будет, папа, — пробормотал Хэл, способность которого к самовыражению была подавлена жарой и алкоголем, который еще не до конца вывелся из организма.

Рамон рассказал им о том времени, когда он отправился в Англию, чтобы увидеть детей, и о том, как Элен защищала их от него. Не скрыл он и тот эпизод, когда в последний свой приезд увидел Федерику на велосипеде, но уехал, последовав совету Элен.

— Но никогда не обвиняйте свою мать за это. Я проявил черствость, вторгаясь в вашу жизнь тогда, когда хотел, и только для того, чтобы успокоить свою совесть. Она была права, вам это не принесло бы никакой пользы.

— Гибель Эстеллы научила меня ценить жизнь, — печально продолжал он. Как ни старалась Федерика вспомнить красивую молодую женщину, проплывавшую по комнатам дома на побережье и наполнявшую его нежным ароматом роз, у нее ничего конкретного не получалось. — Я не могу сказать, что мгновенно влюбился в Эстеллу. Она вызвала у меня физическое влечение, которое потом переросло в нечто большее, важное и глубокое. Когда я был с ней, остальной мир переставал для меня существовать. Такого состояния я никогда раньше не испытывал. Я провел всю жизнь, убегая от людей и стараясь остаться в одиночестве, не желая никому принадлежать. Эстелла была совсем другой. Она не выдвигала никаких требований и не досаждала мне демонстрацией чрезмерной привязанности. Все, что ей было нужно, — это моя любовь. Поэтому я и стал писать здесь на берегу, вместо того чтобы скитаться по всему миру. У меня уже не было потребности уезжать, поскольку она стала моей музой, и с ней я написал свои лучшие книги. Рамонсито стал живым воплощением нашей любви. Когда она погибла на дороге, у меня было такое ощущение, будто весь мой мир взорвался. Горе поглотило меня. Я должен был жениться на ней, но более удобно было ощущать себя не связанным. Мне следовало чаще говорить, как я люблю ее. Мне следовало и вам двоим говорить, что я вас люблю, и предпринять большие усилия, чтобы стать частью вашей жизни. Сейчас я на это уже способен. Своим приездом сюда вы дали мне второй шанс. К сожалению, с Эстеллой его уже никогда не будет.

— Папа, мы тебе все прощаем, — прошептала Федерика, взяв его руку и крепко ее сжимая. — Теперь мы снова вместе, правда, Хэл? — Хэл кивнул. — Если бы не твоя поэзия, у меня никогда не хватило бы сил уйти от мужа, — продолжала она.

— Правда? — удивленно сказал Рамон, не понимая, что именно она имеет в виду. Тогда она рассказала ему о своем замужестве и о том, как шкатулка с бабочкой, где хранились его письма, помогала ей в трудные времена.

— Ты не знаешь этого, папа, но ты всегда был со мной. Ты приходил, когда я больше всего в тебе нуждалась, — сообщила она.

Рамон улыбнулся ей, но одновременно обратил внимание, что Хэл почти все время молчит.

Они просидели на склоне холма до тех пор, пока солнце не стало так припекать, что им пришлось укрыться в тени сосен. Радуясь встрече, они долго говорили о прошлом, строя мосты друг к другу через пропасть, разделившую семью, пока ощущение голода не отвлекло их от потока эмоций и не напомнило о том, как быстро пробегает день.

— Гертруда будет в ярости, что мы опаздываем на ланч, — заметил Рамон и подмигнул Хэлу.


Гертруда действительно выглядела более недовольной, чем обычно. Ланч проходил на террасе, и на этот раз атмосфера была уже почти праздничной. Все дружно ударились в воспоминания, а Федерика рассказывала об их жизни в Англии, красотах Корнуолла и необычных людях, которые там живут. Хэл делал героические попытки игнорировать многочисленные бутылки вина, украшавшие стол, и утолял свою жажду бесчисленными стаканами воды. Чувствуя усталость от жары и длительного путешествия, он вскоре отправился в свою комнату, чтобы поспать во время сиесты.

