home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Дом, милый дом, — сказала Сисли, проезжая мимо обшарпанного забора.

Машина приближалась к череде грубых фермерских построек, которые выглядели так, словно вот-вот развалятся. Близнецы завизжали от восторга, увидев свору собак, которые, лая и виляя хвостом, бежали к ним. Приветственная собачья делегация проводила их через ворота к усыпанной гравием дорожке, ведущей к дому.

— Великолепно! — воскликнула Одри, пробегая взглядом по не защищенным от ветра просторам поместья, где зеленые листья глицинии цеплялись за потертый фасад из красного кирпича, жеманно укутывая окна, — так боа из перьев прикрывают тело элегантной пожилой дамы.

— Поместье принадлежало семье моего покойного мужа. Теперь я по мере сил ухаживаю за ним. Слишком не присматривайтесь, потому что заметите все трещинки и пятна. Поместье пытается выжить уже порядка четырехсот лет, поэтому рушится не от моей небрежности или равнодушия.

— Здесь очень красиво. — Одри вздохнула и почувствовала, что грусть отступает. — Дом дышит счастьем. Я уже ощущаю это. Ты, должно быть, его очень любишь.

Сисли улыбнулась золовке.

— Мне так приятно слышать это. Мои родители годами пытались убедить меня продать его. В отличие от тебя, они меня не понимали.

— Дети будут здесь счастливы, и я тоже.

Алисия и Леонора выбрались из машины и упали на колени, лаская собак и громко смеясь, когда те прижимались к ним мокрыми носами или теплыми языками облизывали лицо. Девочек встретили две немецких овчарки, спаниель, черно-белый терьер, две собаки коричневого цвета непонятной породы и толстая маленькая собачка, похожая на сосиску. Барли, золотистый ретривер, остался в ветеринарной клинике. Всего у Сисли было восемь псов, все мужского пола, и все… ее дети. Она посвистела, и собаки, оставив в покое близнецов, примчались к ней и закружились по гравиевой дорожке. Она не обращала внимания на то, что они оставляли доказательства своей любви в виде грязных следов от лап на ее светлых брюках и рубашке. Одри догадывалась, что Сисли надела чистую одежду и помыла машину только по случаю их приезда, но теперь они познакомились, значит, можно вернуться к привычному образу жизни. Естественность Сисли ей очень понравилась.

— Пойдемте в дом, — сказала Сисли и повела их к парадному входу. — Оставьте вещи, я попрошу Марселя перенести их попозже.

— Марселя? — переспросила Одри.

— Да. Марсель — молодой художник из Франции, который снимает комнату под студию, там, наверху. Он безмерно талантлив.

— Какая замечательная идея — сдавать в аренду комнату! В тебе столько энергии.

— Да, — ответила Сисли и засмеялась. Она провела их в холл. Деревянные полы были накрыты турецкими ковриками, на старом дубовом столе в бронзовых горшках росло огромное количество всевозможных цветов. — Одна из моих слабостей, — сказала она, словно читая мысли Одри. — Я с трудом нахожу средства, чтобы платить цыганам за то, чтобы они скосили траву, но у меня всегда находится лишний фунт, чтобы купить цветы и растения. Они прекрасны, правда?

— Чудесные.

— Пойдемте на кухню чего-нибудь выпьем. На обед у нас большой цыпленок. Надеюсь, он придется вам по вкусу. Панацель скрутил ему голову сегодня утром.

— Как? Убил цыпленка? — спросила Алисия, догоняя ее в холле.

— Ну, надеюсь, что да. В противном случае он бы выпрыгнул из печки и убежал.

— Какое смешное имя, — сказала Леонора.

— Панацель?

— Да.

— У цыган всегда смешные имена, — сказала Сисли, входя в кухню и включая свет. — У Панацеля есть сынишка твоего возраста, — добавила она нахмурившись. — Очень несимпатичный мальчишка.

