home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Сисли было жалко отпускать близняшек в Аргентину на Рождество. Она всегда радовалась, когда они гостили у нее на каникулах и по выходным.

Леонора помогала Панацелю и Флориену в саду сажать цветы и собирать фрукты. Алисия настояла на том, чтобы пригласить к тете свою подружку Мэтти — заносчивую, угрюмую девочку, которая Сисли не понравилась. Они с Алисией целыми днями пропадали на ферме, и только Бог знает, какие пакости творили. Сисли однажды поймала подружек на горячем: они говорили гадости Флориену. Не то чтобы она сочла нужным одернуть их, нет — мальчик вполне мог за себя постоять, — но эта парочка не внушала доверия. Они игнорировали Леонору, так что, если бы не цыгане, Сисли пришлось бы вмешаться. Но Леонора, казалось, была абсолютно счастлива, играя в фургоне и слушая истории Маши.

— Я бы тоже хотела быть цыганкой, — говорила она. — Мне бы очень хотелось жить в фургоне и работать в саду. Это было бы так замечательно!

А Алисия и Мэтти надменно морщили носики и издевались над ней.

— Ты такая простушка, — злобно дразнили они Леонору. — Мы хотим чего-то достичь в жизни, стать знаменитыми, не то что какие-то глупые цыгане, которые ковыряются в земле, глядя, как жизнь проходит мимо!

К огромному удивлению Сисли, Леонора, тем не менее, продолжала смотреть сестре в рот, не требуя ничего взамен. Она не обижалась на Алисию, хотя, вне всяких сомнений, насмешки сестры причиняли ей боль. Проходило совсем немного времени, и Леонора, снова спокойная и полная внутренней уверенности и достоинства, добродушно виляла хвостиком, совсем как Барли, пес Сисли.

Сисли ужасно привязалась к Леоноре. Она была такой славной девочкой, к тому же совсем не избалованной, в отличие от сестры. Своей безграничной любовью Одри невольно испортила Алисию. Той, конечно, повезло — она родилась красавицей, но все же самым главным достоинством обладала Леонора — она была красива душой. По правде говоря, Сисли проводила Алисию с легким сердцем. Но стоило ей выглянуть в сад, как сердце ее сжималось от тоски — там были только Панацель с сыном, а маленькая девчушка с нежным личиком и ласковой улыбкой, хотевшая так мало — вести простую жизнь в цыганском таборе, уехала. Барли тоже скучал по Леоноре. Обычно он днями лежал на траве, ожидая, когда она, одетая в грязные джинсы и резиновые сапоги, поведет его на долгую прогулку по лесам и полям. Теперь пес вяло трусил вслед за Сисли, но было очевидно, что прогулка не доставляет ему никакого удовольствия.

Сисли отвезла близняшек в аэропорт и проводила до самого трапа. Девочки сходили с ума от волнения и бегали вокруг нее, точно щенки. Сисли пришлось отчитать Алисию за то, что она издевалась над Леонорой, взявшей с собой в салон своего Потрепанного Кролика.

— Иногда ты бываешь бессердечной! — воскликнула она раздраженно. — А когда ты поступаешь бессердечно, то выглядишь настоящей дурнушкой. — Сисли надеялась, что страх показаться непривлекательной охладит пыл Алисии, ведь она была очень тщеславной девочкой.

Теперь она вернулась домой. Там ее ждали безмолвие и холод. Страшный холод. Сисли разожгла камин, натянула сразу несколько свитеров и принялась ходить по комнате, чтобы согреться. И только Марселю, который долго жаловался, что ему приходится откалывать лед от стакана, чтобы опустить туда кисточку, была позволена роскошь использовать газовое отопление.

— Я просто не могу писать, когда руки мерзнут, топ amour, — жаловался он, глядя на нее своими темными галльскими глазами. — И я не могу всякий раз звать тебя и просить, чтобы ты согрела мое дрожащее от холода тело! Хотя я и хотел бы заниматься с тобою любовью днями напролет, мое творческое начало изводит меня!

