home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

28 июня 1948 года


Смерть Айлы потрясла общину. Встречаясь, люди говорили мало, а те, кто все-таки говорил, обсуждали это печальное событие. То, что Перон купил британскую железную дорогу и принял меры по выполнению своего предвыборного обещания — уменьшить иностранное влияние на экономику, на фоне этой трагедии казалось сущим пустяком. Смерть Айлы была неожиданной. Неожиданной и бессмысленной. В день похорон школу закрыли. Жители Херлингема потянулись к церкви, заполняя ряды стульев, словно черные летучие мыши. Все вспоминали Айлу, ее чувство юмора и веселость, ее смех и присущее девочке особое очарование. Даже «крокодилицы» говорили только хорошее о ребенке, который не успел вкусить прелесть порока и не испытал соблазнов взрослой жизни. Айла была возведена в ранг святой, а у святых не может быть недостатков.

Роуз спрятала горе под черной вуалью и привела своих плачущих младших детей к предназначенному для их семьи месту в церкви, где они расселись и стали с благоговейным страхом смотреть на маленький гробик, установленный на возвышении и усыпанный огромным количеством белых лилий. При жизни Айла казалась намного выше. Генри, оставивший последние слезы в далеком детстве, рыдал так, что его слез хватило бы на огромное озеро. Он делал все возможное, чтобы успокоить семью: как бы то ни было, кто-то же должен позаботиться и о живых… И несмотря ни на что он чувствовал себя раздавленным грузом тяжелой утраты.

Одри с самого утра не проронила ни слова. Она не чувствовала под собой ног, и, пройдя на свое место, тихо опустилась на скамью. Девушка тупо смотрела на гроб и старалась представить, как могла неугомонная Айла согласиться лежать в таком тесном ящике. Казалось невероятным, что девочка, хранившая в душе больше жизни, чем все члены семьи вместе взятые, могла умереть. Затем Одри сосредоточила взгляд на восково-бледном лице сестры. Еще недавно она, бездыханная, лежала в кровати, а Одри убеждала себя, что, каким бы это ни казалось невероятным, Айла мертва. Она угасла… Одри внезапно ощутила себя одинокой в этом мире и заплакала — о себе и об Айле, которой слезы уже не помогут. Айла была теперь в прекрасном месте, там, где можно бегать с развевающимися на ветру локонами и веселой улыбкой на губах. Она вспомнила просьбу Айлы громко плакать и стенать, но большое количество прихожан не способствовало столь бурному выражению чувств.

Для Одри церемония похорон прошла как в тумане. Она слышала, как отец читает молитву. Его пальцы, с силой сжимавшие края кафедры, побелели. Было очевидно, что сердце Генри Гарнета сжигает бесконечная боль. Плечи Роуз вздрагивали. Генри никогда прежде не выглядел таким уязвимым. Она любила его так сильно, что сердце ее было готово разорваться на части. Церковные гимны были спеты неуверенными слабыми голосами под аккомпанемент органа, который звучал слишком громко. Затем викарий прочитал молитву, испытывая благоговейный страх перед тяжело повисшей тишиной.

Одри отыскала взглядом тетю Хильду и тетю Эдну, сидевших между вялыми и поникшими дочерьми Хильды. Рот Хильды казался еще тоньше и был искривлен недовольством более, чем обычно. Скорее всего, она упрекала Всевышнего в том, что он снова ранил ее семью в самое сердце. Эдна же сидела, грустно опустив голову, с благодарностью вспоминая своего любимого Гарри и тихо молясь о том, чтобы он встретился с Айлой и присматривал за ней, где бы она ни находилась.

У Одри не хватало смелости оглянуться. Она точно знала, что и Луис, и Сесил были рядом. Неожиданно ей подумалось, что сейчас она должна хотеть быть поближе к Луису. Но такого чувства не было. Раз она не могла находиться рядом с Айлой, единственным ее желанием было остаться наедине со своими мыслями. Казалось, Луис утратил свое значение в ее жизни. И Сесил тоже. Смерть Айлы преподнесла ей важный урок: в мире нет ничего важнее семьи.

