home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



7. Осень

К ноябрю стало понятно, что надежды Дмитрия на то, что гражданская война обойдет нас стороной, не оправдались. В Шанхай хлынули беженцы из сельской местности. Впрягшись в повозки или толкая перед собой тачки, груженные скарбом, они пробирались по рисовым полям и размытым дорогам, больше похожим на болото. Город был наводнен попрошайками. Прямо на наших глазах люди на улицах умирали голодной смертью. Их тела лежали, напоминая груды старых тряпок. Трущобы стали разрастаться, в каждом ранее пустовавшем доме теперь ютились десятки нищих. Они собирались у небольших костров, чтобы погреться; многие душили своих детей, не в силах больше смотреть на их страдания. Промозглый воздух наполнился зловонным дыханием смерти. Люди ходили по улицам, прижимая к носам платки; в ресторанах и гостиницах распыляли духи и устанавливали вытяжки, чтобы избавиться от запахов, проникавших снаружи. Каждое утро по городу ездили мусороуборочные грузовики и собирали трупы.

Националистическое правительство продолжало жестко контролировать все газеты, поэтому в них можно было прочитать, только о парижской моде да об английском крикете. Несмотря на то что инфляция нанесла сильнейший удар экономике, трамваи и стены магазинов были увешаны рекламными плакатами последних моделей бытовой техники. Финансовые воротилы Шанхая старались убедить нас, что волноваться нечего. Но они не могли запретить людям перешептываться в кафе и театрах, библиотеках и гостиных. Армия коммунистов уже стояла на берегах Янцзы, но пока не двигалась дальше, а лишь собирала о нас информацию. Они пережидали зиму, собираясь с силами перед наступлением в Шанхай.

Однажды Дмитрий вернулся из клуба позже обычного, почти под утро. Я не ездила в клуб с ним, потому что сильно простудилась. У меня все еще была высокая температура, когда я вышла встретить его. Лицо мужа казалось изможденным и несчастным, глаза покраснели.

— Что с тобой? — спросила я, помогая снять плащ.

— Я хочу, чтобы ты больше не ходила в клуб, — заявил он.

Я вытерла нос платком. У меня закружилась голова, поэтому я села на диван.

— А что случилось?

— Наши посетители слишком напуганы и боятся выходить ночью из дому. Нам становится все труднее покрывать расходы. Шеф-повар сбежал в Гонконг, и мне пришлось переманить повара из «Империала», пообещав ему в два раза больше денег, хотя он и в подметки не годится нашему.

Дмитрий достал из серванта бутылку виски и стакан.

— Я собираюсь понизить цены, чтобы привлечь больше людей… до того момента, когда все утрясется. — Дмитрий повернулся ко мне. Ссутулившись, словно только что получил удар, он хрипло произнес: — Не хочу, чтобы ты это видела. И не позволю, чтобы моя жена развлекала матросню и заводских бригадиров.

— Неужели все так плохо?

Дмитрий опустился на пол передо мной, положил голову мне на колени и закрыл глаза. Я погладила его волосы. Моему супругу было всего двадцать лет, но последние несколько месяцев наложили на его лицо печать в виде сеточки морщин. Я нежно провела рукой по высокому лбу, разглаживая морщины. Мне правилось прикасаться к его коже, она была упругая и бархатистая, как хорошая замша.

Когда мы вместе заснули, мне впервые за долгое время приснился Харбин. Я шла к дому, из которого доносился знакомый смех. У камина стояли Борис и Ольга, рядом с ними сидел ИХ кот. Отец подрезал розы, собираясь поставить их в вазу. В углу рта у него была зажата сигарета, руки ловко управлялись с колючими стеблями. Когда я прошла мимо него, он улыбнулся. Из окна открывался вид на зеленое поле, которое мне запомнилось с детства, а на берегу реки я увидела мать. Я выбежала из дому. Росистая трава хлестала по ногам. Когда я приблизилась к матери и коснулась подола ее платья, я совсем запыхалась и из глаз потекли слезы. Она поднесла пальцы к своим губам, а затем приложила их к моим. Неожиданно ее фигура начала мерцать, медленно растворяясь в утреннем свете.

Дмитрий спал на диване рядом со мной, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание мужа было спокойным и глубоким. Даже когда я нежно поцеловала его в веко, Дмитрий не пошевелился. Я потерлась щекой о его плечо и обняла обеими руками, как тонущий человек хватается за бревно.

К вечеру моя простуда переросла в лихорадку, а кашель стал таким сильным, что из горла пошла кровь. Дмитрий вызвал врача, который приехал ровно в полночь. Волосы доктора, словно белое облако, окаймляли красное лицо, а крупный нос походил на гриб. Кожа на его руках была сухой и ломкой, как бумага. Когда он грел в ладонях стетоскоп и выслушивал хрипы у меня в груди, я подумала, что он напоминает сказочного гоблина.