Сисли с нетерпением ждала ночи, когда неуемное творческое начало Марселя погружалось в дремоту, но днем он требовал, чтобы во время работы его не беспокоили. Она понятия не имела, над чем он работает. Иной раз даже сомневалась, что он вообще работает…


Одри, тетушка Эдна и Роуз приехали встречать близняшек в аэропорт Буэнос-Айреса. Было жарко, воздух казался тяжелым, даже липким, и дамам приходилось усиленно обмахиваться веерами. Они стояли на возвышении в лучах солнечного света и наблюдали, как самолет из крохотной светящейся точки вдалеке превращается в громадный мощный аппарат, несущий домой их ненаглядных девочек. Одри считала дни до этой встречи и каждый день писала письма, зная, что они не успеют получить их до отъезда. Луис был ее благословенной отдушиной, но она никогда не забывала о детях. Ни на мгновение. Лица дочерей неизменно стояли у нее перед глазами, и душа ее тянулась к ним, даже когда она забывалась в объятиях любовника.

Алисия всю дорогу хмурилась, вспоминая слова Сисли. Леонора, увидев маму, разрыдалась, подбежала и обняла ее. Перелет был долгим и утомительным. Одри нежно поцеловала дочь в лоб. Она испытала облегчение, уловив знакомый запах ее волос. Леонора от счастья потеряла дар речи. Она висела на матери, словно обезьянка, даже когда та обнимала Алисию и когда они все вместе уселись в машину. Ничто не могло заставить ее разомкнуть объятия: Леонора скучала по маме сильнее, чем когда-либо, и теперь, когда они снова были вместе, ей хотелось прижаться к ней покрепче и убедиться в том, что это и впрямь ее мама, которая так часто являлась к ней во сне.

Алисия повеселела, осознав, что снова окружена благодарными зрителями. Тетушка Эдна была за рулем, а Роуз заняла пассажирское место, усадив Одри с девочками сзади.

— У Лягушки, нашей училки французского, так воняет изо рта, что мы подмешали зубную пасту ей прямо в чай, — хихикнула она.

— Вы, конечно же, не называете ее Лягушкой в классе? — Одри была счастлива увидеть своих дочерей дома.

— Нет, на самом деле ее зовут мадам Дюваль, но за глаза мы зовем ее Лягушкой. Она ест слишком много чеснока. А еще мы постоянно закатываем полуночные вечеринки, прямо как в книжках, но Лео боится на них приходить. Она же у нас пай-девочка!

— Надеюсь, так оно и есть! — сказала тетушка Эдна. Она вовремя спохватилась, чтобы не сказать, что именно из-за дурного характера Алисии девочек отправили учиться в Англию.

— Я много слышала о твоем художественном клубе, Леонора. Это, наверное, большая ответственность! — оживилась Роуз.

Леонора сидела, прижавшись к матери, посасывая большой палец и почесывая нос мохнатыми ушами своего Потрепанного Кролика.

— Гуззи устраивает чаепития с пирогами по четвергам, — тихо промолвила она. — Мне она очень нравится.

— Я уверена, что ты ей тоже нравишься.

— А я вот ненавижу рисовать! Мне больше нравится заниматься спортом. В спортзале так здорово! — вклинилась в разговор Алисия. — Знаете, там есть один конюх, Ларри, так он шепелявит! Вы знаете, как это — «шепелявить»?

— Разумеется, знаем, — ответила Одри.

— Он не может сказать «Алисия», он говорит «Алифия», — и она от души расхохоталась. — Мэтти утверждает, что он дебил, потому что не умеет нормально разговаривать.

Леонора знала, что Алисия с Мэтти беспощадно насмехаются над Ларри, но не хотела выдавать сестру. К счастью, Ларри был немного не от мира сего, а потому не понимал, насколько они жестоки, и наслаждался их вниманием.

— Ифак, Алифия, я офедлаю лофадку по имени Фолененький для фебя, — продолжала кривляться Алисия.

Роуз и тетушка Эдна отнюдь не находили это забавным, но Одри все равно обняла Алисию и поцеловала ее в висок.

На пороге дома их уже ожидали Мерседес и Оскар с Лоро. Визжа от возбуждения, Алисия вылетела из машины и опрометью кинулась к ним.

— Девочка моя дорогая, — вздохнула старая кухарка, — ты точно подросла на целый дюйм!

