home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На следующее утро, едва только нежно-розовый рассвет забрезжил на ясном голубом небе, Луис и Одри на автомобиле отправились за город. Распущенные волосы молодой женщины развевались на ветру, вырываясь в открытое окно. Она не могла отвести глаз от Луиса и все думала, насколько же он был прав, говоря о силе мечты. Она мечтала об этом дне — и вот ее мечта претворяется в жизнь. Словно читая ее мысли, Луис протянул руку над коробкой передач и дотронулся до нее. Они понимали друг друга без слов, которые только опошлили бы их чувства. Со счастливыми улыбками они смотрели, как суматошный город сменяется рядами ветхих лачуг, а те, в свою очередь, уступают место длинной пустынной дороге. Дорога, бегущая меж полей, была широкой и ровной, поэтому создавалось впечатление, что небо окружало их со всех сторон, даря пьянящее чувство безграничной свободы. Табуны гнедых пони щипали траву на пастбище, бесцельно бродили коровы, поднимая головы лишь для того, чтобы стряхнуть гнус, которого в теплое время года здесь было великое множество. Одри смотрела по сторонам и вспоминала свой отъезд в Англию: перед ее взором тогда расстилалось море. Именно в тот день она осознала, до чего же мал ее мирок по сравнению с неисчислимыми возможностями, дарованными ей Богом. Сейчас она вновь ощутила всю прелесть открытых пространств, в которых можно потеряться без следа, и никто тебя не найдет.

— О чем ты думаешь? — спросил Луис.

— О том, насколько коротки наши жизни в этом огромном мире.

— И насколько ничтожны! Иной раз людям приходится взбираться на горную вершину, чтобы прочувствовать это.

— Или увидеть необъятный океан… — При виде его улыбки Одри затрепетала от счастья.

— Любовь моя, ты же знаешь: красота рождает мечту, — сказал он, а она повернулась к нему и посмотрела с грустью.

— Теперь знаю. Если бы только я знала это раньше… Но тогда я считала, что мир начинается и заканчивается в Херлингеме.

— Не важно. Сейчас мы вместе, а значит, все остальное не важно… — И он снова повторил: — Я люблю тебя и буду любить всегда.


Усадьба «Да Магдалена», расположенная посреди бесплодной пампы, была подобна цветущему оазису. За оградой росли высокие деревья, отовсюду доносился птичий гомон. Аромат эвкалиптов проникал в окно вместе с запахами конюшни и выделанной кожи. Они проехали по пыльной аллее, обсаженной лиственными деревьями paraisos. У дома их встретила свора собак, при виде которых Одри вспомнила о собаках Сисли. Ее псы были более толстыми и холеными по сравнению с этими худосочными дворнягами, громким лаем возвещавшими хозяину о прибытии гостей.

Они остановились в тени деревьев. Из дома, крича и размахивая руками, выбежала темнокожая служанка в бело-розовой форме и попыталась утихомирить и разогнать собак.

— Добрый день, сеньор Форрестер. Сеньор Рибальдо ждет вас на террасе, — сказала она по-испански, обнажая в улыбке беззубые десны.

Перед ними предстало желто-белое здание в колониальном стиле, крыша которого была покрыта поблекшей зеленой черепицей. Дом был старый и явно нуждался в покраске, но жасмин, вьющийся по стенам, и пчелиный гул заставляли забыть о ветхости и придавали ему очарование и индивидуальность.

Горничная проводила гостей до террасы, где, попивая кофе, сидел жилистый господин лет семидесяти. На нем были серые штаны индейцев гаучо — собранные в складки у талии и с пуговицами на лодыжках, а на широком кожаном ремне поблескивали серебряные монеты. Обут он был в стоптанные черные мокасины, над которыми виднелась его смуглая иссохшая кожа, напоминающая цветом местный грунт. Увидев Луиса, он рывком встал и тепло улыбнулся.

— Луис, дружище, как я рад тебя видеть! — Он заключил Луиса в объятия и по-дружески похлопал по спине. Затем его блестящие карие глаза остановились на Одри, и пепельно-серые брови приподнялись от восхищения.

— А это, выходит, та женщина, о которой ты мне рассказывал!

Одри покраснела от смущения.

— Гаэтано, это Одри Форрестер, моя невестка, — представил свою спутницу Луис.

