home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Несколько лет, полных веселья и солнечного света семейной жизни, промчались незаметно. Дети принесли Одри счастье и выстроили мостик между ней и Сесилом, на котором супруги смогли встретиться и достичь полного взаимопонимания. Сесил наконец обрел душевный покой, о котором мечтал, а призраки из прошлого Одри угодили «под замок». Роуз и Эдна восхищались близнецами независимо от того, заслуживали они одобрения или порицания, а Хильда молча тлела в пламени злости, обвиняя собственных дочерей в том, что они — некрасивые и лишенные обаяния, не вышли замуж и не родили детей.

Сесил снова обрел жену; тоскливая музыка перестала звучать ночами, которые теперь наполнились любовью. Одри, для которой физическая близость с мужем еще недавно была обязанностью, осознала, что между ними возникло новое чувство нежности. Она заглянула в свое сердце и, к собственному удивлению, обнаружила, что там есть место и для него. С ее стороны ошибкой было постоянно сравнивать Сесила с Луисом, который одним лишь взглядом разжигал в ее теле и душе огонь желания. Это волшебство, конечно же, не могло продолжаться вечно. Кроме того, она сама выбрала брак с Сесилом, и теперь, оглядываясь назад, могла признать, что поступила правильно. Она была счастлива. Кто знает, сколько несчастий принес бы ей Луис?

Вскоре после рождения малышей в Брайтоне наняли няню, Эмили Харрис. Именно на ее плечи легли все бессонные ночи, усталость и трудности, связанные с заботой о детях в первые два года их жизни. Когда пришло время уезжать домой, в Англию, Эмили превратилась в маленькую серую копию той цветущей молодой женщины в накрахмаленной униформе, полной энергии и энтузиазма, которая когда-то появилась на пороге дома Форрестеров. Эмили очень привязалась к близнецам, но вскоре поняла, что Алисия — несносная и капризная девочка, и решила уехать, пока этот ребенок полностью не извел ее. Она знала, что в противном случае постареет раньше времени. Она с трудом заставляла себя вставать по утрам, не говоря уже о том, чтобы пойти куда-нибудь и с кем-нибудь поболтать. Покинув дом Одри, Эмили сильно скучала по Леоноре, но была рада, что больше не страдает от вспышек гнева и раздражительности Алисии.


Когда дело касалось детей, любовь Одри была слепой. Она могла внезапно разрыдаться, испытывая чувство безграничной признательности Небесам, и тихо благодарила Бога за то, что он подарил ей Дочерей, которые будут любить и поддерживать друг друга так же, как в свое время поступали они с Айлой. Сесил был хорошим отцом, хотя и держался немного на расстоянии. Он неплохо зарабатывал в компании тестя, поэтому девочки ни в чем не нуждались. Он не был таким пылким, как брат, для которого прикосновение к предмету любви было жизненно необходимым. Сесил выражал свою любовь к супруге легким похлопыванием по спине, а к детям — чтением им сказки перед сном и живым интересом к их образованию. Он уделял много внимания обеспечению будущего девочек, в то время как их мать жила только настоящим.

Леонора принадлежала матери. Алисия принадлежала исключительно самой себе. После отъезда Эмили Харрис Леонора просто «приросла» к матери и закатывала истерики всякий раз, когда та скрывалась из виду. Если бы не холодная независимость Алисии, Одри ночью забирала бы к себе в кровать обеих девочек. Но Алисия могла спать где угодно, и ей ничего не было нужно, кроме ночной сорочки и матраца (правда, идеально отглаженной сорочки, потому что мельчайшая складка вызывала у девочки приступы злости и раздражения). Обычно Одри баюкала Леонору на руках до тех пор, пока ребенок не погружался в дрему, счастливо прижавшись бледным личиком к материнской груди. Сесил пытался убедить жену не брать дочь в их общую постель, но потом понял, что это ему не удастся. Казалось, Одри не может оторваться от малышки. И Сесил спал в своей гардеробной, оставив супружеское ложе матери и ребенку, и возвращался только по выходным, настояв, чтобы Леонору укладывали спать в ее кроватку, даже если она всю ночь будет отчаянно кричать.


Леонора обожала сестру с той же страстью, с которой Одри когда-то обожала Айлу. Она смотрела на нее с восторгом и восхищалась любым ее поступком. Алисия была удивительно одаренным ребенком и мгновенно усваивала все, чему ее учили. Для Алисии не существовало непреодолимых трудностей и недостижимых целей; с ее красотой и способностями она могла завоевать все что угодно, кроме себя самой. Ей понадобится целая жизнь, чтобы понять, что самый страшный дьявол, которого ей надо одолеть, живет в ее душе.