— Ты получала все мои письма? — спросила Алисия, обнимая Мерседес за широкую талию.

— Конечно! По крайней мере, писать вас там, в Англии, научили.

— И не только писать. Я, между прочим, еще и по-французски умею говорить!

— И какая тебе от этого польза?

— Я смогу разговаривать с французами.

— Держись от них подальше, от этих лягушатников, — сказала Мерседес, вальяжно растягивая звуки. Она вспомнила французского моряка, с которым провела приятный вечер в порту. Это был короткий, но плодотворный союз, потому что у Томаса, родившегося девять месяцев спустя, была смуглая кожа и томный взгляд. Детские болезни, мучившие остальных ее детей, обошли его стороной. «Само собой, благодаря чесноку, попавшему ему в кровь», — решила тогда Мерседес.

Оскар усадил Лоро на плечо и кормил его семечками, чтобы тот помалкивал. У них с Мерседес вспыхнул роман, и они часто предавались страсти в маленькой каморке за кухней. Заслышав гомон, Сесил вышел на улицу с бокалом виски в руке. Его некогда ослепительная искренняя улыбка теперь казалась вялой и горькой. Он по очереди поцеловал Алисию и Леонору в лоб, поглаживая их точно так же, как тетя Сисли погладила их при первой встрече на вокзале.

Роуз и тетушка Эдна знали, что у Сесила проблемы с алкоголем, но не считали себя вправе вмешиваться. Роуз не понимала, какую именно проблему ему приходится топить в стакане, но Эдна-то знала… Если Луис решит остаться в Херлингеме, ей придется обсудить этот вопрос с племянницей тет-а-тет. Он приехал несколько недель назад и до сих пор жил в доме своего брата. «Очень нездоровая ситуация», — беспокоилась Эдна, жалея Сесила, который любил Одри с первого дня их знакомства. Она знала, что племянница сердится на мужа за то, что тот отправил дочерей в пансион, но супружеская измена — не самый удачный способ его наказать… Это не приведет ни к чему хорошему, а больше всех страдать, в конечном итоге, будут дети. Эдна смотрела на сияющую от счастья Одри. Прежде всего та была матерью, и лишь потом — женой. Эдна задавалась вопросом, какие планы строит племянница с Луисом, ведь так не могло продолжаться бесконечно. «Может быть, теперь, когда вернулись близняшки, Одри возьмется за ум и прекратит эту связь. Она всегда мыслит здраво и непременно примет правильное решение».

Алисия исчезла на кухне в обнимку с Мерседес, а Леонора пошла на террасу вместе с матерью, отцом и бабушками.

— Ну, Леонора, расскажи, как тебе учится в Коулхерст-Хаус, — попросил Сесил.

Одри разлила холодный лимонад по стаканам и протянула один дочери, которая тут же жадно его опустошила.

— Мне нравится, — сказала она.

— Отлично, — ответил он. — А что насчет тети Сисли?

— Мне она очень нравится.

— Рад это слышать.

— У нее на поле живет целая семья цыган. Они ухаживают за ее садом и помогают собирать урожай. Я тоже им помогаю.

— Отлично.

— У них у всех очень странные имена. — В глазах Леоноры появился задорный блеск. — Панацель, Маша, Флориен и Равена… — перечислила она, а потом рассказала родным все о своих новых друзьях и поделилась мечтой стать цыганкой, когда вырастет.

Сесил слушал дочь вполуха, куда больше внимания уделяя жене. Одри выглядела потрясающе и лучилась искренней радостью. Теперь он сожалел, что отправил дочерей за границу. Он поступил так из благих побуждений, и они получат самое лучшее образование, но для этого ему пришлось пожертвовать своими отношениями с женой, и цена оказалась слишком высокой. С того момента, когда он объявил о своем решении отправить девочек в Англию, их отношения начали разрушаться. Сейчас это едва ли можно было назвать отношениями. Вне всяких сомнений, Одри предпочитала его обществу общество Луиса, и Сесилу оставалось только догадываться, как далеко они могли зайти. Он не был глуп и трезво смотрел на вещи. Он надеялся, что когда-нибудь она вернется к нему, и был готов дать ей столько времени, сколько понадобится. Так он поступал всегда… А пока что он находил отдушину в выпивке: алкоголь успокаивал боль и подпитывал надежду. Служа в армии, Сесил открыто противостоял любому врагу, но на этот раз у неприятеля в распоряжении было то, чем он не мог рисковать, — сердце Одри. Поэтому он прятал голову в песок, как здешние страусы, и надеялся, что все решится само собой.