— Вам нужно было обратиться ко мне раньше, — заметил он, засовывая мне в рот градусник. — У вас инфицированы легкие. Мне придется положить вас в больницу, если только вы не пообещаете не вставать с постели до полного выздоровления.

У градусника оказался вкус ментола. Я откинулась на подушки, прижав руки к ноющей груди. Дмитрий примостился на краю кровати и начал массировать мне шею и плечи, чтобы хоть как-то уменьшить боль.

— Аня, прошу тебя, выздоравливай, — шептал он.

Белая гардения

Первую неделю болезни Дмитрий пытался одновременно ухаживать за мной и вести дела в клубе. Но мой кашель не давал ему спать даже в те несколько часов, которые он выкраивал для отдыха по утрам и вечерам. Меня же начали беспокоить круги у него под глазами и то, каким бледным он стал. Нельзя было допустить, чтобы он тоже заболел. Мы так и не завели горничную или кухарку, поэтому я попросила Дмитрия прислать ко мне Мэй Линь, чтобы он поехал в клуб и немного отдохнул там.

Я была прикована к постели большую часть декабря. Каждую ночь меня мучили приступы лихорадки и плохие сны. Я видела Тана и солдат в форме коммунистов, которые надвигались на меня. Еженощно мне во сне являлся фермер, казненный на моих глазах японцами; он умоляюще смотрел на меня скорбными глазами и протягивал руку. Она была так холодна, словно рука мертвеца, и я понимала, что этот человек обречен. Однажды, когда мне казалось, что я уже не сплю, я увидела рядом с собой на кровати молодую китаянку. На воротнике у нее болтались очки, а из простреленной головы на одеяло текла кровь. «Мама! Мама!» — стонала она.

Иногда мне снился Сергей, и я просыпалась в слезах. Я спрашивала себя, могу ли я поверить в то, что его действительно отравила Амелия, и, несмотря на утверждения Любы, приходила к выводу, что не могу. К тому же, с тех пор как Дмитрий сделал ее совладельцем клуба, Амелия стала относиться ко мне радушнее, чем когда бы то ни было. Узнав о моей болезни, она прислала ко мне слугу с прекрасным букетом лилий.

К середине декабря Дмитрий стал проводить в клубе большую часть времени, стараясь хоть как-то удержаться на плаву. Туда же он перевез и свои вещи, чтобы не тратить время на поездки. Мне было одиноко и скучно. Я пробовала занять себя чтением книг, которые приносила Люба, но у меня быстро уставали глаза. В конце концов вместо чтения я стала часами смотреть в потолок. У меня не было сил даже встать и пересесть к кресло у окна. После трех недель болезни, несмотря на то что лихорадка пошла на спад и кашель уменьшился, я все еще не могла без посторонней помощи добраться из спальни до дивана в гостиной.

Рано утром, в канун католического Рождества, Дмитрий пришел навестить меня. Мэй Линь, чьи кулинарные способности улучшались день ото дня, приготовила жареную рыбу со специями и шпинат.

— Я рад, что ты снова ешь нормальную пищу, — сказал Дмитрий. — Значит, скоро пойдешь на поправку.

— После выздоровления я надену лучшее платье, и в клубе все ахнут. Я буду помогать тебе, как и положено жене.

У Дмитрия дернулись губы, как будто он услышал что-то неприятное. Когда я посмотрела на него, он отвернулся.

— Было бы замечательно, — натянутым голосом ответил он.

Поначалу его реакция удивила меня. Но потом я вспомнила, что он стыдился новых посетителей клуба. А мне все равно, подумала я, ведь я люблю тебя, Дмитрий. Я твоя жена и хочу быть рядом с тобой, несмотря ни на что.

Позже, вечером, когда Дмитрий ушел, меня пришли проведать Алексей и Люба. Они принесли подарок. Открыв коробку, я увидела красно-синюю кашемировую шаль. Я накинула ее на плечи.

— Тебе очень идет, — заметил Алексей. — Отлично сочетается с волосами.

Попрощавшись с Михайловыми, я из окна наблюдала, как они шли по улице. Прежде чем завернуть за угол, Алексей обнял жену за талию. Простое и привычное движение, проявление любви и доверия между мужчиной и женщиной, которые прожили вместе много лет. Я подумала, а станем ли мы с Дмитрием такими же когда-нибудь? Но от этой мысли у меня лишь испортилось настроение. Мы женаты всего три месяца, а уже встречаем зимние праздники врозь.

Настроение улучшилось лишь на следующий день, когда явился Дмитрий. Улыбаясь во весь рот, он весело похлопал меня по бедру.