Благодаря Божьей милости Одри заметила присутствие Айлы в церкви. В этом не было ничего удивительного — обещала же она, в конце концов, что придет. Вначале Одри ощутила внутренний трепет, потом почувствовала присутствие кого-то так близко, что могла слышать его дыхание. Кровь ударила в голову, щеки лихорадочно запылали. Она осторожно огляделась, чтобы понять, чувствует ли это еще кто-нибудь. Нет, никто. Окружающие внимали заключительной молитве викария. Одри подняла глаза и задержала взгляд на алтаре, ощущая незримое присутствие духа Айлы. Но как бы она ни вглядывалась, она ничего не увидела. Девушка закусила губу и стала смотреть еще внимательнее. Одри знала сестру и отдавала себе отчет в том, на что та была способна. Затем, словно обидевшись на неспособность Одри увидеть его, дух Айлы сотворил маленькое чудо. Одри затаила дыхание. Долгое время она просто не могла шевельнуться. Наконец, не отрывая глаз от алтаря, она подтолкнула локтем Роуз и прошептала ей в ухо, сжимая руку матери горячими пальцами:

— Ты заметила, что на алтаре только что потухли две свечи?

Роуз отрицательно покачала головой:

— О чем ты говоришь?

— Посмотри!

Одри была права. Первая и шестая свечи из двенадцати в ряду погасли. От фитильков к сводам церкви тянулись ниточки дыма.

— Ты о чем говоришь, Одри? — еле слышно прошептала мать.

— Айла, — тихонько сказала та.

— Всевышний! — удивленно воскликнула Роуз. — Ты что, хочешь сказать…

— Да! Айле было шестнадцать. Разве тут может быть ошибка?

Они обе впились взглядами в алтарь. И хотя никто из них не видел его, обе были уверены, что дух Айлы витает совсем близко.


Как только панихида закончилась, Одри помогла матери встать.

— Милая Одри, ты — мое утешение, — сказала Роуз, нежно улыбаясь дочери. — Если бы не ты, я не знаю, что бы я сейчас делала. Теперь ты — моя единственная девочка. Ты была моим первенцем. Я никогда не думала, что смогу любить другого ребенка так же сильно, как тебя. Но затем появилась Айла, и я поняла, что дети приходят в этот мир, принося с собой свою собственную любовь, и я любила ее так же сильно, как тебя. А теперь мы снова вдвоем. Сегодня я молилась о тебе. Молилась о том, чтобы Сесил позаботился о тебе и сделал так, чтобы никакие беды не коснулись тебя. — Одри опустила глаза. Если бы только мама знала, кого она на самом деле любит! — Я чувствую, что твое будущее с Сесилом будет безоблачным, — сказала она, беря дочь за руку. — А теперь пойди найди его, моя девочка, и пригласи к нам на чай. Приглашены все, Марисоль приготовила empanadas[5].

Одри смотрела, как мать с отцом идут по проходу, и ощутила прилив грусти.

Постепенно церковь опустела. Голоса стихли, и Одри наконец-то осталась наедине с невидимым духом Айлы. Она тихонько пробралась к алтарю, где над первой и шестой свечой все еще вился дымок как доказательство случившегося чуда. Так, даже после смерти, Айла разговаривала с ней. Дрожащими руками Одри вынула погасшие свечи из серебряных подсвечников и поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть. Затем стала на колени, закрыла глаза и в тишине пустой церкви ощутила присутствие сестры так отчетливо, как если бы она была жива.

— Айла, я так надеялась, что ты придешь! Без тебя я чувствую себя потерянной. Я боюсь, у меня нет связи с этим миром. Как ты могла так быстро уйти? У нас даже не было времени сказать тебе, как сильно мы тебя любим, какая ты особенная. Но ты ведь это знала, правда? Ты всегда знала, а сейчас знаешь даже больше, чем раньше, потому что оттуда ты все видишь. Как бы мне хотелось быть там с тобой! Я не хочу жить без тебя. Жизнь теперь кажется мне такой долгой и безрадостной… Как я буду жить без твоей дружбы, твоей поддержки, твоего смеха и твоей любви? Я не думаю, что у меня хватит сил бороться. — Одри уже не осознавала, где находится. Слова лились непрерывным потоком. Она не чувствовала своих слез, не слышала своего голоса, который перешел в шепот. — Ты же была полна жизни, Айла, — продолжала она, — куда исчезла твоя живость? Почему ты не боролась настойчивее? Я никогда не перестану скучать по тебе и любить тебя. Никто из нас не перестанет. А однажды мы снова воссоединимся. О Айла, я не могу дождаться этого момента!