Рамон использовал возможность, чтобы расспросить Федерику о состоянии его здоровья.

— Боюсь, что со здоровьем у него плохие дела, — призналась она.

— Он ужасно выглядит, побречито! — сочувственно вздохнула Мариана, припоминая маленького мальчика, питавшего пристрастие к мороженому, манджар бланко и катанию на плечах у деда.

— Если помнишь, он съедал столько мороженого, что хватило бы на целую армию, — заметил Игнасио.

— Он был глубоко несчастен, — сообщила Федерика, — и потихоньку уничтожал себя, пытаясь найти утешение в алкоголе и беспутной жизни. Я подумала, что приезд сюда поможет ему преодолеть свои проблемы. — Затем она посмотрела на отца. — Я надеялась, что ты сможешь найти к нему ключ. В конце концов, мне ты сумел помочь.

— Я постараюсь, — искренне ответил он.

— Каким образом Рамон сумел тебе помочь, Феде? — с любопытством спросила Мариана, горя желанием обнаружить доказательства того, что он не совсем забыл о своих детях, как она полагала.

— Он посылал мне поэтические строки, — сказала она, нежно ему улыбаясь. — Вам может показаться странным, что всего несколько строк могут изменить чью-то жизнь, но именно так и случилось. Я была совершенно слепа в той ситуации, в которой оказалась, и эти мудрые строки раскрыли мне глаза. Сознание того, что папа думает обо мне, придало мне храбрости и позволило оставить Торквилла. Я точно знаю, что не смогла бы сделать это в одиночку.

Рамон в смущении улыбнулся ей, но Федерика приняла его недоумение за скромность.

— Ты у нас темная лошадка, Рамон, — гордо заявила Мариана. — Федерика, после ланча я хотела бы показать тебе альбомы с семейными фотографиями. Там есть прелестные детские снимки с тобой и Хэлом.

— А я хочу взять свою камеру и поснимать вас всех. Я никогда не забуду о нашем воссоединении.


Зайдя в приготовленную ей спальню, чтобы отдохнуть, Федерика сразу же почувствовала запах лаванды от своих простыней и обратила внимание на букет крупных тубероз на тумбочке. Ставни были закрыты, чтобы сохранить в комнате прохладу, но она их открыла, впустив солнечные лучи, осветившие ее воспоминания о знакомой мебели и картине на стене. Федерика достала камеру. Усевшись на кровать, она вытащила из защитного футляра объектив, вспоминая указания Джулиана о мерах предосторожности, чтобы его не повредить. Потом она подумала о Сэме. Ей захотелось позвонить ему и рассказать обо всех происшедших событиях. Но она решила, что следует сделать несколько снимков, которые свидетельствовали бы о практическом применении его подарка.

— Феде, можно мне войти?

Она повернулась и увидела в дверях отца.

— Конечно, — ответила она. — Я сейчас как раз собираю эту потрясающую камеру, чтобы сделать несколько фотографий и показать их всем в Англии.

— Отличная идея, — одобрил Рамон, садясь на другую кровать. — Я насчет этих поэтических строк, — начал он.

— Они очень меня ободрили, — радостно сообщила она. — Сейчас я стала другим человеком.

— Я их не посылал, — признался он.

С лица Федерики медленно сползало радостное возбуждение.

— Ты их не посылал? — в изумлении повторила она.

— Нет, — подтвердил он, качая головой. — Но я не хотел говорить это при всех, чтобы не поставить тебя в неловкое положение.

— Нет, конечно, ты их посылал, — сконфуженно сказала она. — Было всего две записки: одну бросили в ящик на моей двери, а другую — прямо на заднее сиденье автомобиля.

— Они были подписаны?

— Нет, — произнесла она, прищуривая глаза.

— Я уже много лет не был в Лондоне, — признался отец.

— Правда?

— Правда. Послушай, когда Хэл проснется, я возьму его с собой в мой дом на берегу. Там есть книга, которую я хочу дать ему почитать. Ты не возражаешь?