— Жаль, что тебя не было вчера вечером! — воскликнул он. — Все было почти так же, как в старые времена. Похоже, всем уже осточертела эта идиотская война. Торны, Родены, Фэрбенки — исе пришли. Мадам Дега явилась со своим пуделем и, между прочим, спрашивала о тебе. Люди прекрасно провели время и условились снова собраться на Новый год.

— Мне уже лучше, — отозвалась я. — Кашель прекратился. Когда ты вернешься в нашу квартиру?

— Я сам этого жду не дождусь, — ответил Дмитрий, целуя меня в щеку. — После Нового года. До этого времени у меня масса дел.

Дмитрий сбросил с себя одежду и наполнил ванну, приказав Мэй Линь принести виски. В зеркале я заметила свое отражение. Лицо мертвенно-бледное, под глазами черные круги, кожа у ноздрей и вокруг губ шелушится.

— Ты ужасно выглядишь, — сказала я своему отражению. — Делай что хочешь, но ты тоже должна быть на новогоднем празднике.

«Найдите поле доброе, я выращу пшеницу золотую», — напевал Дмитрий в ванной. Это была старая песня о сборе урожая, и то, как Дмитрий ее пел, заставило меня улыбнуться. «Дайте мне еще неделю отдохнуть да денек в салоне красоты, — подумала я, — и я приду к вам на праздник». Внезапно у меня появилась идея получше, но свое намерение я решила сохранить в тайне. Пусть мое появление в клубе станет новогодним подарком Дмитрию.

Белая гардения

Когда в праздничную ночь я приехала в клуб «Москва — Шанхай», лестница, ведущая к парадному входу, была пустынна. Ночь выдалась суровая, поэтому не было ни красной ковровой дорожки, ни золотых шнуров, огораживающих место для великосветской публики. Лишь два мраморных льва наблюдали, как я вышла из такси и ступила на скользкую, обледеневшую ступеньку. Сырой ветер трепал прическу, от него запершило в горле и дыхание сделалось хриплым, но ничто не могло помешать мне осуществить свой замысел. Я плотнее запахнула пальто и, подняв воротник, побежала по ступенькам.

У меня отлегло от сердца, когда в вестибюле я увидела людей. Все были в ярких костюмах, что на фоне белых стен выглядело особенно приятно. Люстра и зеркала в позолоченных рамах, казалось, подхватывали и разносили эхом веселый смех. Я во все глаза смотрела на толпу. Я-то думала, что увижу мелких торгашей, которых Дмитрий, как он утверждал, принимал в клубе, чтобы не вылететь в трубу. Но вместо этого я увидела обычных посетителей, одетых в прекрасные шерстяные и шелковые костюмы, которые сдавали верхнюю одежду в гардероб. Их можно было определить по запахам: восточные духи, меха, хороший табак, деньги.

Сдавая пальто, я заметила, что за мной наблюдает какой-то молодой человек. Он сидел у бара, облокотившись на стойку, в руке — стакан джина. Скользнув взглядом по моему платью, он улыбнулся, точнее сказать, подмигнул. Я была в изумрудно-зеленом чонсэме, в том самом, в котором появилась в клубе первый раз. Я специально надела его как талисман на удачу и для клуба «Москва — Шанхай», и для самой себя. Я прошла мимо своего новоявленного поклонника, не удостоив его взглядом, и принялась искать глазами Дмитрия.

Но меня подхватил и увлек за собой людской поток, направляющийся в танцевальный зал. На сцене негритянский оркестр играл ритмичный джаз. Музыканты, облаченные в темно-фиолетовые костюмы, выглядели замечательно. Их белые ровные зубы и черная как смоль кожа блестели на свету. Зал был полон пар, выплясывающих под пронзительные звуки трубы и саксофона. Наконец я увидела Дмитрия, который стоял рядом с дверью, ведущей на сцену, и разговаривал с официантом. Он постригся: коротко над ушами и с челкой, зачесанной набок. Так он выглядел моложе. Меня удивило, что мы оба решили вернуться в прошлое: я — надев платье, он — коротко постригшись. Когда Официант ушел, Дмитрий рассеянно посмотрел в мою сторону, но не узнал меня, пока я не подошла ближе. Наконец он увидел меня и нахмурился. Пораженная его недовольством, я остановилась. Тем временем к нему подошла Амелия и начала что-то говорить. Сообразив, что Дмитрий никак не отреагировал на ее слова, она проследила за его взглядом и, заметив меня, подозрительно прищурилась. Но в чем Амелия могла меня подозревать?

Дмитрий стал пробираться ко мне сквозь толпу.

— Аня, тебе нельзя выходить из дому, — сказал он, хватая меня за плечо, как будто я могла в любую секунду упасть в обморок.

— Не волнуйся, — успокоила его я. — Я останусь всего лишь до полуночи. Я хотела поддержать тебя.

Дмитрий даже не улыбнулся. Он лишь пожал плечами и натянуто произнес:

— Ну что ж, тогда проходи. Давай пойдем в ресторан и выпьем.