Прежде чем поставить свечи на место, она поцеловала их. Затем, утерев перчатками слезы, поправив шляпку и убрав с лица волосы, она собралась уходить. К ее удивлению, в глубине церкви в темноте кто-то сидел. Она ощутила, как кровь прилила к щекам: этот кто-то слышал ее, или, хуже того, видел, как она целовала свечи. Подойдя ближе, она узнала Луиса.

— Луис! Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя, — ответил он, вставая.

Когда молодой человек вышел на свет, Одри заметила, что его закрытое шляпой лицо серое, как пепел, а глаза — опухшие и заплаканные.

— О, Луис, я не могу поверить, что она умерла, — сказала Одри, чувствуя неловкость.

Луис хотел заключить ее в свои объятия, но что-то останавливало его. Казалось, любовь покинула сердце Одри. Теплая аура, обычно окружавшая ее, сменилась холодностью, которая теперь удерживала его на расстоянии. Смерть Айлы нарушила естественный ход событий. Луис проглотил обиду и попытался заговорить, но из горла вырвался только хрип.

— Она была моим самым лучшим другом, — продолжала Одри, не замечая его боли. — Я не представляю, как буду жить без нее!

Луис смотрел на свою возлюбленную — маленькую, несчастную и настолько бледную, что, казалось, жизнь тоже покинула ее, оставив лишь восковое тело. Его длинные пальцы нервно двигались в воздухе, а звучание музыки в сознании усиливалось. Душераздирающая траурная мелодия… Он тряхнул головой, чтобы избавиться от нее, но музыка становилась громче. Луис уже с трудом разбирал слова Одри. Потом, когда он уже практически не мог выносить этот кошмар, она обвила руками его шею и расплакалась у него на груди. Он крепко прижал ее к себе, вдыхая аромат ее кожи, словно это был кислород, необходимый ему, чтобы жить. Он закрыл глаза и зарылся лицом в ее волосы. Музыка стала утихать, сменившись неистовым биением сердца. Слезы немного облегчили боль. Они стояли в полной тишине, прильнув друг к другу. Одри — чтобы получить поддержку, Луис — чтобы выжить. И они оба знали, что смерть Айлы вдребезги разбила их мечты.

— Что теперь будет? — спустя несколько мгновений спросил он.

Инстинктивно Луис чувствовал, что не следовало задавать этот вопрос, но не мог сдерживать себя. Его нетерпение возрастало.

Одри отстранилась и села на скамью. Она вспомнила о скандале, связанном с Эммой Леттон, и злобные «крокодилицы» снова возникли в ее воображении, как темные судьи, жаждущие приговорить ее, Одри, к жизни в изгнании за то, что она причинила боль людям, любившим ее больше всех на свете. Затем она увидела искаженное горем, испуганное лицо матери и поняла, что еще недостаточно сильна и самостоятельна, чтобы плыть против такого мощного течения.

Луис присел рядом с ней. Он всмотрелся в ее изможденное лицо, и его плечи уныло опустились. По выражению лица Одри он догадался, что она сейчас скажет.

— Нам не обязательно обсуждать это сейчас, — добавил он поспешно, желая забрать назад свой вопрос, но было слишком поздно.

— О, Луис, разве ты не понимаешь? Я не могу причинить боль своим родителям. Смерть Айлы сломила их — она сломила всех нас. Я не могу думать только о себе. Не могу думать только о своем собственном счастье. Разве ты не понимаешь? — Она посмотрела на него грустными глазами и едва слышно добавила: — Мне нужно время.

— Я буду ждать столько, сколько ты захочешь. — Он сжал ее руку, но перчатка стала барьером, который помешал ему восстановить их близость.

Одри покачала головой.

— Я не знаю, как долго это будет продолжаться. Теперь я — единственная дочь. Я не могу огорчать родителей.

Луис больше не мог сдерживать раздражение, и на его лице вдруг появилось выражение страшной злости.