— Как его зовут? — спросила Леонора, глядя на одну из немецких овчарок.

— Флориен.

— А это имя красивое, — сказала она и улыбнулась.

— Слишком красивое для него, если хотите знать мое мнение.

— Они живут в шатрах, как пишут в книгах? — спросила Алисия, забираясь на один из стульев, что стояли у плиты.

— В фургонах. У них красивые, ярко разукрашенные фургоны и великолепные пегие пони. Только не спрашивайте меня, как они моются. Они выглядят довольно чистыми и, на мое счастье, не пахнут дурно. Сегодня люди приезжают, ставят фургончик на твоей земле и не желают двинуться с места, разбрасывая по округе мусор. Вот те воняют. Очень неприятно! Я позволила Панацелю с семьей остановиться на своей земле, а они за это помогают мне ухаживать за садом…

— И убивать цыплят, — с улыбкой добавила Алисия.

— И убивать цыплят, — повторила Сисли, вынимая из буфета несколько стаканов. Под стать всей обстановке в кухне, все стаканы были разные, а один — с трещинкой.

— Мне противна сама мысль о том, что цыпленка нужно убить, — сморщившись, сказала Леонора, взглядом ища поддержки у матери.

— А я бы хотела посмотреть, как это происходит! — закричала Алисия. — Можно?

— Алисия, не думаю, что это необходимо, — перебила Одри, задаваясь вопросом, откуда у дочери этот странный интерес к смерти.

— Думаю, Панацель будет рад компании. Ты можешь помочь ему подметать листья на лужайке, если есть силы.

Алисия наморщила носик.

— Убийство цыпленка меня слишком утомит. Не думаю, что смогу помочь ему.

Сисли засмеялась и налила в стаканы лимонного сока со льдом.

— Мы познакомимся с цыганами? — спросила Леонора. — Я никогда их не видела.

— Конечно.

— А у Панацеля есть жена? — спросила Одри, наблюдая за собаками, которые, подобно голодным акулам, носились по кухне.

— Да, ее зовут Маша, и она готовит невероятно вкусные фруктовые торты. Я попрошу к чаю несколько кусочков, потому что Марсель их тоже очень любит. — Она сделала паузу и посмотрела вдаль затуманенным взглядом. — J’adore les gateaux, mon amour[11], — пробормотала она себе под нос с плохим французским произношением.

— А я всегда считала, что у цыган должна быть куча детей, — сказала Одри, беря предложенный Сисли стакан с холодным лимонным соком.

— У них есть старшая дочь по имени Равена, которая предсказывает судьбу. Она говорит, что унаследовала эту способность от своей бабушки, но они все так говорят, правда? — Сисли откинулась в кресле и сделала глоток.

— А вам она когда-нибудь предсказывала судьбу? — спросила Алисия.

— Да, много раз, и никогда не угадывала. Но я плачу бедняжке, ведь ей же нужно на что-то жить. Она периодически стирает для меня, но боится собак, поэтому я не очень люблю, когда она подолгу находится в доме.

— По-моему, они голодные, — предположила Леонора, поглаживая одну из немецких овчарок, которая уткнулась носом ей в локоть.

— А чем вы их кормите? — спросила Алисия. — Должно быть, они едят много.

— Да. Кстати, почему бы вам, девочки, не помочь мне их накормить? Так вы быстрее научитесь, и это будет одной из ваших обязанностей. Вам тоже нужно учиться зарабатывать деньги, как и цыганам. — Сисли широко улыбнулась племянницам, а у Одри екнуло сердце. Когда Сисли так улыбалась, она становилась потрясающе похожа на Луиса.

Пока близнецы наполняли собачьей едой восемь огромных металлических мисок, Одри рассматривала Сисли. Она была красивее, чем оба ее брата. У нее были голубые глаза, только более раскосые, которые сверкали, как у кошки, длинный и ровный нос, как у Сесила, а рот такой же, как у Луиса, — большой, с чувственными пухлыми губами. Когда в комнату вошел Марсель, Одри впервые задумалась над истинной подоплекой их отношений, потому что уголки губ Сисли изогнулись точно так же, как губы Луиса, когда тот впервые ей улыбнулся.