Гаэтано кивнул, и в его старых глазах блеснуло сожаление:

— А, понятно… Очень красивая и столь же неприступная. Всегда приятно видеть такую красавицу. — Он поцеловал Одри, и еще некоторое время на щеке слегка саднили маленькие ранки, оставленные его колючей щетиной. — Друзья, выпейте со мной. А потом уж я оставлю вас в покое и вы сможете наслаждаться моей фермой до самого обеда. Эль Чино, мой повар-гаучо, поджарит для вас мясо, а Констанца уже приготовила десерт. Я хочу, чтобы сегодняшний день был особенным. Жизнь — это череда мгновений, так пускай это мгновение запомнится вам надолго.

— Луис наверняка говорил вам, что мы познакомились в Мексике, — обратился Гаэтано к Одри, присаживаясь и возвращаясь к своему кофе. — Он — необыкновенный парень. Можете себе представить, как это сложно — обучать глухих детей музыке? Кто осмелится взяться за такую, казалось бы, невыполнимую задачу? Тем не менее глухие слышат сердцем. И в то же время сердца многих людей с абсолютным слухом абсолютно глухи к музыке.

Одри посмотрела на Луиса, в ее улыбке читалась гордость.

— Луис — настоящее чудо, — согласилась она. — Он научил меня играть на пианино так, как я никогда прежде играть не решалась.

Гаэтано кивнул:

— Да, но вы уже чувствовали ноты. Все, что оставалось сделать, — это научиться их играть.

— Возможно, — засмеялась она. — А вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте, Гаэтано?

Старик невесело хмыкнул:

— Я слышу ноты, но боюсь играть. Потому что стоит мне начать, и я не смогу остановиться. В этом-то и кроется опасность: я слишком много повидал в жизни, чтобы сдерживать свои эмоции. На этой земле никогда не было спокойствия и мира, и я не думаю, что ноты в мелодии моего сердца смогут усладить чей-либо слух. Я сыграю на небесах, если Бог одарит меня этой благодатью. Ну, а пока давайте выпьем за Луиса и его талант! — Он поднял свою кофейную чашку, а Одри — стакан сока.

Вскоре Гаэтано оставил их наедине и побрел, подволакивая ногу, через сад к тому месту, где Эль Чино готовил asado[20] в тени эвкалиптового дерева.

— Какой замечательный человек! — сказала Одри, когда они не спеша шли в сторону близлежащих домишек. Там двое молодых гаучо уже надели сбрую на пони — специально для них.

— Он глухой, — сказал Луис.

— Глухой?! — Одри была ошарашена.

— Безнадежно глухой. Вообще ничего не слышит.

— Никогда бы не подумала! — воскликнула Одри в изумлении.

— Вот именно. Он оглох много лет тому назад, хотя родился с нормальным слухом. Он приезжал в Мексику повидаться со мной. Один из его друзей прочел статью о моей работе и переслал ему. Мы сразу же подружились.

— А ты учил его играть?

— Он сказал, что слишком стар для этого. Думаю, он боится, что может совсем потерять здоровье, если даст волю чувствам. Из-за музыки такое порой случается… Ты прячешь эмоции внутри себя, держишь их в секрете, контролируешь их, а потом всего один звук — и ты пропал. Эмоции бьют через край, и никаким образом нельзя их остановить, пока они все не выплеснутся наружу.

— Бедный Гаэтано. Он женат?

— У него была жена и дети, но жена умерла, а детей разбросало по всему свету. Мне кажется, с ним трудно ужиться.

— А кто же ему помогает?

— Констанца и Эль Чино, я думаю. С ним все в порядке.

Одри взяла Луиса за руку.

— Ты ведь рассказал ему о нас?

— Кое-что мне пришлось рассказать. Мне больше некому было открыться. Гаэтано любил повторять, что если я когда-нибудь вернусь в Аргентину, я должен навестить его. Он узнал тебя, как только увидел.

— Ты, наверное, подробно описал меня.

— Твой образ навеки запечатлен в моей памяти, так что это было несложно.

— Наверное, ты помнишь мои растрепанные кудряшки… — засмеялась Одри.