— А как же я? — Его голос эхом отдавался в стенах церкви. — Разве я больше ничего для тебя не значу?

Одри снова встала и взяла его руки в свои.

— Конечно, значишь. Я люблю тебя.

— Тогда поступай так, как велит тебе сердце!

— И разбить сердца тех, кто мне дорог? Я не могу. Не сейчас.

— А как же твои мечты?

— Я боюсь мечтать, Луис, потому что мои мечты приносят мне боль.

Луис откинулся на скамье и устремил взгляд вдаль. Было холодно. Он дрожал. Вдруг у него появилось такое чувство, что умерла не Айла, а Одри. Его рот исказило отчаяние. Большую часть своей жизни он прожил без любви, а теперь, насладившись теплом любви Одри, он не знал, как будет жить без этого. Его будущее медленно таяло в клубящемся сером тумане, и все, что он мог сделать — наблюдать за тем, как оно ускользает. Спасения нет…

— Тогда всему конец? — спросил он глухим голосом. Битва состоялась, и он ее проиграл.

— О, Луис, пожалуйста, не говори так обреченно, — попросила Одри. — Я не могу сейчас мыслить здраво. Просто дай мне время, вот и все.

— Время для чего? — Он передернул плечами. — Ты же сама сказала, что не можешь огорчать свою семью. А я с рождения для всех — громадная неприятность.

— Луис…

— Да, так было всегда. Я огорчал своих родителей и Сесила. Я сею неприятности там, где появляюсь. Но доставлять лишние хлопоты тебе? Нет!

— Луис, не говори так! Ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? Я люблю тебя, Одри! Единственное, в чем я виновен, — в том, что люблю тебя. — Его глаза загорелись страстью и болью, и у него больше не было сил продолжать. Но Луис всегда видел мир либо в белом, либо в черном цвете. Одри любит либо не любит его. Третьего не дано. Кроме того, сейчас ему нужно было защищаться. Даже если бы он захотел, он не смог бы усмирить возрастающее нетерпение, которое разрывало его.

— Я тоже люблю тебя, Луис. Я до боли люблю тебя, — уверяла она. — Но моя сестра мертва! Моя прекрасная, живая Айла ушла! Ты понимаешь? Она никогда не вернется. Как я могу думать о себе, если она умерла?

— Потому что ты должна думать о том, как жить сейчас.

— Сейчас? Сегодня? — Одри задохнулась от ужаса, отыскивая слова, которые помогли бы ему ее понять. Нетерпение и самоуверенность Луиса поразили ее. — Возможно, завтра или послезавтра. Но сегодня? Как я могу думать о чем-то, кроме Айлы?

— Я достаточно сильно люблю тебя, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся в сердце после ее смерти.

— Никто никогда эту пустоту не заполнит. Даже ты, Луис, любовь моя! Даже ты.

— Позволь мне попробовать.

— Тогда дай мне время. Дай нам всем время, чтобы смириться с этой трагедией.

— Но ведь ничего не изменится! Твоя семья всегда будет считать меня эксцентричным. А я не могу стать другим. Я не смогу стать Сесилом, это противоречит моей природе. Они никогда не примут меня в качестве своего зятя, я не могу на это рассчитывать, Одри.

— Давай сейчас не будем говорить об этом. Пожалуйста, Луис, давай вернемся к этому разговору, когда пройдет время и мы справимся с горем. — Одри хотела добавить, что нуждается в его поддержке, а не в его требовательности, но он выглядел таким несчастным! Она испугалась, что возлюбленный может что-нибудь с собой сделать, поэтому промолчала, теряясь в догадках, куда исчез тот Луис, которого она знала и любила.

Луис подумал, что таким образом Одри хочет оттянуть решительное объяснение. Она больше не любит его, и он больше не хочет быть рядом с ней. Какой сильной была боль, причиненная ее отказом!

Одри умоляла его проводить ее до дома и попить с ними чаю, но он настоял на возвращении в клуб. Одри знала, что в клубе Луис будет играть на фортепиано самые печальные мелодии. Она с завистью думала о том, что он может дать выход своим эмоциям. Ей тоже хотелось переложить невыносимую агонию своей души на прекрасную музыку, но все, на что она была способна, — это плакать. Она видела, как он уходит. Потом, закутавшись в пальто, поспешила домой, сопротивляясь сильному ветру и чувствуя себя абсолютно опустошенной.