Леонора же, наоборот, была нежной и рассудительной, как мать. Однако природа лишила ее внешней привлекательности, бывшей одной из сильных сторон Одри. Леонора была обыкновенной девочкой с тоненькими каштановыми волосами и торчащими ушками, но это не имело значения, потому что, добрую и вежливую, ее любили все, кроме Алисии, которая презирала слабость. Чем больше боли она причиняла сестре, тем больше Леонора восхищалась ею, и эта слепая преданность подстегивала Алисию совершать дурные поступки. Мерседес, домработница-мексиканка, которая сама не отличалась особой красотой, качала тяжелой от огромного количества суеверий головой и утверждала, что хорошая внешность — работа дьявола.

— Красота Алисии станет бичом для многих достойных мужчин, — грустно предрекала она, — а вот Леонора найдет счастье, потому что черты лица ее никого не введут в заблуждение.

Мерседес прятала свои полные ноги под длинной юбкой, а все рецепты — под клеткой попугая Лоро, который научился идеально подражать ее голосу. Голос Лоро звучал так убедительно, что когда Оскар, шофер, появлялся на пороге кухни и упрекал Мерседес в том, что она смеет требовать от него «подать кофе», та грозила ему пальчиком, не осознавая, что на самом деле с просьбой к Оскару обратился проказник-попугай. Всякий раз, рассерженная, она выставляла шофера за порог, а Лоро тихо смеялся в клетке так, как это делал Оскар, когда подглядывал за Мерседес, спрятавшись за дверью кладовой.

Мерседес любила детей. Ее собственные дети, отцами которых стали носильщики, садовники и шоферы со всего Херлингема, бегали по улицам, словно бездомные дворняжки. С огромной гордостью она часами развлекала близнецов, открывая им тайны кухни, но очень быстро пришла к выводу: если Леоноре нравился весь процесс приготовления — от теста до готового блюда, то Алисии все очень быстро надоедало. Единственное, что доставляло Алисии удовольствие — заливать глазурью и украшать готовые блюда. Мерседес не упускала возможности приструнить Алисию, когда та пыталась испортить кулинарные произведения сестры. В это же время Лоро громко кричал из глубины комнаты: «Mala ni~na! Ja! Ja! Ja! Mala ni~na!»[6], наблюдая своими черными глазками, как Алисия хитро выкручивалась из этих ситуаций, пуская в ход свое удивительное обаяние, обняв няньку за толстую талию и притворяясь, что любит ее. На самом деле Алисия не любила никого, кроме себя.

К огромному облегчению многих жителей Херлингема, в апреле 1960 года отошла в мир иной Филлида Бейтс. Некоторые пришли на ее похороны из чистой вежливости, другие, например Шарло Блис, повинуясь ощущению, что их собственная смерть притаилась где-то очень близко в ночных осенних сумерках. Возможно, кто-то верил, что уважение к почившей и набожность смогут удержать смерть на расстоянии, хотя бы ненадолго. Дряблое тело Филлиды наконец-то умерло, съеденное изнутри своей же собственной ядовитой кровью. Оно превратилось в кучку сухих костей и изможденной кожи. От нее так мало осталось, что гроб, в котором она лежала, был маленьким и легким. Уход Филлиды не интересовал никого, кроме шестилетней Алисии, увлеченной таинством смерти и страшной таинственностью, которую это событие всегда влекло за собой. Она притаилась у ворот школы и с широко открытыми от любопытства глазами наблюдала за мрачной процессией, выходящей из церкви. Девочка вдыхала тяжелый аромат лилий, который смешивался со сладким запахом смерти, и чувствовала, как холодная дрожь пробегает вдоль позвоночника.

— Пойдем отсюда, милая, — прошептала мама, крепко держа за руку Леонору. — Пускай люди поплачут.

— Но они не оплакивают умершую, — сказала Алисия и улыбнулась, не отрывая глаз от похоронной процессии.

— Не говори глупостей, Алисия, — возмущенно возразила мама.

— Тогда почему полковник гладит миссис Блис по попке?

Одри к своему ужасу убедилась, что ребенок прав — рука полковника бесцеремонно ласкала жену.

— Он просто поправил ее платье, милая, — торопливо сказала Одри, ускорив шаг, чтобы увести Алисию.

— Но жене полковника это очень нравится, — сказала Алисия и захихикала. — Смотри, она улыбается…


Сесила очень огорчал тот факт, что учителя Алисии без конца жаловались на поведение девочки. Они утверждали, что она, будучи слишком развитой для своего возраста, сбивала с пути истинного весь класс и часто обижала младших. Пожимая плечами, они с раздражением заявляли, что не могут с ней справиться. Поэтому Сесил стал уделять больше внимания дисциплине, и даже позволил себе пару раз отшлепать ее, когда она пыталась ему дерзить. По его мнению, безобразное поведение даже шестилетнему ребенку не должно сходить с рук. Но ничего не помогало — Алисия была безнадежно испорченной. «Ее обаяние срабатывает, быть может, с мамой и с тетушками, — думал Сесил, — но на меня оно не действует!»