Луис провел день у Гаэтано, чтобы Одри могла в полной мере насладиться общением с детьми. Он вернулся домой к ужину. Близняшки не обращали на него внимания, пока он не заиграл на пианино.

— Научи меня, научи меня! — потребовала Алисия, когда Одри рассказала ей, что в Мексике Луис работал учителем музыки. Леонора, которая уже начала брать уроки музыки в школе, показала ему, чему ее успели научить. И хотя маленькие пальчики взволнованной девочки часто ошибались, Луис был очарован.

— Ты станешь очень хорошей пианисткой, Леонора. А теперь попробуй сыграть вот это, — предложил он, садясь рядом с ней и беря первый аккорд. — А теперь вот так!

Вскоре они уже сидели плечом к плечу и играли в четыре руки.

— Я следующая, я следующая! — кричала Алисия, подпрыгивая на месте от нетерпения. — Я хочу научиться играть. И почему я не брала уроки в школе, как Лео?!

— Потому что не захотела, — ответила ее мать.

— А теперь хочу. Луис останется здесь на каникулы? — спросила она с надеждой.

— Я не знаю, спроси у него сама.

— Луис, ты останешься?

— Если захочешь, останусь, — рассмеялся он.

— При условии, что научишь меня играть на пианино, — сказала Алисия совершенно серьезно.

— Договорились! Если твои родители не против разделить со мной рождественский пудинг.

Одри тихонько засмеялась, Сесил напрягся. Девочки же были вне себя от радости.

— Тетушка Сисли приготовила нам пудинг и пирожки с рубленым мясом, так что у нас будет настоящее английское Рождество! — выпалила Леонора. — Знаешь, Санта-Клаус приедет сюда издалека!

— Что ж, я рад, — отозвался Луис. — Вы уже составили список подарков?

— Список подарков? — в один голос воскликнули близняшки.

— Ну, вам нужно написать список и сжечь его в дымоходе. Маленькие помощники Санта-Клауса получат его и смогут принести вам самые желанные подарки. Конечно, если вы вели себя хорошо! А вы ведь вели себя хорошо, не так ли?

— О да! — откликнулись девочки.

Алисия знала, что вела себя не лучшим образом, но если Санта-Клаус не слишком отличался от ее родственников, он все равно принесет ей подарки.

— Хватит дурачиться! Сходите за карандашами и бумагой, и мы займемся этим прямо сейчас. Нельзя терять ни минуты! — поторапливал Луис племянниц.

Девочки сломя голову кинулись в дом. Луис поймал взгляд Одри, смотревшей на него с огромной нежностью. Так ей следовало бы смотреть на Сесила. Но прошло уже много месяцев с того дня, когда она в последний раз удостаивала Сесила подобного взгляда.


Мерседес внимательно изучила черный шар, который почему-то называли рождественским пудингом, и нахмурила брови. Это был совершенно странный предмет, к тому же довольно тяжелый. Вроде пушечного ядра. «И шарахнуть может не хуже», — подумала она, с громким стуком опуская пудинг на буфетную стойку.

Лоро пронзительно закричал из своей клетки: «Те quiero, te adoro, te amo…»[21], а потом принялся издавать какие-то пыхтящие звуки. Тогда уж Мерседес не выдержала. Она слушала признания в любви Оскара, потому что они трогали ее сердце. Эти признания напоминали Мерседес о ее молодости, когда она лежала под грузным телом какого-нибудь симпатичного моряка или под тощим тельцем посыльного, слушая их пустые обещания, произнесенные еле дыша, с закрытыми глазами, и верила им. Она и сейчас продолжала их слушать, но верить больше не могла; она стала слишком стара и цинична для любви. Но в этом пыхтении не было ничего романтического или трогательного. Это были звуки плотской любви, животные звуки… На сей раз Лоро вышел за рамки дозволенного.