— Нет, — сказал он очень серьезно и прижал ее к себе. — Продолговатое изящное лицо, безмятежные зеленые глаза, нежная тонкая кожа, пухлые чувственные губы. Губы настоящей поэтессы. — Он бережно взял ее за подбородок и поцеловал. — Но самая драгоценная часть тебя спрятана в твоей душе, и никто, кроме меня, не способен ее разглядеть.

Они оседлали пони и неспешно проехались по долине. Полуденное солнце стояло в зените, но в воздухе было разлито приятное тепло, а не жара. Везде, насколько хватало глаз, простирались пампасы. Пейзаж разнообразили несколько неказистых деревьев, обрамлявших поместье, да контуры резервуара для сбора дождевой воды темнели на фоне неба. Жизнерадостные vizcachos — зверьки вроде зайцев, обитающие в прериях, — прятались в высокой траве, практически сливаясь с землей, пока их не спугнуло приближение лошадей. Их беспечная праздность наводила на мысль о том, что жить в прериях — одно удовольствие.

Проехав еще несколько миль, они остановились под ветвями каучукового дерева и дали пони передохнуть в тени.

— Знаешь, это дерево — единственный абориген пампасов, все остальные были завезены и высажены поселенцами, — сказал Луис, садясь на траву.

— Правда, это дерево выглядит потрясающе? — Одри устроилась рядом.

Он повернул ее к себе лицом и поцеловал в висок.

— Мы должны быть благодарны за эти минуты, Одри. Быть с тобою посреди необъятных просторов — сущий рай на земле. Мы можем быть самими собой, и я могу громко сказать, что люблю тебя, без опасений, что нас подслушивают. — Она засмеялась, когда Луис поднял голову к небу и закричал: — Я люблю тебя, Одри Форрестер, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя!

— Перестань! — взмолилась она, чуть не плача от смеха. — Ты просто старый болван!

— Да, но я твой старый болван.

— Это точно. — И она заговорила уже вполне серьезно: — Вот как должно было быть с самого начала. У меня во всем мире нет никого ближе тебя, но я не видела тебя столько лет…

— Я понимаю. У меня такое чувство, что мы вчера впервые встретились… В этом и состоит смысл истинной дружбы, Одри. Я хочу, чтобы ты была моей возлюбленной, хочу жениться на тебе, но прежде всего ты дорога мне как друг.

— Я вышла замуж за Сесила лишь потому, что думала, что больше не увижу тебя. Я думала, что ты уехал навсегда, Луис. Но я всегда любила тебя.

— Я знаю это, любовь моя. Не казни себя, — сказал он ласково. — Мне было больно, когда я узнал о твоем замужестве, я чуть не сошел с ума от тоски. Но ведь именно я оставил тебя!

— Но почему же ты уехал? — спросила Одри, качая головой и вспоминая, как она страдала, думая о том, что ее возлюбленный оказался таким эгоистичным.

— Потому что смерть Айлы все изменила. Ты даже выглядела иначе — холодная, равнодушная… Бой был завершен. Я знал, что чувство долга окажется сильнее любви. Знал я и то, что ты не сможешь пойти наперекор своим родителям. Я знал, что все кончено.

— Вовсе не обязательно! Быть может, со временем… — робко начала она.

— Нет, время ничего бы не изменило. Ирония судьбы заключается в том, что теперь они уверены, будто Айла любила меня, и точно согласились бы видеть меня своим зятем.

— Меня это ужасно злит. Если бы я не была замужем за Сесилом…

— Но ты замужем.

— Быть может, я могла бы…

— Одри, — решительно перебил ее Луис. — Я ничего не стану от тебя требовать. Раньше я уже совершил подобную ошибку. Давай попросту жить настоящим, как листья, которые летят туда, куда дует ветер. Давай не будем принимать решений, не будем строить планов. Я не хочу снова потерять тебя.

— Ты не потеряешь меня, Луис, даю тебе слово.

Он крепко обнял ее и поцеловал. Мечта, уже успевшая ослабеть в течение долгих лет ожидания, наконец-то сбывалась. Его поцелуй был полон нежности, страсти и печали. Они вспомнили свой давний разговор под звездным небом, когда их очаровывала мимолетная красота мгновенья, навевая меланхолию, сладкую и горькую одновременно. Но этот поцелуй словно бы смыл последние шестнадцать лет. Он унял боль расставания и всех последующих лет, когда одиночество и раскаянье состарили их раньше срока.