— Конечно нет, — нерешительно произнесла она. — Но я не могу поверить, что ты действительно не посылал мне эти записки.

— Извини, — сказал он, вставая. — Но я хотел бы, чтобы я их тогда послал.

— Это не важно. Кто бы ни был их автором, результат остался бы тем же, — небрежно сказала она, будто это действительно не имело особого значения.

Когда Рамон ушел, она уставилась на камеру в полном недоумении. Затем, когда ее пронзила мысль о том, что это мог быть только Сэм, она ощутила тяжесть в животе. Он заботился о ней с самого начала. Он спорил с ней за ланчем, а потом на похоронах Нуньо, но она не желала слушать. После этого он уже не мог обратиться к ней снова, во всяком случае открыто. Это было совершенно очевидно, и все же ей так мучительно хотелось верить, что за этими посланиями стоял отец, что пришлось убеждать саму себя. Как бесчувственно с ее стороны было отдать все свое доверие Рамону. Без всяких сомнений, Сэм был очень этим удручен.

Пока Мариана показывала ей альбомы из ее детства и последующих лет, когда ее уже здесь не было, Федерика заставляла себя сосредоточиться, поскольку не способна была думать ни о чем, кроме Сэма. Мариана сопровождала каждый снимок краткой историей, как это любят делать старые люди, но Федерика была слишком взволнована и поедала глазами телефон. Рассеянно слушая рассказы бабушки, она обдумывала, будет ли удобно попросить разрешения сделать звонок в Англию. В этот момент Мариана добралась до фотографии Эстеллы, которая отвлекла внимание Федерики от своих мыслей. Она вглядывалась в ясное лицо женщины, укравшей сердце ее отца. Она была красивой и нежной, с таким же выражением лица, как у Рамонсито. Инстинктивно она тут же поняла, что полюбила бы ее, если бы они могли встретиться. Трагические обстоятельства ее смерти глубоко затронули Федерику и напомнили ей о бренности собственного существования. Эстелла была слишком прекрасна и молода, чтобы умирать. Федерика тут же вспомнила о Топакуай и представила себе, что та должна была выглядеть в точности как Эстелла. В этих смертях она увидела преходящую суть жизни и важность полноты проживания каждого мгновения, поскольку смерть может явиться в любой момент, чтобы забрать человека навсегда.


Игнасио беседовал с Рамонсито, заканчивая с ним партию в шахматы. Солнце еще пекло, так что деду приходилось периодически снимать шляпу и вытирать лоб белым носовым платком, припасенным в кармане. Эти секунды Рамонсито использовал, чтобы взглянуть на прекрасное лицо своей сестры, когда она не могла видеть, что он за ней наблюдает. Ему не терпелось сообщить Пабло и Марии Рега о внезапном приезде давно утраченных детей его отца. Все, что касалось Рамона, очень интересовало их, поскольку он был представителем совсем другого мира, но в то же время любил их Эстеллу.


Проснувшись после долгой сиесты, Хэл не сразу осознал, где находится. Он оглядел комнату, ее белые стены и добротную деревянную мебель, медленно вспоминая, где он находится. Его голова болела от жары, а тело страдало от отсутствия спиртного, которое его чуть не доконало. Собравшись с силами, он принял душ, позволив холодной воде смыть усталость и следы несчастья, преследовавшего его до самого Чили. Когда он появился на террасе, Рамон уже ждал его, чтобы взять с собой в свой дом на берегу.

— А Федерика поедет? — спросил Хэл, когда Рамон предложил ему отправиться в путь.

— Нет, только ты и я. Я хочу, чтобы ты кое-что прочитал. — Хэл последовал за отцом к машине, ощущая прилив оптимизма и одновременно стыдясь этого, поскольку был необычайно рад, что отец наконец-то взял с собой его одного.

— Это дом Эстеллы, — пояснил Рамон, когда они подъехали. — Я поселил ее здесь, когда родился Рамонсито. Ее нравилось жить у моря, да и мне тоже.