Она решительным шагом направилась к клетке, внутри которой Лоро метался, словно бы изнуренный соитием.

— Аххххх, — булькало в горле попугая.

— Лоро, с меня хватит! — завопила Мерседес, открывая клетку. — Я ощипаю тебя и сварю заживо, вот увидишь!

Лоро отбивался изо всех сил, но смуглая рука все-таки схватила его за костлявую шею. Идея с зеркалом, предложенная Алисией, сработала, и теперь его оперение стало гуще и засверкало, как прежде. Но Мерседес это ничуть не волновало: она собиралась избавиться от него раз и навсегда.

В кастрюле на плите закипала вода. Мерседес подвесила испуганную птицу так, чтобы ее обдавало паром. Лоро испустил полузадушенный хрип и вытаращил глаза, отражавшие ее собственное свирепое лицо. Попугай ждал смерти. Но Мерседес все-таки была доброй женщиной, и никогда не смогла бы причинить боль другому живому существу, каким бы несносным оно подчас ни становилось. Она опустила плечи, признавая свое поражение, и вытащила попугая из столба пара.

— Ты совершенно безмозглое существо, но неправильно было бы наказывать тебя за твою глупость. Бог создал тебя таким. Но о чем Он думал, создавая тебя, ведомо одному ему. И все же, каждая тварь божья священна, даже ты. — И Мерседес посадила его обратно в клетку, где он отряхнулся и забился в уголок, дрожа от страха.

Повариха вернулась к черному пушечному ядру и вспомнила указания сеньоры Форрестер. Завтра Рождество, и этот самый «пудинг» они собирались съесть!


Алисия и Леонора проснулись на рассвете. Как они обрадовались, увидев тяжелые чулки, подвешенные у изголовья своих кроватей! Леонора в обнимку с Потрепанным Кроликом уселась поудобнее и подтянула большой шерстяной чулок к себе, чтобы получше его рассмотреть. Алисия вытряхнула содержимое своего на кровать и вознамерилась развернуть подарки.

— Еще нельзя открывать! — в ужасе воскликнула Леонора. — Мы должны развернуть подарки у мамы с папой на кровати.

— Я открою только один, — ответила ей сестра, отбрасывая обертку на пол. — Обруч для волос, — поморщилась она. — Мне кажется, это больше подошло бы тебе!

— Тебе разве не нравится?

— Мама могла бы подыскать что-нибудь получше, чем обруч.

Леонора была разочарована тем, что Алисия не хочет участвовать в этой игре «в сказку». Она прекрасно знала, что Санта-Клауса не существует и что чулки ночью повесил отец. Но ей очень нравилась эта чудесная традиция и хотелось ненадолго снова стать маленькой и не знать правды. Алисии же казалось, что всем этим мелочам придают слишком много значения.

— Я вообще не понимаю, зачем они устраивают всю эту показуху, ведь мы уже взрослые, — посетовала она.

— Потому что им так приятнее, — парировала Леонора.

— Значит, чтобы им было приятно, мы должны прикидываться, будто ничего не понимаем?

— Да.

— По-моему, это глупость, — фыркнула она. — Но есть одна-единственная причина, по которой я это сделаю.

— И какая же?

— Если мы дадим им понять, что все знаем, они вообще перестанут вешать эти чулки. А подарки я люблю.

— Но не обручи для волос!

— Ну, подумаешь, один раз промахнулись. Будет еще много других подарков. Который там час? Уже можно пойти к ним в спальню и разбудить их? Светает…