Они галопом мчались к «Ла Магдалена», громко хохоча. Заслышав их раскатистый смех, птицы, прятавшиеся в тени листвы платановых деревьев, расправляли крылья и устремлялись в небо, а страусы пушинками рассыпались по полю. Луис и Одри неслись по пампе, упиваясь ощущением свободы. Они не желали думать о завтрашнем дне, не сожалели о дне вчерашнем — лишь улыбались без стесненья и кричали что-то, будучи вне себя от радости.

Обед сервировали под потертым зонтом на террасе, откуда открывался прекрасный вид на бескрайнюю степь. Эль Чино указал им на мясо, жарящееся на углях под эвкалиптовым деревом. Его маленькие карие глаза сияли от гордости. Этим утром он забил корову, так что куски мяса, аккуратно нанизанные на вертел, наверняка были нежными и свежими. Он наклонился, чтобы проверить готовность, и Одри заметила богато украшенный нож, который повар заткнул за инкрустированный серебряными монетами пояс. До чего же мила эта склонность гаучо ко всему броскому и нарядному! Вскоре Гаэтано подал ей круглый деревянный поднос, чтобы она выбрала кусок сочной говядины.

— Тут хватит еды на целую армию, — улыбнулась она, когда Эль Чино положил мясо ей на тарелку вместе с хорошим ломтем поджаренного хлеба.

— Этого должно хватить моим гаучо и Констанце, — откликнулся Гаэтано. — Но я надеюсь, вам понравится. Мы очень гордимся нашими стадами.

— Вы постоянно живете здесь? — спросила Одри.

— В последнее время я не езжу в город. Я слишком стар и помню слишком многое из того, что хотел бы забыть. Здесь царит тишина и покой. Буэнос-Айрес вечно охвачен какими-то волнениями, а я больше не желаю ввязываться в политику. Слава богу, я бросил это дело давным-давно. От политики одни несчастья, и не только в моей стране. Сейчас я предпочитаю жить как можно проще, и я счастлив. Садитесь же, и приятного вам аппетита.

Гаэтано Одри очень понравился. Она рассказывала ему о себе, зная, что он ничего не знает о ее прошлом, а все сказанное не выйдет за пределы этой фермы. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что приютил любовников, однако ни разу не упомянул об их романе. Разве что взгляд его выражал сочувствие, словно их любовь становилась отчасти и его любовью. Ведь сам Гаэтано никогда и никого так не любил, даже в молодые годы. Одри заметила, что в те моменты, когда он не следит за ее губами, он не может понять ее слов, поэтому терпеливо дожидалась, пока его острый взгляд сосредоточится на ее лице, и лишь затем начинала говорить. Черты лица гостеприимного хозяина мгновенно становились мягче, он склонял голову набок, и все его внимание было сосредоточено на ней. В уголках его губ притаилась искренняя симпатия. Одри наслаждалась присутствием Луиса рядом, его знаками внимания, которых теперь можно было не стыдиться, — нежным прикосновением к руке и тем, как он поправляет длинные пряди, изредка падавшие ей на лицо. У Луиса это выходило естественно, почти машинально, но Одри-то точно знала, что для него каждое прикосновение имеет ценность не меньшую, чем для нее самой. Ей говорил об этом жар его ладоней, от которого у нее по коже бежали мурашки.

После обеда Гаэтано скрылся в доме. Пришло время сиесты. И Одри вдруг смутилась, не зная, куда деть глаза и руки. В их распоряжении была вся вторая половина дня — долгие свободные часы с глазу на глаз. Луис ощутил ее замешательство. Он понимал, что происходит с возлюбленной. Их пальцы переплелись.

— Идем искупаемся, а потом немного поспим на солнце у пруда. У нас впереди целый день, и я не хочу, чтобы твоя совестливость помешала тебе получить удовольствие от каждой минуты.

Одри кивнула, соглашаясь. Она была благодарна ему за то, что ей не пришлось ничего объяснять. Ей не хотелось вести себя недостойно в чужом доме, как бы снисходительно ни относился к этому его хозяин. Она хотела заняться с ним любовью, но только не здесь. Она вновь поймала взгляд Луиса и мысленно спросила, как ему удалось научиться так хорошо ее понимать. Но ответом ей был лишь блеск его глаз, тревожные глубины которых скрывала пелена чистого счастья.