— Здесь просто очаровательно! — воскликнул Хэл, наконец обретя голос. — Совершенно очаровательно, — повторил он, глядя на оплетенные вьющимися растениями стены и крышу и на величественные горы, возвышавшиеся позади. Внезапно его охватило какое-то непонятное ощущение. — Наверное, здесь все напоминает тебе о ней? — спросил он.

Рамон кивнул.

— Все, — ответил он. — Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней.

— Я хотел бы так полюбить, — задумчиво признался Хэл.

— Наступит и этот день, я уверен, — сказал Рамон. — Ты еще очень молод.

— Я знаю, и у меня еще вся жизнь впереди, — отозвался Хэл. — Но пока я растрачивал ее без всякого смысла.

— Всегда есть время, чтобы начать сначала.

— Я хочу начать сначала, папа. И я хочу сделать это здесь, — решительно ответил Хэл. — Не могу объяснить это, но я чувствую свою связь с этим местом.

— Это в твоей крови, сынок, — пояснил Рамон.

— Наверное, так и есть, — согласился Хэл. — Это в моей крови.


Рамон провел его по дому, прихватил по дороге свою рукопись, написанную для Элен, и бутылку воды, а затем отправился с Хэлом на берег. Они устроились на солнце, жар которого уже начал ослабевать, и говорили о жизни и о любви. Потом Рамон показал ему свою книгу.

— Я написал ее на английском языке для твоей матери, а также для тебя и Федерики, — сказал он. Хэл взял ее и быстро перелистал. — Она не очень большая. Я бы действительно хотел, чтобы вы ее прочитали. Ее еще никто не читал.

— Для меня это будет честь, — искренне ответил Хэл. — А что, ее действительно никто еще не читал?

— Нет.

— Почему ты решил ее написать?

— Потому что она стала для меня катарсисом, потому что я хочу, чтобы Элен поняла, в чем была наша ошибка. — Он замолчал, а потом улыбнулся Хэлу и поправил себя: — В чем была моя ошибка.

— Похоже, ты действительно измучил себя этим чувством вины, да?

Рамон посмотрел на него и рассмеялся.

— Ты считаешь, что я перестарался?

— Я не думаю, что тебе следует слишком бичевать себя, — произнес он, улыбаясь в ответ.

— Значит, ты полагаешь, что я занимаюсь самобичеванием, так? — спросил Рамон, шутливо толкая сына в спину.

— Что-то в этом роде. Тебе не стоит так уж винить себя. Множество людей разводятся и оставляют детей. И ничего, все они выживают, не правда ли? И мы выжили.

Рамон с любовью посмотрел на него и обнял его за плечи.

— Знаешь, для человека, который не очень хорошо себя чувствует, ты вполне прилично рассуждаешь.

— Я рад. А мне уже казалось, что я совсем потерял дар речи.

— Что ты еще потерял, как думаешь? Может, руки?

— Ты хочешь поплавать? — с энтузиазмом спросил Хэл.

— Если ты составишь мне компанию.

В волшебном свете заката они бросились в золотые воды Тихого океана. Хэл завопил от холода, пронзившего его тело, но Рамон крикнул, что нужно быть мужчиной, и нырнул. Следуя примеру отца, он тоже нырнул, ощущая, как вода сковывает холодом конечности до тех пор, пока у него уже не оставалось сил терпеть ледяную температуру моря. Он поплыл обратно, смеясь и перебрасываясь шутками с отцом, чувствуя, как ласковые волны уносят куда-то бессмысленную суету последних лет. Когда они наконец улеглись на песок, чтобы согреться и просохнуть в лучах угасающего солнца, Хэл уже твердо осознал, где ему следует жить.

— Папа, а что, если я никогда не вернусь назад? — спросил он, глядя на отца сияющими глазами.

— В Англию?

— Да, что, если я просто не вернусь?

— Ты будешь там, где подскажет тебе твое сердце, Хэл. Кроме того, ты ведь вернулся на родину, — сказал он, серьезно глядя на сына.

— Спасибо, папа, — облегченно вздохнул Хэл, переводя взгляд на горизонт и снова вздыхая уже с удовлетворением. — Я вернулся домой.