Одри бросила взгляд на голые зимние деревья, блеклое, сырое небо и вспомнила об Айле, которой до природы никогда не было дела. Она едва замечала все это… И тем не менее они прекрасно понимали друг друга, несмотря на огромную разницу в характерах, которая для других могла бы стать непреодолимой. Она вспомнила ее чувство юмора, ее язвительные шутки, интерес, который она питала к интрижкам окружающих, и как ей всегда хотелось удивлять других и быть в курсе всех событий. Конечно, сегодня она всех удивила, но совсем не так, как делала это обычно. Одри смотрела на поникшие старые деревья и думала об Айле, которая останется вечно юной, в то время как она сама и все остальные будут медленно стареть.

Мысль о том, что Айлы больше нет, подобно кукушке, не умолкавшей ни на минуту, не давала Одри покоя. Образ так рано ушедшей сестры постоянно присутствовал в ее сознании, вытесняя все личное, даже ее чувства к Луису. Требования Луиса настолько выбили ее из колеи, что она была не в силах думать о его сердечных переживаниях. Одри чувствовала себя беззащитной и безумно усталой. Единственное, чего ей хотелось, — свернуться калачиком под одеялом, уснуть и забыть о своем горе. Со стороны Луиса было нечестно давить на нее, когда ей так плохо! Если бы у нее было больше сил, она бы почувствовала злость, но сейчас испытывала лишь легкое разочарование.

Она вернулась домой и увидела, с каким нетерпением ее ждет Сесил. В гостиной гудели печальные голоса друзей и родственников, которые пришли, чтобы выразить соболезнования и сказать слова утешения Роуз и Генри, но Одри не могла смотреть им в глаза. Она попросила Сесила проводить ее в сад.

Было уже темно, сад казался неподвижным, замерзшим и неприступным. Казалось, он тоже протестовал против смерти Айлы. Одри не могла представить себе весны без нее, и сердце девушки снова наполнилось щемящей грустью.

— О, Сесил, я чувствую себя такой потерянной! — Они шли под покровом черного, лишенного звезд неба. — Душевная боль еще хуже, чем физическая. Мне кажется, я никогда не выздоровею. — Она опустила голову, и лицо ее снова исказило горе.

Сесил, переполняемый жалостью, повернулся и обнял ее. Одри слишком устала, чтобы сопротивляться. К ее удивлению, именно это ей было сейчас нужно. Она прижала голову к его груди, и от его теплых и надежных объятий по телу разлилось спокойствие. Он долго не отпускал ее, позволив изливать свое горе и печаль ледяному ветру до тех пор, пока сил плакать не осталось.

— Вы были друг для друга самыми близкими людьми. Это все равно что лишиться правой руки, правда? — сказал Сесил ласково.

Одри кивнула, продолжая глотать слезы.

— Смерть — трагедия даже в старости, — продолжал он. — Но в этом случае человек, по крайней мере, прожил долгую жизнь, а Айла ведь была совсем ребенком. И вся жизнь у нее была еще впереди. Эта мысль наполняет мое сердце злостью. В такие минуты я задаю себе вопрос, есть ли Бог на небесах.

Одри удивилась, что Сесил может говорить с такой страстью.

— Я верю в Бога. Для Айлы пришло время уйти, — ответила она. — Я знаю, что она на небесах. Я действительно верю в это. Я очень буду скучать по ней, вот и все. Я не представляю себе жизни без нее. Я плачу о себе.

— Она всегда будет с тобой. Если ты веришь, что она на небесах, тогда она — дух, как сказал бы Луис, и она будет с тобой.

Одри подумала о Луисе и ощутила вину за то, что позволяет себе так тепло общаться с его братом. Но потом она вспомнила о его несвоевременной требовательности, и от этого сочувствие Сесила показалось ей еще более трогательным.

— Я не могу выйти за тебя, Сесил, — сказала она, не задумываясь. — Мое сердце сейчас далеко.

Сесил приобнял ее и улыбнулся.