Одри и слышать не хотела о том, что ее дочь может в чем-то быть далека от идеала. Алисия могла хныкать, закрыв лицо руками, патетично заявлять, что ее отец — чудовище и что она совсем его не любит, а мамочку, напротив, обожает. Затем дрожащей рукой она утирала крокодиловы слезы, которые при необходимости снова лились, как из лейки. А Одри крепче прижимала к себе свою маленькую девочку, вспоминая те девять месяцев, которые носила ее в себе, и обещала, что поговорит с отцом и учителями и объяснит, что Алисия — одаренный, чувствительный ребенок, который еще слишком мал, чтобы отвечать за свои поступки. Одри была уверена — если Алисия научится вести себя согласно принятым в обществе правилам, из нее вырастет прекрасная девушка. Но со временем количество проблем только росло, и Форрестеры были вынуждены перевести дочь в другую школу. Одри обвиняла учителей, Сесил — Алисию, а Алисия винила всех, кроме себя.

Леонора очень страдала из-за дурного характера сестры. Она тоже была вынуждена сменить школу. Слезы ее лились ручьем: девочка скучала по своим друзьям и обожаемой учительнице, мисс Эми, которая очень любила чудесную малышку. Леонора никогда не приходила в школу с пустыми руками: она всегда приносила фрукты, букетик цветов или кусочек тортика и застенчиво клала подарок на учительский стол. Она по-прежнему забиралась на ночь к маме в постель, заставляя отца уходить в гардеробную, кровать в которой никогда не остывала. В конце концов Сесил пришел к выводу, что есть только один выход из создавшейся ситуации. Но, предложив подобное, он рисковал навлечь на себя страшный гнев со стороны жены.

— Я хочу поговорить с тобой об образовании девочек, — сказал он жене как-то вечером, наливая себе бокал бренди.

Была зима. Дни стали короткими и безжалостно поглощались долгими ночами, которые опускались на землю рано и неотвратимо. Близняшки уже лежали в своих кроватках, согретые одеяльцами и безграничной любовью матери. На улице было холодно и неуютно. Одри улыбнулась мужу и отложила книгу.

— По-моему, Алисия прекрасно чувствует себя в новой школе, а Леонора смирилась с мыслью, что в жизни часто происходят перемены. Очень ценный урок для нее, как мне кажется, — ответила она со счастливой улыбкой.

— Я с тобой не согласен. Если мы хотим образумить Алисию и научить ее уважать старших, у нас есть только один выход.

— И какой же?

Сесил сомневался. Его предложение вызовет страшную бурю. Ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы огорчить жену. Собравшись с силами, он пристально посмотрел на Одри своими бледно-голубыми глазами и решительно произнес:

— Я хочу, чтобы они получили английское образование.

Одри застыла. На мгновение она утратила рассудок. Не в силах поверить в услышанное, она тупо смотрела на мужа, ошеломленная его бесчувственностью, не в состоянии найти слов.

— Английское образование? — наконец пробормотала она после долгой неловкой паузы.

— Образование в Англии, — уточнил он и увидел, как исказились черты лица супруги. — Здесь, в Аргентине, мы им этого дать не сможем, — продолжал он, не глядя в глаза жены, в которых застыл ужас. — Я думаю, дочерей нужно отправить в Коулхерст-Хаус, где училась моя сестра Сисли. В мире нет ничего лучше английского образования…

— Но они же совсем маленькие, — медленно проговорила Одри, чувствуя, что задыхается. — Им ведь только шесть лет!

— О господи, я же не предлагаю отправить их в Англию завтра! Дорогая, они поедут туда, когда им исполнится десять. Ты успеешь привыкнуть к этой мысли.

— Десять? — Одри набросила на плечи кардиган и возмущенно добавила: — Ты не можешь так поступить со мной, Сесил. Я тебе не позволю. — Она знала несколько семей, которые отправили своих детей учиться в Англию. По возвращении дети становились совершенно чужими, приобретя новые манеры, новые ценности, новые взгляды. Она никогда этого не допустит!

— Я боялся, что ты воспримешь это именно так. Я хотел обсудить с тобой этот вопрос.

— Я понимаю, — сказала она, с трудом сохраняя самообладание. — Сесил, как ты можешь отнять у меня моих девочек, которых я люблю больше всех на свете?

Сесил отвернулся и с грустью посмотрел в окно. «Женщины так эмоциональны, — подумал он. — Быть может, я неправильно все преподнес?» Потом тяжело вздохнул и решил подойти с другой стороны.