— Марсель, — воскликнула она, просветлев, — хочу познакомить тебя со своей невесткой, которая приехала из Аргентины.

Марселю было двадцать восемь лет. Кожа оливкового цвета, густые темные волосы с кудряшками… Он говорил с сильным французским акцентом и почти не улыбался. На нем был надет короткий фартук художника с карманом, полным кисточек, что делало его похожим на карикатуру. Не говоря уже о большом крючковатом носе, который позволял ему безошибочно отличать хорошее вино от плохого. Единственное, чего ему не хватало для завершения портрета, так это берета и связки лука.

— Enchant'e[12], — сказал он низким сиплым голосом, беря руку Одри и неспешно целуя ее. Затем повернулся к Сисли и взглянул на нее из-под челки: — Mon amour[13], чтобы творить, мне нужно поесть. Топливо в моем теле иссякло, а без него я не могу рисовать. Моя кисть сухая, а воображение просит привала. Когда я буду иметь шанс увидеть, откуда исходит такой вкусный запах?

Алисия хихикнула и указала на собачьи миски. Он нахмурился, запустил руку в волосы и неодобрительно покачал головой.

— Цыпленок будет готов через quinze minutes[14], Марсель. Почему бы тебе не присоединиться к нам и не выпить бокальчик vin?[15] — спросила Сисли, теперь уже почти кружась в танце по кухне.

— Oui, du vin[16], — согласился он и плюхнулся на стул.

Сисли поспешила к холодильнику и вынула бутылку вина Сансэр.

— Выпьешь с нами, Одри?

— С удовольствием, спасибо, — ответила она, глядя, как Марсель пытается принять царственную позу, пребывая в уверенности, что это придает ему важности. Он наблюдал за Сисли из-под густых бровей.

— Мы с Марселем познакомились в Париже, — сказала Сисли, и ее щеки зарделись. — Он рисовал на улице. Представляете, такой талант — и растрачивался так бездарно! Это убило меня.

— Сисли — мой патрон. Без нее я бы не выжил, — мрачно сказал Марсель, с недовольным видом надувая губы и качая головой.

— Чепуха, — перебила она и покачала стаканом в воздухе. — Его бы все равно кто-нибудь приютил. Такой талант не может остаться незамеченным. Но представьте, как повезло мне, что он согласился приехать работать сюда, в самую глубинку Дорсета!

— Отдать миски собакам? — перебила ее Леонора, которой стало скучно мешать еду.

— Да, да, пожалуйста, отдай. Просто вынеси миски за дверь, — рассеянно сказала Сисли, не отрывая глаз от своего юного возлюбленного.

— А как же Барли?

— Я заберу его из ветеринарной клиники после обеда, поэтому оставьте его порцию на холодильнике в буфетной. — И она указала на дальнюю часть кухни.

— Сисли одновременно моя муза и мой патрон, — продолжал Марсель, когда собаки последовали на улицу за близнецами.

Сисли взглянула на Одри и, словно извиняясь, улыбнулась ей.

— Я могу понять, почему, — искренне сказала Одри. — Сисли — очень красивая женщина.

— И очень привлекательная, n’est-ce pas?[17] — сказал он, забирая из дрожащих рук Сисли бутылку и стаканы.