Федерика спросила у Марианы, можно ли будет позвонить в Англию.

— Звони, сколько пожелаешь, — с радостью сказала Мариана. — Твоя мама захочет узнать, как у вас идут дела.

Но Элен Федерика звонить не стала. Она позвонила Сэму. Долго раздавались гудки, пока на другом конце не взяли трубку. Это оказалась Ингрид.

— Ингрид, это Федерика, — сообщила девушка.

— А, Феде, дорогая, как ты? — весело спросила Ингрид.

— Я звоню из Чили, — ответила Федерика с замиранием сердца.

— Какая прелесть.

— А Сэм дома? — спросила она.

— Нет, он уехал, — рассеянно сказала Ингрид.

— Уехал? — Федерика была разочарована. — Куда уехал?

— К какой-то своей старинной подруге, полагаю.

— К старинной подруге?

— Да, которая ему долгое время нравилась. Бедный мальчик, ему пора уже задуматься о своем будущем.

— Конечно, — ответила Федерика, машинально отмечая в голосе Ингрид полное отсутствие какой-либо озабоченности.

— Он ведь не становится моложе, — продолжала Ингрид, добавляя соли на раны Федерики.

— Он не сказал, сколько будет отсутствовать?

— Нет, дорогая, ты ведь знаешь Сэма! Он никогда ни с кем не делится своими планами.

— Он не оставил телефонный номер?

— Снова нет, дорогая. Похоже, это какой-то большой дом в Шотландии, если это тебе о чем-то говорит. Впрочем, ты знаешь всех его друзей лучше меня. Сказать ему, чтобы позвонил тебе, когда вернется?

— Нет, все в порядке. Просто скажите ему, что я звонила, — попросила она, проглатывая свое разочарование.


Не успела Ингрид положить трубку, как появился Сэм, вернувшийся с прогулки с собаками по скалам.

— Кто это был, мама?

— Никто из тех, кого ты знаешь, — сообщила она, взяв в руки крошечного лисенка и поглаживая его влажный мех. — Интересовались, есть ли у нас сейчас в доме какие-нибудь звереныши, — добавила она, целуя лисенка. — Жаль, что они не интересовались малюткой Рыжиком, да, Рыжик? — Она посмотрела на унылое лицо Сэма и подумала, что Федерике следовало бы знать, как она любит сына, особенно когда возникает опасность его потерять. Сэм взял из вазы яблоко. — Куда ты направляешься, дорогой? — спросила она, стараясь скрыть свою озабоченность.

— В кабинет Нуньо.

— Ты там скоро совсем затеряешься.

— Надеюсь, что да.


За ужином Федерика предоставила Хэлу полную инициативу в разговорах и рано отправилась спать.

— Должно быть, ты очень устала, Феде, — участливо заметила Мариана. — Ты можешь отсыпаться и вставать, когда захочешь, ведь ты снова дома.

Федерика обошла вокруг стола, целуя всех членов семьи. Лицо Рамонсито запылало огнем, когда ее губы коснулись его щеки, и продолжало пылать в течение всего ужина. Хэл и Рамон оживленно беседовали, а Игнасио переглядывался с Марианой по этому поводу. Они улыбались и подмигивали один одному, прекрасно понимая друг друга без слов и чувствуя, что Хэл намерен остаться, но Федерика выглядела как-то странно. Мариана решила, что это обычные женские перемены настроения.

Федерика оставила ставни открытыми, так что лунный свет свободно проникал в ее комнату вместе с ночным стрекотом сверчков и шумом моря. Она лежала в постели, наблюдая, как тени медленно крадутся по потолку, и думала о Сэме. Какая горькая ирония, размышляла она, в том, что в Англии она тосковала по отцу, а в Чили тоскует без Сэма. После разговора с Ингрид она ощущала неуверенность. Ей оставалось только гадать, к кому мог отправиться Сэм, и чувствовать где-то в глубине своего подсознания неприятный приступ ревности. Испытывая разочарование, она перевернулась на живот и уставилась на качавшиеся за окном деревья и звездное небо. Вспоминая небритое лицо и мученический взгляд Сэма, она гадала, что явилось причиной его негласного вмешательства в ее брак — дружеское участие или любовь. Анализировать свои чувства она не смела, страшась любви.