— Обязанность отца — делать то, что лучше для них, Одри. Я не хочу отпускать их так же, как и ты, но нужно подумать о будущем наших дочерей. — Его голос стал твердым.

Одри вдруг подумалось, что именно таким тоном он когда-то говорил в армии.

— Аргентинские школы ничем не хуже английских! Разве у меня плохое образование? — Теперь Одри смотрела на него со злостью.

Сесил встал у камина и зажег сигарету.

— Да, тебе дали достойное образование, но для твоего времени. Теперь все по-другому. Война изменила все, по крайней мере, место женщины в обществе. Алисия упряма и своевольна. Здесь она творит все, что хочет, и, если мы не привьем ей чувство дисциплины, она превратится в несносную молодую особу. Боюсь, это отразится и на Леоноре, потому что мы не может разлучать их. Кроме того, пребывание в Англии пойдет на пользу обеим. Леонора приобретет уверенность в себе и самостоятельность. Она слишком зависит от тебя. — Он посмотрел прямо в глаза жене и добавил: — Это лучший подарок, который мы можем им преподнести. Английское образование дорогого стоит.

— Ради бога, Сесил! — попыталась протестовать Одри. — Я готова заплатить любые деньги, чтобы девочки не уезжали так далеко.

— Будущее за Англией. Я не собираюсь жить здесь до конца своих дней, и ты знаешь это.

— Ты предлагаешь переехать в Англию всей семьей?

— Не сейчас, нет, но когда-нибудь это случится. Я не исключаю этой возможности.

— Но я хочу жить здесь, Сесил! И хочу, чтобы мои дети жили вместе со мной. Мы принадлежим Аргентине. Я их не отпущу. Не отпущу, слышишь? — Одри вдруг осознала, что кричит.

— Успокойся, Одри, и постарайся подумать здраво. Посмотри на это глазами детей. Ты ведь хочешь для них всего самого лучшего, правда? Или ты хочешь, чтобы хорошо было тебе?

— Я — их мать. И я для них — лучшее! — горячо воскликнула она. — О, Сесил, не могу поверить, что ты можешь быть таким бессердечным. Что на тебя нашло? Почему ты хочешь разорвать нашу семью на части?

— Дорогая… — начал он, но Одри слишком обезумела от горя, чтобы слушать.

— Я не позволю! Ты понимаешь? Сначала тебе придется меня убить! — заявила она, а затем, выбегая из комнаты, добавила: — Я никогда не прощу тебя.

Сесил остался в одиночестве, размышляя над реакцией жены. Он не ожидал, что она воспримет его предложение настолько болезненно. Как бы то ни было, но для англоаргентинцев отправить детей учиться за границу — не такая уж редкость. Жизнь и учеба в Англии и Швейцарии учит детей самостоятельности, делает их независимыми и бесстрашными. Готовит к реальной жизни… С одной стороны, ему хотелось успокоить жену, но он был расстроен тем, что она настолько недальновидна. Алисия была сложным ребенком, но Одри этого не замечала. Для нее близнецы были маленькими ангелами, которые оставили свои крылья у мраморных ворот рая, чтобы по возвращении снова их надеть. Она была уверена, что они — особенные, не такие, как все, а тот, кто смел плохо говорить об Алисии, делал это из элементарной зависти. И Сесил был готов отстаивать свое решение.


Одри невероятно долго не играла на фортепиано. Но сейчас она подняла крышку, села, выпрямив спину, на потертый, обтянутый гобеленом стул. Слезы стекали сквозь ее длинные ресницы и дрожали на подбородке, прежде чем упасть на костяные клавиши, превращаясь в музыку душевной боли. Дав волю эмоциям, она вернулась к воспоминаниям о Луисе, извлекая их из самых потаенных уголков своего сознания, стряхнув с них пыль так, что его лицо стало настолько отчетливым, словно она видела его только вчера. Она вспоминала его рыжеватые волосы, всегда взъерошенные и не расчесанные, яркие голубые глаза, отсутствующий блуждающий взгляд, его легкую улыбку и полные губы, которые она сотни раз целовала, его длинные белые пальцы, нервно барабанящие по телу, словно перебирающие клавиши воображаемого фортепиано. Сердце плакало о нем с такой силой, что инструмент вздрагивал от ударов, в которых воплощалась боль ее израненной души. Она потеряла Айлу, потеряла Луиса, а теперь вот-вот потеряет своих детей… Одри чувствовала свое бессилие. Но музыка успокоила ее: она выпрямилась, решительно тряхнула головой, словно освобождаясь от тяжелых мыслей, потом глубоко вздохнула и… обрубила якорь, который удерживал ее сознание в реальности, позволив себе погрузиться в бесконечный мир мечтаний.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ | Соната незабудки | ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