Одри наблюдала, как Марсель смотрит на ее золовку. На лице у него появилось мечтательное выражение, взор наполнился чувственностью и восхищением. Под этим взглядом Сисли превратилась в молодую девушку. В ее улыбке было столько страсти… Одри поняла, что перед ней — не та Сисли, которую знал Сесил. Встреча с Марселем изменила ее. На такие перемены способна только любовь…

Марсель нуждался в уединении, поэтому после обеда он вернулся в свою студию под крышей дома. «Шум для меня равноценен боли. Так о себе говорил Микеланджело», — мелодраматично сказал он. Одри вместе с близнецами и Сисли пошли в глубину сада к палисаднику, туда, где расположились цыгане. Сад был диким и заросшим. На лужайках беспорядочно росли цветы. Высокие деревья стояли с достоинством мудрых государственных деятелей, вот уже несколько веков наблюдая за поместьем и долиной, в которой оно было построено, символизируя способность природы бесконечно умирать и возрождаться. Небо было нежно-голубого цвета. Серые облака плыли по нему, подобно барашкам на море. Всякий раз, когда солнышко исчезало за тучами, свежий бриз становился все прохладнее. Одри в очередной раз была ошеломлена красотой этой местности. Она вдруг поняла, почему ее попутчики на «Алькантаре» так сильно любили свою страну. Она смотрела, как дочери в окружении собак пробираются сквозь заросли у забора, собирая ежевику, и спрашивала себя, смогут ли они когда-нибудь назвать это место своим домом. Возможно, Аргентина останется где-то далеко в нежных воспоминаниях, потому что, безусловно, годы отдалят их от детства и помогут приспособиться к этому новому миру. Это неизбежно…

На открывшейся взору полянке стояли ярко раскрашенные, старомодные, установленные на некошеной траве фургоны, двери которых были широко распахнуты. Несколько мускулистых лошадей лениво паслись на солнце. На веревке, протянутой от стены фургона к воткнутой в землю палке, сохло белье. Девочки перелезли через забор и побежали к лошадям, которые, не замечая их, продолжали что-то жевать.

— Какой чудесный вид! — воскликнула Сисли, открывая ворота. — Мне нравится, что цыгане живут здесь. Их дома такие яркие. Марсель говорит, что хотел бы нарисовать их. А Панацель очень гордый. Он никогда не согласится стать прообразом картинки на коробке с шоколадом. С ним нужно говорить очень вежливо. Тебе ведь тоже нравится этот вид, правда?

Одри согласилась и последовала за ней.

— Мамочка, ну разве он не чудо! — радостно крикнула Леонора, потрепав шею жеребца. — Как ты думаешь, на нем можно покататься?

— Нужно спросить у Панацеля, — сказала Сисли. — У них есть пони поменьше, но полагаю, что его взяли на прогулку.

— В Коулхерст-Хаус девочки будут ездить верхом, — сказала Одри, улыбаясь Леоноре, которая старалась привлечь внимание матери.

— Ну конечно же будут! И это так чудесно! — воскликнула Сисли, вздохнув. — В детстве я, бывало, все лето напролет каталась верхом по этим холмам. Девочкам очень понравится в школе. Если бы у меня были дочери, я бы тоже их туда отправила.

Одри задумалась. Интересно, почему у Сисли не было детей, ведь она их очень любила, и ее дом был просто создан для большой семьи? Но, похоже, Сисли это не огорчало. Кроме того, у нее были ее собаки, которые теперь окружили фургон и громко лаяли на лошадей. Лошади продолжали жевать траву, периодически поднимая головы, чтобы осмотреться и отогнать мух. Затем, когда близнецы как раз собирались украдкой заглянуть в фургон, одна из лошадей громко заржала и навострила уши: из посадки, обрамлявшей поля, появились Панацель и Флориен. Отец и сын вели маленького пегого пони, груженного двумя большими емкостями с водой.

— Он очень красив, ты не находишь? — прошептала Сисли в ухо Одри.

— Очень, — ответила Одри, глядя, как они приближаются.