Она вспоминала их долгие вечера, проведенные перед камином в кабинете Нуньо, посвященные обсуждению литературы и поэзии, барбекю на холодном берегу и веселые прогулки среди скал. Он стал для нее необходимым, но если он влюбился в кого-то еще, то она потеряет его… Но она не может позволить себе его потерять. Когда сон все же одолел Федерику, на смену тревожным мыслям пришли тревожные сновидения. Во сне она видела Сэма. Он сбегал со скалы, а она звала его, но он не слышал, и, как быстро она ни бежала, ей не удавалось его настичь. Утром она проснулась, чувствуя себя такой же усталой, как и после предыдущей ночи.

На следующий день Хэл выпрыгнул из постели с таким зарядом энергии, о наличии которой в себе даже не подозревал. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ощущал такой позитивный жизненный настрой. Он жадно впитывал в себя ароматы детства, так, будто этот пьянящий воздух достигал самой глубины его легких. Он прочитал книгу отца «Любить — вот все, что нужно» и нашел в ней как потрясшее его объяснение его собственного открытия себя, так и философию любви, применимую к кому бы то ни было: братьям и сестрам, друзьям, любовникам и семейным парам. Он читал ее в эти ранние утренние часы, но не чувствовал усталости, и его глаза продолжали скользить по строкам прозы, пока нежный свет рассвета не рассеял тьму за окном.

Он почти бегом выскочил на террасу, где уже царило солнце, а запахи тостов и кофе были настолько дразнящими, что он снова с наслаждением сделал глубокий вдох и подумал о своей удаче.

— Доброе утро всем, — провозгласил он, наклоняясь, чтобы поцеловать бабушку. — А где папа?

— Он скоро будет, — сообщила Мариана. — Мы подумали, что хорошо было бы провести ланч в Запалларе, где ты привык лакомиться локос в «Цезаре», помнишь?

— Конечно, помню, — ответил Хэл, потирая руки от охвативших его радостных эмоций. — Просто великолепная идея. — Он сел и налил себе чашку кофе. — Я очень проголодался! — воскликнул он, намазывая маслом круассан. Мариана наслаждалась, видя, как к нему вернулся аппетит, а на щеках заиграл румянец. Он выглядел радостным и посвежевшим. — Абуэлита, я хочу учить испанский язык, — внезапно заявил он.

— Это легко можно организовать, — ответила она, поглядывая на мужа, который отложил газету и начал проявлять интерес к беседе.

— Я не собираюсь возвращаться в Англию, — спокойно сообщил Хэл. — Я хочу остаться здесь.

Мариана не могла скрыть своего удовлетворения. Она широко заулыбалась и сложила руки вместе.

— Ми амор, я так счастлива! Ведь здесь твоя родина, — сказала она, касаясь его руки. — Как хорошо, что рядом с Рамонсито теперь будет брат. А как насчет Федерики? — спохватилась она.

Хэл ухмыльнулся.

— Нет, она не останется, — заверил он. — У нее кое с кем любовь в Англии. Но она пока об этом не знает.


Только на пятый день, когда Рамонсито и Хэл погрузились в шахматную партию, а Рамон и Игнасио прогуливались по берегу, у Марианы появилась возможность поговорить с Федерикой наедине.

— В последние дни ты выглядишь очень озабоченной, Феде, — сказала Мариана, присаживаясь рядом с ней на диван. — Значит, проблема в этом молодом человеке?

Федерика выглядела удивленной.

— Что за молодой человек? — в недоумении пожала она плечами.

— Тот самый, о котором говорил Хэл.

— Но как Хэл может знать? — воскликнула она.

— Видимо, он оказался более наблюдательным, чем ты думаешь. — Мариана хихикнула. — Он просто расцвел под чилийским солнцем, — добавила она, наблюдая, как он смеется на пару с Рамонсито, будто они знали друг друга всю жизнь.