На часах было шесть утра. Солнце уже взошло, украсив небосвод полосами золотисто-медового цвета. Птицы на деревьях старались в полной мере насладиться свежестью утреннего воздуха, пока жара и влажность, характерные для разгара лета, не вынудят их искать убежища среди листвы. Одри лежала рядом с мужем. Она попросила его вернуться, чтобы создать для детей видимость благополучия. Сесил был благодарен за приглашение возвратиться на супружеское ложе. Он надеялся, что к тому времени, как близняшкам придет пора отправляться в школу, привычка укоренится, и ему будет позволено оставаться на ночь. В глубине души Одри знала, что дети ничего бы не заподозрили, найди они отца спящим в гардеробной. Он часто ложился там, а она всегда могла оправдаться тем, что его храп мешает ей заснуть. На самом деле Одри позвала его назад, чтобы избежать соблазна. Она не могла допустить, чтобы дети застали ее вместе с Луисом, но противостоять желанию не было сил. А когда Сесил лежал в постели рядом, она не могла уйти. Она сокрушалась о своем слабоволии, но другого выхода не было. И вновь Сесила стали терзать сомнения. Неужели он опять несправедливо осудил свою жену?

Луис вышел из себя, когда узнал, что, пока не уедут дети, Одри не станет спать с ним. Он пробыл на ранчо у Гаэтано целый день, катаясь верхом по пампе и пытаясь дать выход своему гневу. Не оттого, что ночи без нее казались ему кошмаром; скорее, оттого, что сама мысль о том, что брат заменил его в объятиях Одри, была нестерпима. Луис счел это ужасным предательством. То ли свежий деревенский воздух, то ли пианино Гаэтано помогли ему прийти в себя, но ярость его утихла, и в тот же вечер он вернулся с широкой улыбкой и огнем в глазах, символизировавшими возвращение надежды. Одри любит его, а остальное не имеет значения. Но когда лучи восходящего солнца упали на пустую половину кровати, где раньше лежала Одри, он снова задумался о том, как долго им еще придется скрывать свою любовь.

Мысли Одри витали где-то далеко вне времени и пространства, когда внезапный звук вернул ее к реальности. В дверь деликатно постучали, а затем в проеме показались два румяных от возбуждения личика. Проснувшись в собственной кровати, Одри огорчилась, но стоило ей увидеть своих дочерей, как ее охватила радость, и от былого уныния не осталось и следа. Она привстала и знаком пригласила их войти. Сесил тихо охал, пока близняшки устраивались между ними и раскладывали чулки у себя на коленях. Общий родительский долг сплачивал их с Одри, как ничто иное. Леонора бережно уложила Потрепанного Кролика на пуховое одеяло и лишь потом вытащила первый подарок. Алисия высыпала содержимое своего чулка прямо на отца и разрывала обертки, сгорая от нетерпения. Сесил закрыл глаза, борясь с тошнотой похмелья, а Одри в это время вкрадчивым голосом комментировала каждый подарок, смакуя каждое мгновенье: она знала, что каникулы скоро закончатся и им снова придется расставаться.


На рождественский ужин собралась вся семья. Генри и Роуз приехали с кучей подарков и положили их под елку, которую девочки украсили звездами, сделанными на уроках рисования. Тетушка Эдна приехала вместе с ними. Она много хохотала, тряся своим двойным подбородком, но тревога отравляла ей кровь всякий раз, когда она замечала тоскующие взгляды, которыми обменивались Одри и Луис. Тетушке Хильде, судя по всему, пришлось заставить Нелли приехать, так как лицо у той было бледнее обычного, а глаза покраснели от слез. Она ни разу не улыбнулась с того момента, как вошла в дом, и не могла смотреть на Луиса без слез. Альберт стоял у пианино и курил. Луис сел между близнецами, и они втроем стали играть веселые песенки. Младшие братья, Джордж и Эдвард, улеглись на солнце и болтали о девчонках и футболе, потому что разговоры родителей и теток казались им очень скучными.

— Жду не дождусь пудинга твоей сестры, — сказала Сесилу тетушка Эдна, плотоядно облизываясь.

— Я тоже, — ответил он.

— Видел бы ты лицо Мерседес, когда я показывала, как его следует подавать! — засмеялась Одри. — Не думаю, что ей доводилось видеть что-либо подобное.

— По крайней мере, ей не пришлось начинать с нуля, — продолжала тетушка Эдна. При мысли об обеде у нее уже текли слюнки.

— Иначе она бы точно все испортила, — съязвила тетушка Хильда.

— Пудинг удался на славу, — заверила их Одри. — Леонора привезла его из Англии в чемодане. Это самый тяжелый пудинг на свете. Бедная девочка!