Я последовала за ним вверх по лестнице. Метрдотель усадил нас за столик, с которого хорошо был виден весь зал. Я заметила, что взгляд Дмитрия задержался на моем платье.

— Помнишь его? — спросила я.

— Да, — ответил он, и его глаза заблестели. Сначала мне показалось, что это были слезы, но нет, всего лишь игра света.

Официант принес бутылку вина и наполнил бокалы. Мы съели по паре блинчиков с икрой и сметаной. Дмитрий подался вперед и погладил меня по волосам.

— Ты прекрасна, — сказал он.

От удовольствия у меня по коже пробежали мурашки. Я придвинулась к нему поближе. Во мне снова затеплилась искорка надежды, что былое счастье, которое покинуло нас в день оглашения завещания Сергея, вернется. Все у нас сложится хорошо, думала я. Теперь все наладится.

Дмитрий опустил голову и уставился в одну точку.

— Аня, я не хочу, чтобы мы лгали друг другу.

— Но мы никогда не лгали друг другу.

— Мы с Амелией — любовники.

Я задохнулась.

— Что?

— Это случилось само по себе. Когда я женился на тебе, я любил тебя, — сказал Дмитрий.

Я отшатнулась от него. Словно тысячи иголок вонзились в грудь и руки.

Во мне все перевернулось. Чувства начали покидать меня одно за другим. Музыка стихла, перед глазами поплыли круги; держа в руке бокал, я не ощущала его стеклянной поверхности.

— Она — женщина, — говорил Дмитрий. — Это именно то, что мне сейчас нужно. Женщина.

Я вскочила из-за стола, опрокинув бокал. Красное вино пролилось на белую скатерть. Дмитрий не обратил на это внимания. Пространство между нами искривилось. Мы находились за одним столом, но казалось, что были в противоположных концах зала. Дмитрий улыбался каким-то своим мыслям. Незнакомец, который когда-то был моим мужем, не смотрел на меня. Он был где-то очень далеко. Просто мужчина, который любит другую женщину.

Между нами всегда была какая-то неясная тень, но только смерть Сергея открыла мне глаза.

Чувства, бурлившие в моей душе, превратились в невыносимую боль. Если я сейчас уйду, все это окажется лишь дурным сном, подумала я. Резко развернувшись, я бросилась бежать между столиками. Люди поднимали глаза от тарелок, останавливались на полуслове и провожали, меня взглядом. Мне хотелось гордо поднять голову и идти, как подобает хозяйке дома, но слезы, смешиваясь с пудрой, текли по щекам.

— Что с вами? — спросил какой-то мужчина.

— Ничего, все хорошо, — ответила я, хотя ноги перестали меня слушаться. Я вцепилась в проходившего мимо официанта, который нес напитки. От неожиданности тот не успел собраться, и мы повалились на пол вместе; своим телом я раздавила бокал с шампанским.

Через какое-то время я пришла в себя и увидела, что лежу на кровати в своей спальне, а Мэй Линь пинцетом извлекает осколки стекла из моего плеча. Она приложила к пострадавшему месту лед, но все плечо превратилось в один сплошной багровый синяк. Чонсэм висел на стуле у серванта; залитая кровью дыра на рукаве напоминала след от пули. Стоя у камина, за нами наблюдал Дмитрий.

— Если осколков больше не осталось, забинтуй, — сказал он Мэй Линь. — Завтра вызовем врача.

Девочка внимательно посмотрела на него, чувствуя, что назревает буря. Она приложила марлевый тампон к ране и примотала его бинтом. Закончив, Мэй Линь еще раз взглянула на Дмитрия и поспешно вышла из комнаты.

— Эта малышка становится слишком дерзкой. Не надо ее распускать, — холодно произнес он, набрасывая пальто.

Я поднялась с кровати и покачнулась, как пьяная.

— Дмитрий! Я твоя жена!

— Я объяснил тебе ситуацию, — коротко сказал он. — Мне нужно возвращаться в клуб.

Я прислонилась к двери, не в силах понять, что происходит. Неужели Дмитрий способен на такое? Как он может говорить, что любит ее? Амелию! В глазах защипало, и по моим щекам вновь потекли слезы. Они душили меня, ослабевшим легким стало не хватать воздуха, и я начала судорожно глотать воздух.

— Хватит тебе, — бросил на ходу Дмитрий, пытаясь пройти мимо меня. Сквозь слезы я посмотрела на мужа. Раньше его лицо никогда не было таким жестким. Только сейчас я поняла, что никакие слезы на свете не смогут ничего изменить.