Панацель был высоким и сильным, с грубоватым лицом человека, проработавшего всю жизнь руками и жившего на земле. Его кожа была смуглой от постоянного пребывания на солнце. Он шел медленно, переваливаясь из стороны в сторону, словно и дни, и жизнь были настолько длинными, что спешить не имело смысла. Его сын, Флориен, из-под длинной черной челки смотрел на незнакомых людей, ожидавших у фургона. Мальчику было двенадцать, и время от времени он ходил в сельскую школу. Он терпеть не мог занятия и обычно сидел, скучая, в углу класса, мечтая о верховых прогулках и о саде миссис Везебай, где он работал вместе с отцом.

— Добрый день, миссис Везебай, — сказал Панацель, уважительно склонив голову.

Флориен пробормотал то же самое, а затем уставился на девочек своими глазами цвета древесного угля. Близнецы в свою очередь с любопытством смотрели на него; они никогда прежде не видели настоящего цыганского мальчика, тем более что он был гораздо красивее всех мальчишек, которых они знали в Аргентине.

— Познакомьтесь с моей невесткой, она будет жить у меня несколько недель, пока ее дочери устроятся в новой школе. Они приехали из Аргентины.

Панацель кивнул Одри, а Флориен с большим интересом посмотрел на сестер. И хотя он не знал, где находится Аргентина, ему казалось, что это невероятно далеко. Ему было интересно, говорят ли девочки по-английски, или, может, по-французски. На уроках его научили немного болтать на этом языке.

— Это Алисия, а это Леонора, — продолжала Сисли, указывая жестом на девочек.

Флориен был покорен красотой Алисии. Та, заметив восхищение, внезапно осветившее лицо Флориена, самоуверенно улыбнулась в ответ.

— Алисия хочет посмотреть, как ты убиваешь цыпленка, — сказала Сисли.

Алисия взглянула на Панацеля, который неодобрительно нахмурился. Он подумал, что такая ужасная просьба не могла сорваться с таких очаровательных губок.

— Когда вы снова будете готовить цыпленка, миссис Везебай? — спросил он, сбитый с толку не по-детски горделивым взглядом девочки.

Сисли передернула плечами:

— Я об этом еще не думала. Может быть, завтра приготовлю его на обед. У нас ведь много цыплят, правда, Панацель?

— Да, в них нет недостатка, — хмыкнул старый цыган.

— Почему бы Флориену не показать гостьям ферму? Здесь есть на что посмотреть. Кроме того, они впервые в Англии.

Флориен покраснел, словно его попросили рассказать наизусть таблицу умножения, которой он не знал.

— Мы можем покататься на этих лошадях? — спросила Алисия.

Щеки Флориена приобрели свой прежний цвет, потому что, по крайней мере, он убедился, что они говорят на одном языке. Он не очень хорошо говорил по-французски.

— Если хотите, — ответил Панацель. — Но только вечером, потому что у меня есть работа.

Сисли это понравилось: чтобы поддерживать ферму в порядке, приходилось много работать.

— Флориен, мне бы хотелось заглянуть внутрь фургона, — потребовала Алисия, и Одри ужаснулась: тон девочки был командным.

Что касается Флориена, то он посмотрел на нее с еще большим восхищением и пошел к ступенькам, кивком показывая, чтобы она следовала за ним. Леонора привыкла идти за сестрой и, как всегда, поплелась за Алисией.


Одри и Сисли побрели через поле обратно к саду. Собаки бежали следом, наступая им на пятки. Одри томилась желанием расспросить ее о Луисе. Она не переставала думать о нем с тех самых пор, как ступила на землю Англии. Она ощущала его присутствие везде, и каждый раз вспоминала о нем, глядя на его сестру. Когда они вошли в гостиную и Сисли показала ей огромный рояль, который собирал пыль в углу (на крышке стояли большие черно-белые фотографии в серебряных рамках), Одри поняла, что ее время пришло. Она жадно смотрела на фотографии, пока не встретила улыбающееся лицо Луиса. Его улыбка таила в себе все надежды и мечты, ожидания и разочарования, которые она теперь осознавала. Она хотела пробежать пальцами по клавиатуре и вспомнить ощущения, которые испытывала в те вечера, когда они кружились на брусчатых улицах Палермо в летнем танце своей любви. Одри была так увлечена своими мыслями, что не сразу услышала вопрос Сисли.