— Конечно, не можешь, и твое сердце может быть сейчас только с Айлой. Я понимаю, моя дорогая Одри. Ты не должна была допускать мысли об этом. Мое предложение не лишает меня способности думать. Ты же не считаешь, что я могу быть таким бездушным глупцом?

Внезапно сердце Одри переполнило чувство благодарности.

— Ты не бездушный глупец. Ты — самый добрый, самый лучший мужчина, которого я когда-либо встречала!

— Не думай больше об этом. Пусть время вылечит твою боль. А потом, однажды, когда ты снова будешь готова предстать перед лицом будущего, вернись к моим словам. А я больше не буду говорить об этом. Но буду ждать тебя так долго, как ты захочешь.

— Спасибо, Сесил, — едва выговорила Одри, отстраняясь от него и вынимая из кармана пальто носовой платок. — Ты очень добрый.

Одри вдруг увидела совершенно с другой стороны человека, которого всегда считала холодным. «А рыбы все-таки чувствуют», — подумала она, вспоминая злой комментарий Айлы.


Вернувшись в клуб, Сесил увидел Луиса за фортепиано. Истерзанный отчаянием и пьяный, он бессмысленно ударял по клавишам.

— Я потерял женщину, которую любил, — пробормотал он, не открывая глаз, чтобы не видеть света и зла реального мира.

— Мне очень жаль, Луис, я не понимал этого, — по-доброму сказал Сесил, похлопав брата по плечу. Итак, полковник оказался прав. Луис действительно был влюблен в Айлу.

— Ты, глупец, и половины всего не знаешь, — закричал пьяный Луис. А затем расхохотался, как сумасшедший.

— Утром тебе будет лучше, — вздохнул Сесил, стараясь поставить брата на ноги. Он в сотый раз помог брату подняться по лестнице в его комнатушку, а затем стал раздевать его, словно больного ребенка. Интересно, освободится ли он хоть когда-нибудь от этой обязанности?

— Только смерть избавит меня от этого ада, — в сердцах произнес Луис.

— Ну же, Луис, старик, ты снова полюбишь, — попытался ободрить его Сесил, но терпение его было на исходе.

— Я никогда снова не полюблю! Она — ангел, другой такой не существует.

— Она — ангел. Она с Богом.

Луис озадаченно посмотрел на него.

Сесил нахмурился.

— Время — прекрасный лекарь, — продолжал он.

Эти слова еще больше взбесили Луиса.

— Время! Именно этого она хотела. А у меня его нет!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сесил, стягивая с брата туфли и носки.

— Я не хочу оставаться здесь, если не могу быть с ней. Это убьет меня.

— Сегодня все ощущают то же, что и ты. Мы все чувствуем, что у нас что-то украли, но мы не можем бежать от своей боли.

— Для меня она теперь мертва. Я тоже мог бы уйти.

— Куда?

— Я уйду туда, куда уведет меня ветер.

— Не делай глупостей, — настаивал Сесил, помогая Луису надеть пижаму.

— Я ухожу, чтобы все забыть.

— Что ты будешь делать?

— Умирать, потому что мое сердце разбито. — Он снова засмеялся, но на этот раз его смех был пустым и безнадежным.

— Я умоляю тебя, успокойся, — ласково упрекнул Луиса брат, укладывая его в кровать. — Утром ты даже не вспомнишь свои слова…


А утром Луис уехал. Сесил искал в его комнате хоть что-нибудь, что помогло бы понять, куда он направился и когда вернется. Но Луис забрал с собой все свои вещи, оставив брату на столике записку.

Сесил взял и развернул ее. По мере того как глаза скользили по строкам, лицо его бледнело, а рот скривился в гримасе страдания. Он сделал глубокий вдох и продолжил читать. Закончив, Сесил задумался, снова и снова теребя в руках маленький клочок бумаги. Наконец, он вернулся в свою комнату. Там он свернул записку и положил в полированную шкатулку из орехового дерева, в которую складывал бумаги особой важности. Тряхнув плечами и выпрямив спину, он отправился на Каннинг-стрит, чтобы рассказать о случившемся Роуз и ее семье. «Я выжил на войне, переживу и это», — думал он. Но знал, что ему предстоит ответить на самый большой вызов, который может бросить жизнь.


* * * | Соната незабудки | ГЛАВА ДЕСЯТАЯ