Белая гардения

Одна болезнь сменилась другой. На следующее утро Мэй Линь попыталась накормить меня завтраком, но я не осилила даже полпорции яичницы. Разбитое сердце — беда пострашнее лихорадки. Каждая клеточка моего тела изнывала от боли. Я с трудом дышала. Дмитрий предал меня и бросил. У меня никого не осталось. Ни отца, ни матери, ни защитника, ни мужа.

Я позвонила Любе. Не прошло и часа, как она была у меня. Волосы, как всегда, идеально уложены, но на этот раз сзади торчали пряди. Один лацкан на воротнике ее платья завернулся вовнутрь. Я почувствовала странное облегчение, увидев отражение собственного состояния в ее внешнем облике.

Едва переступив порог, она бросилась в ванную и вернулась с влажным полотенцем, которым принялась вытирать мне лицо.

— Самое обидное то, что вы предупреждали меня, — прохрипела я.

— Когда ты отдохнешь и поешь, к тебе придет осознание того, что все не так плохо, как кажется сейчас.

Я закрыла глаза и сжала кулаки. Куда уж лучше! Разве сама Люба не говорила, что Амелия довела одну женщину до самоубийства и что она имеет темное влияние на Дмитрия?

— Ты не поверишь, — продолжала Люба, — но теперь, когда это произошло, я начинаю понимать, что в этой ситуации есть выгода и для тебя. Раньше я этого не видела.

— Я сделала все то, от чего хотел уберечь меня Сергей, — сказала я, склонив голову на подушку. — Я отдала им клуб.

Люба села на край кровати рядом со мной.

— Я знаю. Клуб клубом, но сейчас идет война, и кто знает, что может случиться с заведением. Важнее то, что тебе по-прежнему принадлежит дом и все, что в нем находится.

— Мне нет дела до дома и денег! — воскликнула я, ударив себя кулаком по больной груди. — Когда вы меня предупреждали, я думала, что Амелии нужны мои деньги, а не мой муж. — Я подождала, пока стихнет боль. — Дмитрий больше не любит меня. Я осталась одна.

— О, я думаю, что Дмитрий образумится. — В голосе Любы звучала уверенность. — Он не захочет жениться на беспутной американке. Просто он о себе слишком высокого мнения. Тщеславия в нем намного больше, чем было у Сергея. Рано или поздно молодой человек опомнится. К тому же Амелия почтой на десять лет старше его.

— Какая мне от этого польза?

— Пойми, он может на ней жениться, только если разведется с тобой. А я не думаю, что Дмитрий на это пойдет. Даже если бы он захотел это сделать, ты можешь поступить по-своему — не давать ему согласия.

— Он любит ее, — возразила я. — Я ему не нужна. Он сам мне об этом сказал.

— Аня! Неужели ты думаешь, что он действительно нужен Лмелии? Он мальчишка, и она заставит его вернуться к тебе. К тому же у него сейчас и так голова забита совершенно другими проблемами.

— Я не хочу его видеть… После того, что он был с ней…

Люба обняла меня.

— Поплачь, но не слишком. Трудно быть замужней женщиной, не понимая, из какого теста слеплены мужчины. Они порой увлекаются женщинами, которые слова доброго не стоят, по в один прекрасный день все проходит и они возвращаются домой, как будто ничего не произошло. Сколько крови Алексей попил у меня, когда мы были молоды!

Подобная практичность вызвала во мне только досаду и раздражение, но я понимала, что Люба старалась хоть как-то успокоить меня; к тому же она была единственным другом, который у меня остался.

— Я закажу нам обед в женском клубе, — мягко произнесла ома, поглаживая меня по спине. — Еда и бокал вина помогут тебе. Если ты не потеряешь самообладания, Аня, все будет хорошо.

Мне меньше всего хотелось выходить в свет, но Люба настояла, чтобы я приняла ванну и оделась. Я понимала, зачем она это делает. Если я перестану выходить из дому, на мне можно будет поставить крест. В Шанхае все, что переставало двигаться и замирало на месте, было обречено на смерть. Немощные попрошайки, падающие в обморок от истощения на улицах, в Шанхае не выживали, как и брошенные дети или слабосильные рикши. Шанхай — город для сильных. Секрет выживания заключался в постоянном движении.

Белая гардения

Несколько недель после крушения моего брака прошли как в тумане. Я запретила себе думать о Дмитрии. Если бы я начала размышлять над тем, что произошло, у меня бы опустились руки и я бы остановилась. Остановившись, я бы начала умирать, как солдат на марше, который без движения замерзнет. Я пыталась поверить в то, что, как говорила Люба, увлечение Дмитрия Амелией было временным и несерьезным и что они на самом деле не любили друг друга. Иллюзии развеялись в один прекрасный день, когда я увидела их вместе.