Они легли, обнявшись, на траву у затянутого водорослями пруда. Его берега, ранее выложенные булыжником, осыпались. Гаэтано был слишком стар, чтобы плавать, и поэтому пруд выглядел заброшенным и всеми забытым. Только дети-гаучо временами прибегали сюда поиграть, когда жара становилась невыносимой. Громадный куст гардении подставлял свои лепестки солнечному свету и наполнял воздух своим густым ароматом, пчелы негромко гудели среди цветов в поисках пыльцы. Пасекой занимался сын Эль Чино, Гонсало. Одри с Луисом поплавали в мутной воде, а потом заснули. Они спали сладко и спокойно, но когда, проснувшись, обнаружили, что уже начало смеркаться, тоска опять взяла их в свой плен. Они понимали, что день подходит к концу и им пора возвращаться домой. Как бы сильно они ни хотели продлить этот день, солнце неумолимо садилось за кроны деревьев, а воздух становился все холоднее.


Констанца подала чай на террасе. Гаэтано вернулся после своего дневного отдыха. Он сразу отметил их подавленное настроение, ибо, утратив одно из чувств, он приобрел новое — интуицию, и научился блестяще ею пользоваться. Исходя из того, насколько хорошо он знал Луиса и мог понять Одри, Гаэтано предложил им выпить чаю в доме.

— Мне нужно кое-что вам показать, — сказал он.

Гости последовали за хозяином в темную гостиную, моргая, чтобы глаза поскорее привыкли к полумраку. В комнате пахло нафталином и старостью, вдоль стен тянулись книжные полки. Но пианино, почти погребенное под кипами бумаг, они оба заметили сразу.

— Оно принадлежало моей жене, — сказал Гаэтано, указывая на инструмент. — Детям оно не нужно. Сыграете для меня?

Одри нахмурилась, обернувшись к Луису, потому что Гаэтано, конечно же, не мог услышать ответа. Будто почувствовав ее растерянность, Гаэтано приложил ладонь к своей груди и задумчиво улыбнулся Одри:

— Я слышу сердцем, Одри. Сердцем!

Луис не колебался ни секунды. Он придвинул кресло, потому что фортепьянный стульчик был слишком мал для них двоих, и заиграл. Гаэтано запрокинул голову и улыбнулся, узнав первые аккорды. Одри подсела и положила руки на клавиши. Луис кивнул ей, и лицо его внезапно оживилось. Она набрала полную грудь воздуха, потому что в последний раз, когда она играла их с Луисом мелодию, на душе у нее был камень. Теперь же она играла, испытывая радость пополам с печалью, ибо в мелодии этой звучала любовь, обреченная оставаться тайной.

Стоило Гаэтано посмотреть на них, как глаза его наполнились слезами. Как же ему хотелось слышать ушами, но все, что у него было, — это сердце, которое подводило его все чаще.

Когда пришло время уезжать, он тоже был опечален и обнял их, как родных детей.

— Пожалуйста, приезжайте еще, — умоляюще сказал он. — Когда угодно. Я всегда здесь. — Они пообещали, что непременно приедут, и они его не обманывали — здесь, в «Да Магдалена», можно было спрятаться от душащего внешнего мира, и им действительно хотелось сюда вернуться.

На обратном пути, проезжая по пыльному шоссе, они оба молчали, потому что непомерная тяжесть легла им на плечи. Они пытались думать о своем будущем, и им приходилось напоминать себе, что они по-прежнему вместе. Они держались за руки и слушали радио, а деревенские домишки исчезали под натиском городских зданий. Они прощались с дремотным умиротворением пампасов и своей иллюзорной свободой и готовились к новой порции лжи. Сегодня ночью Одри придется найти еще какое-нибудь оправдание, чтобы не пустить мужа в супружескую постель, а Луис будет спать в одиночестве, и запах ее кожи, сохранившийся на его одежде и теле, будет беспощадно терзать его. И они будут мечтать друг о друге, разделенные всего лишь стенами дома и целомудрием своих сердец. Хотя стены можно разрушить, а целомудрие — попрать…

По мере того как проходили дни, приближая поминки Айлы, Одри понимала, что долго терпеть эту муку она не сможет. Она была готова принять неизбежное.


* * * | Соната незабудки | ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