— Ну, раз уж мы об этом заговорили, не пришла ли пора подкрепиться? — спросил Сесил, и Одри кивнула.

— Ребята, обед! — крикнула она своим братьям и заглянула в соседнюю комнату, чтобы позвать пианистов.

Луис поднял глаза и ласково ей улыбнулся. В его глазах читалось: «Если бы мы только могли сейчас оказаться вдвоем в пампасах…» Она склонила голову набок и улыбнулась ему в ответ. Но ее сердце готово было разорваться…


Семья расселась за длинным столом, который Мерседес поставила под деревьями в глубине сада. Удушливый зной вполне можно было сравнить с дурным настроением Хильды и безответной любовью Нелли, но вряд ли кто-то обращал на это внимание, а они сами старались не подавать виду, что им плохо, с усердием налегая на рождественскую индейку. Одри любовалась дочерьми. Леонора сидела рядом с тетушкой Эдной и дедом под строгим присмотром Потрепанного Кролика, который выглядывал из-за кувшина с водой. Алисия развлекала Альберта своей болтовней, и с каждым его одобрительным утробным смешком ее истории становились все более дерзкими. Сердце Одри наполнялось любовью, когда она смотрела на девочек. Леонора взглянула на нее, и на ее лице расцвела широкая улыбка — улыбка ребенка, уверенного в безусловной и безграничной любви своей матери.

Сесил наблюдал за женой. Он всегда наблюдал за ней, ибо она была единственным смыслом его существования. Одри оставалась вне досягаемости, точно спелое яблочко на верхушке дерева. Она принадлежала ему лишь формально. Он вспомнил тот вечер на уругвайском пляже, когда она согласилась выйти за него замуж. Теперь, оглядываясь назад, он не мог насладиться своим счастьем в полной мере, потому что спрашивал себя снова и снова: а любила ли она его когда-нибудь? Он осушил стакан и протянул руку к бутылке с вином.

Наконец на пороге с огромным серебряным блюдом появилась Мерседес.

— А вот и рождественский пудинг с ликерной пропиткой и кремом! — воскликнула тетушка Эдна, потирая руки в предвкушении знаменитого десерта Сисли.

— Да, давно мы не ели таких вкусностей! — поддержал ее Генри. — И ты привезла его из самой Англии, умница ты моя! — сказал он Леоноре.

— Я помогала ей нести, — не преминула вставить Алисия, которой тоже хотелось, чтобы ее похвалили.

— Ты тоже умница, — сказала Роуз, обернувшись, чтобы посмотреть на повариху, вразвалку идущую по лужайке.

Когда она приблизилась, все в ужасе уставились на поднос. Рождественский пудинг не лежал там аккуратным шариком, как они ожидали, а был развален на неровные комки.

— Боже всемилостивый, что же ты натворила?! — выдохнула тетушка Хильда, поскольку Одри не нашлась что сказать от удивления.

Мерседес, которая краснела довольно редко, стала пунцовой, как вишня, видневшаяся среди развалин пудинга. Она насупилась и покачала головой.

— Сеньора, — обратилась она к Одри, — я сделала все так, как вы велели. Но когда я положила его на поднос, я заметила металлический блеск. Естественно, я не могла допустить, чтобы дети подавились куском железа, поэтому мне пришлось осторожно достать его ножом. Это оказалась монетка. Монетка, подумать только! В пудинге! Потом я увидела еще одну, и еще. В конце концов мне пришлось разворотить весь пудинг. В нем оказалось двадцать монет. Двадцать монет, imaginate![22] А уж как они туда попали, я не знаю!

Дослушав до конца ее объяснения, Луис залился смехом. Он так хохотал, что схватился руками за живот и согнулся пополам. Алисия и Леонора тоже засмеялись, и скоро все, за исключением Хильды и Нелли, присоединились к их веселью.

Мерседес смотрела на них, как на пришельцев с другой планеты.

— Не бери в голову, Мерседес, — успокоила ее Одри, закусив губу, чтобы не расхохотаться. Если Мерседес обижается, это надолго. — Вкус-то у него не изменился. Тетушка Эдна, что же вы не едите наш пудинг?


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ | Соната незабудки | ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