На набережной Банд я пыталась найти рикшу, который отвез бы меня домой после обеда с Любой. В голове слегка гудело от шампанского, которым я запивала свое одиночество. Было холодно, и на мне была длинная шуба с капюшоном, лицо я замотала шарфом. Сердце замерло в груди, когда я увидела знакомый лимузин, затормозивший у бордюра всего в метре от меня. Из него вышел Дмитрий. Он был невероятно близко ко мне, но не знал этого. Если бы я захотела, то смогла бы провести пальцем по его щеке. Звуки дорожного движения затихли! и весь мир вокруг словно перестал существовать, мы остались наедине. Но тут он наклонился к машине. Я вздрогнула, узнав голые, не защищенные перчатками пальцы с острыми ногтями; которые впились в его руку. Из машины вышла Амелия, на ней был красный плащ с собольим воротником. Она казалась прекрасным демоном. Внутри меня все оборвалось, когда я посмотрела на лицо Дмитрия и увидела, с каким восхищением он на нее смотрит. Он обнял любовницу за талию точно так же, как Алексей обнимал Любу в канун Рождества. В следующее мгновение Дмитрий и Амелия растворились в городской толпе, а я осталась стоять на месте, не в силах привести в порядок свои разлетевшиеся мысли. Лишь одно я теперь знала точно: тот Дмитрий, которого я знала, умер, а я стала вдовой в шестнадцать лет.

Со временем я завела привычку спать допоздна. Примерно в час дня я нанимала рикшу и отправлялась в женский клуб, где пыталась заставить себя хоть что-то съесть. Обед превращался в ранний ужин. Днем в большом зале играли джаз или что-нибудь из Моцарта, и я слушала музыку, пока солнце не начинало клониться к закату и официанты не принимались готовить столики к вечернему наплыву посетительниц. Я бы могла оставаться там и на ужин, если бы не была такой стеснительной. Я оказалась моложе всех женщин в клубе минимум на пять лет. Мне даже пришлось приписать себе пару лет на членской карточке, чтобы меня пускали туда без сопровождения Любы.

Однажды я сидела за своим обычным столиком и просматривала «Норс Чайна дейли ньюс». В газете не было ни слова о гражданской войне, упоминалось только, что националисты пытаются договориться с Мао Цзэдуном о перемирии. Неужели такие ярые враги могут пойти на перемирие? В это верилось с трудом. И те дни невозможно было сказать наверняка, что было правдой, и что выдумкой пропагандистов. Я оторвалась от газеты и посмотрела в окно, откуда открывался вид на пустынный сад камней. В отражении на стекле я увидела, что за мной наблюдают. Я обернулась и встретилась взглядом с высокой женщиной. Она была в платье в цветочек, а на шее — шарф той же расцветки.

— Меня зовут Анук, — представилась незнакомка. — Вы здесь каждый день. Вы говорите по-английски?

Сама она говорила на английском с сильным нидерландским акцентом. Она посмотрела на свободный стул за моим столиком.

— Да, немного, — ответила я, взмахом руки приглашая ее сесть.

В каштановых волосах Анук прядями пробивалось золото, ее кожа, казалось, от природы имела бронзовый оттенок. Единственное, что портило красоту, был ее рот. Когда она улыбалась, у нее исчезала верхняя губа, из-за чего лицо молодой женщины делалось строгим, даже суровым. Природа жестока. Создав прекрасное лицо, она портит его одной деталью.

— Нет, вы хорошо говорите, — сказала она. — Я слышала, как вы разговаривали. Русский акцент с примесью американского. Мой муж… Он был американцем.

Обратив внимание на то, что она употребила слово «был», я более пристально посмотрела на нее. Ей не могло быть больше двадцати трех. Когда я промолчала, она добавила:

— Мой муж… умер.

— Сочувствую, — произнесла я в ответ. — Война?

— Иногда мне кажется, что да. А ваш муж? — спросила она, бросив взгляд на мое обручальное кольцо.

Я смутилась. В клубе я бывала чаще, чем полагалось замужней даме. Я посмотрела на кольцо из переплетенных золотых полосок и выругала себя за то, что не сняла его. Тут я увидела, как у нее дрогнули губы, и вдруг поняла. Мы обе улыбались, хотя понимали, что за нашими улыбками кроется общее горе.

— Мой муж… он… тоже умер.

— Понятно, — коротко сказала она.

Знакомство с Анук внесло приятное разнообразие в мою жизнь. После того как она познакомила меня с другими молодыми «вдовами», я стала реже посещать клуб. Днем мы вместе ходили по магазинам, а вечера проводили за совместными ужинами в «Палас отеле» или «Империале». Некоторые женщины тратили деньги своих неверных мужей так, как считали нужным. Анук называла это «искусством женской мести». У меня были свои деньги, и мести я не жаждала, но так же, как и остальным женщинам, мне хотелось забыть горечь и боль унижения, которые пришлось пережить из-за предательства любимого человека.