— Говорят, ты прекрасно играешь на фортепиано, — сказала та, присаживаясь на каминную решетку. Две немецкие овчарки тут же устроились у ее ног.

Одри вздохнула.

— Боюсь, не очень хорошо, — с сомнением ответила она, вглядываясь в черты Луиса, словно желая поговорить с ним сквозь неподвижное, немое стекло фотографии.

— Сесил восхищен твоим талантом. Он не может сыграть ни ноты, в отличие от Луиса, — сказала Сисли, и ее голос дрогнул.

Одри побледнела. Она медленно повернулась и увидела, что Сисли смотрит на нее с любопытством и сочувствием. Она не знала, что сказать, потому что не догадывалась, что именно ей известно. С трепетом в сердце Одри ждала, чтобы Сисли дала ей подсказку. Но та только смотрела на нее, наклонив набок голову.

— Мне так жаль твою сестру! Я знаю, она умерла много лет тому назад, но знаю и то, как тяжело терять родного человека. Такое никогда не забывается и никогда не излечивается. Ты просто продолжаешь жить, потому что так нужно. — В памяти Сисли, вырвавшись на какое-то время на первый план, возник образ покойного мужа.

— Спасибо, Сисли, — ответила Одри тихо. Затем, ощутив прилив невероятной тоски, встала и пересела на диван, обхватив плечи руками, словно защищаясь от невидимой опасности.

— Сесил рассказывал мне, какой особенной была Айла, а Луис… — Одри подняла глаза и нахмурилась. Сисли старательно подбирала слова. — А Луис… страдал по утраченной любви.

— Луис просто исчез, — сказала Одри. Осознав, что у нее срывается голос, она закашлялась и добавила более уверенно: — Он все время был с нами, а потом внезапно уехал. — Она потупилась и закусила губу.

— Он уехал в Мехико. Один Бог знает, чем он все эти годы там занимался! Сесил написал мне и все рассказал. Я не удивилась. Луис всегда был очень чувствительным и ранимым. Да ты и сама об этом знаешь. Потом, этой весной, он вдруг приехал ко мне. В хорошем настроении. Без предупреждения, совершенно неожиданно. — Ее глаза сузились, взгляд потускнел, она говорила очень мягким голосом. — Он постарел. Сильно постарел, словно у него украли молодость. Ты же знаешь, что мы с Сесилом намного старше его. Луис всегда был для нас ребенком. Таким он и останется в моей памяти. В Луисе всегда было что-то детское. — Одри почувствовала, как внезапно на нее нахлынула волна сожаления, но пыталась взять себя в руки. А Сисли продолжала, не ведая о том, какой мукой отзывались в сердце Одри ее слова. — Луис всегда был непредсказуем, но никогда не был скрытным. Но в этот раз, если бы Сесил не рассказал мне об Айле, я бы так и не узнала, что мучает его. Он никогда, фактически, не говорил об этом, даже спустя многие годы. Он сломался. Я пыталась вытянуть из него хоть что-нибудь, но потом отказалась от этой идеи. Он снова и снова играл на рояле одну сводящую с ума мелодию. Она рвет душу на части, у меня от нее болят уши. Только Чип, мой похожий на сосиску пес, мог это выдержать. Он неподвижно сидел у его ног, глядя, как двигаются вверх и вниз педали.

— Где Луис сейчас? — спросила Одри, надеясь, что Сисли не заметит нотки отчаяния в ее голосе.