— О Абуэлита, — в смущении вздохнула Федерика. — Мне тоже хочется остаться здесь, потому что я очень рада быть рядом с тобой и Абуэлито. Так чудесно вновь увидеть папу и покончить наконец с прошлым. Теперь мы снова друзья. Я всегда об этом мечтала. Но…

— Но ты уже стала взрослой, Феде.

— Я провела последние пятнадцать лет, думая о папе. Я перечитывала его письма, когда была несчастлива, и помню все необычные истории, которые он мне рассказал. Я цеплялась за детство. Полагаю, что брак с Торквиллом был попыткой найти отца в ком-то другом. А теперь есть еще и Сэм, — тихо сказала она и опустила плечи. — Думаю, что я люблю его.

— Так в чем тогда проблема?

— Наверное, я обидела его, — задумчиво произнесла она.

— Каким же образом?

— Ну, в детстве я его обожала. Он на девять лет старше меня, умный и необычный — второго такого в мире нет, хотя таких, как Торквилл, можно найти сотни. Он раньше был красив, но теперь уже нет, хотя и сохранил свою обаятельность и привлекательность. Во время моего замужества за Торквиллом он писал мне анонимные поэтические записки, изменившие мою жизнь. Он любил меня на расстоянии, помог мне вырваться от деспотичного мужа и поддерживал после возвращения домой. Я не смогла бы ничего сделать без него. Однако я подумала, что эти послания от папы. Так я ему и сказала. А потом я сказала… — Она смолкла и покраснела.

— Что же ты ему сказала? — с участием спросила Мариана.

Федерика заерзала в кресле.

— Я сказала ему, что уезжаю в Чили и не знаю, как долго буду отсутствовать, поскольку в Польперро меня ничто не удерживает.

Мариана сочувственно похлопала ее по колену.

— О, моя дорогая, — вздохнула она. — Думаю, что тебе лучше вернуться и поведать ему о своих чувствах.

— Проблема в том, что я не уверена в себе. Я просто боюсь что-либо почувствовать к нему. Теперь я думаю, что сказала это преднамеренно, надеясь, что это подтолкнет его открыть свои чувства. Но он промолчал, хотя и выглядел обиженным. Я не могу все это выносить, мне кажется, что я вела себя чудовищно. Сейчас я понимаю, что он мне нужен. Очень нужен. Но что, если уже слишком поздно?

— Но почему?

— Потому что я звонила его матери, — сообщила она, опуская глаза, — и она мне сказала, что он уехал погостить к своей давней подруге и что она не знает, когда он вернется.

— Но ты ведь не веришь, что он мог настолько быстро влюбиться в кого-то еще?

— Просто не знаю. А что, мог? — спросила Федерика, с надеждой глядя на бабушку.

— Дорогая моя, любовь — это вовсе не то, что можно включать и выключать по своей прихоти. Это совершенно невозможно. Если он тебя любит, то будет ждать. Если же нет, то не будет. И еще, Феде, если он тебя не ждет, то не стоит и выжатого в писко лимона!

— Что же мне делать?

— Возвращайся в Англию.

— Но я хочу быть здесь, с тобой.

— Дорогая девочка, Чили — это не на Луне. Только позвони мне, когда захочешь вернуться, и я обеспечу тебе билет, или это сделает Рамон. Теперь расстояние между нами уже не в пятнадцать лет, а всего в пятнадцать часов полета. — Затем она улыбнулась. — Быть может, ты захочешь привезти его с собой.

Федерика засветилась радостью.

— О, Абуэлита, надеюсь, что так и случится, — взбодрилась она, кидаясь обнимать бабушку. — Спасибо тебе, — уже серьезно добавила она, глядя в умудренные опытом глаза Марианы.

— Нет, спасибо тебе! — ответила бабушка, касаясь ее щеки нежным движением своей морщинистой руки. — Я думаю, что совсем скоро именно так все и будет.


* * * | Шкатулка с бабочкой | Польперро