Анук уговорила меня пойти на культурно-языковые вечера, которые проводились в американском консульстве. Раз в неделю генеральный консул приглашал на прием иностранцев, желающих пообщаться с работниками консульства. Эти вечера обычно проходили в гостиной его дома, кстати со вкусом обставленной. Первый час мы разговаривали по-английски, обсуждали различные течения в искусстве и литературе. Политики не касались никогда. Потом мы разбивались на пары: гостья и кто-то из работников консульства, желающий изучать наш родной язык. Некоторые из приглашенных относились к этим урокам очень серьезно, но для большинства это был лишь способ познакомиться с новыми людьми и возможность отведать замечательных ореховых пирогов, которые подавались на каждой встрече. Единственным американцем, который захотел изучать русский, был высокий нескладный парень по имени Дэн Ричардс. Он мне понравился сразу, как только я его увидела. У него были коротко подстриженные вьющиеся рыжие волосы, на лице и руках веснушки, а не очень яркие глаза окружала тонкая сеточка морщин, которые становились заметнее, когда он улыбался.

— Добрый день, миссис Любенски, — сказал он по-русски, пожимая мне руку. — Меня зовут Дэниел.

Произношение было ужасным, но он так старался, что и не смогла сдержать улыбку. Первый раз за очень долгое время я улыбалась искренне.

— Хотите стать шпионом? — пошутила я, переходя на английский.

От удивления у него расширились глаза.

— Нет. Меня интересует совершенно другое. Мой отец был дипломатом в Москве до революции. Он с восторгом рассказывал мне о русских, и я всегда испытывал желание узнать о них как можно больше. Поэтому, когда Анук сказала, что хочет привести свою милую русскую подругу, я решил бросить ту старую Горгону, которая пыталась обучить меня французской грамматике, и вместо этого заняться русским.

Культурно-языковые вечера превратились в отдушину в бесконечной череде тоскливых и мрачных дней накануне весны. Дэн Ричардс оказался веселым и милым, и я пожалела, что и он, и я состояли в браке, потому что легко могла бы в него влюбиться. Его шутки и изысканные манеры помогли мне на какое-то время забыть Дмитрия. Он с такой нежностью рассказывал о беременной жене, что у меня тоже возникло желание довериться кому-то. Слушая его, я думала о том, что, возможно, когда-нибудь снова полюблю. Постепенно я становилась такой же, какой была до того, как у меня забрали мать, и снова начала верить в доброту людей.

Как-то раз Дэн опоздал на урок. Я посматривала на остальные группы, которые оживленно общались, и пыталась скоротать время тем, что принялась запоминать имена и годы жизни президентов, чьи суровые лица смотрели с портретов, развешанных на стенах. Дэн вбежал в зал, запыхавшись. В волосах у него застряло несколько рисовых зернышек, туфли были в пыли. Он нервно тер руками колени и забывал новые слова уже через минуту после того, как я их произнесла.

— Что случилось? — не выдержав, спросила я.

— Это из-за Полли. Я только что отправил ее обратно в Штаты.

— Почему?

Дэн сглотнул, словно во рту у него пересохло.

— Политическая ситуация здесь становится слишком напряженной, — сказал он. — Когда в Китай вторглись японцы, они многих американских женщин и детей бросили в лагеря. Я не хочу рисковать. Если бы вы были моей женой, я бы и вас выслал отсюда, — добавил он.

Меня тронула его забота.

— Нам, русским, некуда идти, — вздохнула я. — Китай — наш дом.

Посмотрев по сторонам, он наклонился и тихо произнес:

— Аня, это секретная информация, но Чан Кайши собирается оставить город. Американское правительство сообщило, что больше не будет помогать националистическому правительству. Наше оружие оказывалось в руках коммунистов каждый раз, когда кто-нибудь из националистических генералов решал перейти на другую сторону. Британия советует своим подданным не паниковать и заниматься текущими делами, но мы и так уже засиделись в Китае. Настало время уходить.

Позже, за пирогами и закусками, Дэн сунул мне в руку записку и сжал мои пальцы.

— Отнеситесь к этому серьезно, Аня, — шепнул он. — Григорий Бологое, это казак, ведет переговоры с Международной организацией беженцев о том, чтобы эвакуировать русских из Шанхая. В скором времени на Филиппины отправляется корабль. Если останетесь, китайские коммунисты отправят вас в Советский Союз. Последние шанхайские русские, вернувшиеся туда, были расстреляны как шпионы.

Не обращая внимания на дождь, я опрометью бросилась домой с запиской Дэна в руке. Мне было больно и страшно. Уехать из Китая? Но куда? Покинуть Китай означало потерять надежду когда-либо снова встретиться с матерью. Как она узнает, где меня искать? Я подумала о миссис Ричардс, беременной и счастливой, которая спокойно возвращалась в Америку, где скоро к ней присоединится любящий, преданный муж. Как все-таки непредсказуема судьба! Почему именно на мою долю выпало истретить Дмитрия? Я сложила руки на плоском животе. Мужа у меня больше нет, но, может, ребенок принесет счастье? Я представила себе девочку, темноволосую и с янтарными глазами, как у моей матери.