— Не знаю. — Сисли с сожалением сжала губы и нервно стала теребить прядь светлых волос, выбившуюся из-под шиньона. — Он с грустным видом бродил из угла в угол, играл на рояле, подолгу гулял. Луис — взрослый человек, и было бы странно, если бы он сидел без дела, ожидая поддержки от семьи. Я не знаю, чем он занимался в Южной Америке. Думаю, преподавал музыку или что-то еще и как-то зарабатывал себе на жизнь. Я предлагала ему найти работу здесь, так как знала, что он не пойдет за помощью к родителям. — Она пыталась оправдаться, почему не сделала для него большего. — Я приютила его, кормила несколько месяцев, а затем однажды он собрал вещи и уехал. Клянусь, я и сейчас могу напеть эту мелодию… Постой-ка…

Одри замерла, а Сисли между тем неуверенно напевала мелодию, сочиненную Луисом для нее. Одри слушала, затаив дыхание. Вдруг из глаз ее брызнули слезы. Сисли замолчала и погладила ее по руке.

— Прости, Одри, я не хотела огорчать тебя. Должно быть, тебе тяжело слышать о Луисе. Он — твоя последняя связь с Айлой.

Одри покачала головой, всхлипнула, провела рукой по лицу.

— Извини, я в порядке, правда. Это потому, что я не видела Луиса со дня смерти Айлы. Мне бы так хотелось его увидеть!

— И я бы все отдала, чтобы найти его. Понимаешь, он уехал, не сказав ни слова, и никто из нас не слышал о нем и не видел его с тех пор. Я чувствую себя виноватой. Я просто вынудила его уехать. — Затем она застенчиво добавила: — Они с Марселем не могли ужиться под одной крышей.

— И в Херлингеме все были против него. Но я воспринимала его по-другому. Я понимала его.

— Должно быть, Айла была особенной. Луис никогда прежде никого не любил, и сомневаюсь, что когда-нибудь снова полюбит так же сильно. Он, наверное, всей душой привязался к ней. Айла, конечно же, была очень чувствительной девушкой.

Одри больше не могла говорить.

Сисли вдруг посмотрела на часы и ужаснулась.

— Барли! Я забыла забрать его из ветеринарной клиники! Не возражаешь, если я оставлю тебя? — спросила она, вскакивая на ноги.

Одри покачала головой. Именно это и было ей нужно: остаться на некоторое время одной и обдумать услышанное. Сисли улыбнулась, извиняясь, выскочила из комнаты со своими немецкими овчарками, оставив за собой легкий запах тубероз и смутное чувство облегчения. Одри подождала, пока захлопнется входная дверь, подошла к роялю и взяла в руки фотографию.

Еще раз вглядевшись в лицо мужчины, которого она никогда не переставала любить, молодая женщина вдруг ощутила удушающее чувство одиночества. Она рассмотрела каждую черточку его лица, с любовью и нежностью окропляя их слезами, словно его уже не было в живых, потому что не знала, суждено ли им когда-нибудь увидеться. Жизнь так коротка, и она позволила ему уйти! Кроме того, как объяснить, почему она вышла замуж за его брата? Если сердце Луиса разбито, такая новость только усилит боль, и что тогда? Как сказала его сестра, он очень раним. Одри ненавидела свою собственную трусость.

Охваченная невероятным желанием излить свою печаль, она села за рояль и опустила дрожащие пальцы на клавиши. Она знала, что Луис сидел на этом же месте и касался тех же клавиш всего лишь несколько месяцев тому назад. Ее чувства обострились, и ей показалось, что она ощущает его присутствие, чувствует его запах. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Несколько лет Одри не играла эту мелодию, их мелодию. Но она была в доме одна, желание сыграть было сильнее ее. И вот пальцы уже скользили по клавишам, словно были навсегда запрограммированы играть именно этот музыкальный фрагмент. Услышав знакомые, всепоглощающие аккорды «Сонаты незабудки», Одри ощутила, как ее душа рвется наружу, а сердце наполняется надеждой. Она не заметила, как маленький, похожий на сосиску пес прибежал и устроился под роялем, наблюдая, как двигаются вверх и вниз педали. А под крышей, в своей студии Марсель отложил в сторону кисти и прислушался.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ | Соната незабудки | ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