В квартире было темно. Мэй Линь меня не встретила, и я решила, что она отправилась в магазин или легла вздремнуть у себя в комнате. Я закрыла входную дверь и начала снимать шубу. Но вдруг мой нос уловил пряный запах табака, по спине пробежал холодок. Я начала всматриваться в тень рядом с диваном, пока та не приобрела отчетливые контуры. Дмитрий. Красный кончик сигареты у него во рту горел, как уголек в темноте. Глядя на него, я не могла понять, кто стоит в тени, то ли Дмитрий, то ли его призрак. Я зажгла свет. Он молча смотрел на меня, не выпуская изо рта сигарету, словно не мог без нее дышать. Я прошла в кухню и поставила на плиту чайник. Когда вода закипела, заварила чай, но ему не предложила.

— Я сложила твои оставшиеся вещи в чемодан. Он в шкафу, в коридоре, — сказала я. — Это на тот случай, если ты их искал и не нашел. Когда будешь уходить, запри дверь.

Я закрыла за собой дверь спальни. Я слишком устала для разговоров, и мне совершенно не хотелось, чтобы общение с Дмитрием причинило мне новую боль. Я сбросила туфли и стянула через голову платье. В комнате было холодно. Зарывшись в одеяло, я стала вслушиваться в дождь. Сердце гулко стучало в груди, но кто был тому виной, Дмитрий или Дэн, я не понимала. Я посмотрела на маленькие золотые часы на столике у кровати, подарок от Михайловых на помолвку. Прошел час, и я решила, что Дмитрий уже ушел. Но только у меня начали закрываться глаза, дверь в спальню распахнулась и вошел Дмитрий. Я повернулась на бок, притворяясь, что сплю. Сердце замерло у меня в груди, когда я почувствовала, что он опустился на кровать. Кожа у него была холодная как лед. Он положил руку мне на бедро, и я словно окаменела.

— Уходи, — твердо произнесла я.

Его пальцы сжались крепче.

— После того как ты поступил со мной, ты не можешь просто так взять и вернуться.

Дмитрий не проронил ни слова. Было слышно лишь тяжелое дыхание. Я сжала ладонь так сильно, что ногти впились в кожу и выступила кровь.

— Я тебя больше не люблю, — сказала я.

Рука скользнула по моей спине. Его кожа уже не казалась мягкой, как замша. Это была наждачная бумага. Я попыталась оттолкнуть его, но он сжал мне щеки руками, заставляя посмотреть на себя. Даже в темноте я смогла увидеть, как он истощен. Амелия высосала его до дна и вернула мне пустым.

— Я тебя больше не люблю, — повторила я.

Горячие слезы упали мне на лицо. Они обожгли кожу, как огонь.

— Я дам тебе все, что ты захочешь, — глотая слезы, произнес он.

Я оттолкнула его и выбралась из постели.

— Я не хочу тебя! — закричала я. — Я больше тебя не хочу!

Белая гардения

На следующее утро мы с Дмитрием завтракали в бразильском кафе на авеню Жоффр. Он сидел, подставив вытянутые ноги под лучи слабого солнца, проникающие в зал через окно. Глаза его были закрыты, и казалось, что мыслями он где-то очень далеко. Я вилкой выбирала из омлета грибы, собираясь полакомиться ими в конце. «Грибы в лесу прячутся, как клады, и ждут внимательного грибника». Я вспомнила песню, которую пела мне мать. В кафе не было никого, кроме усатого официанта, который возился за стойкой, делая вид, что протирает ее. Пахло деревом, маслом и луком. Даже сейчас, когда я ощущаю подобную смесь запахов, мне вспоминается утро, когда ко мне вернулся Дмитрий.

Я хотела знать, вернулся ли он потому, что все-таки любил меня, или потому, что у них с Амелией не заладилось. Но напрямую спросить я не решалась. Вопросы жгли язык, как горький перец. Недосказанность разделяла нас подобно стене. Вслух про-ичпести имя этой коварной женщины означало вызвать к жизни ее дух, а на это у меня храбрости не хватало.

Спустя какое-то время Дмитрий сел нормально, расправив плечи.

— Тебе нужно вернуться в дом, — сказал он.

Сама мысль о том, что я снова увижу дом Сергея, причинила мне боль. Я не хотела жить там, где они были вместе. Я не хотела, чтобы каждый предмет мебели напоминал мне о предательстве. Мне была невыносима мысль о том, что я буду спать и своей старой кровати после того, как она была осквернена.

— Нет, я не хочу, — ответила я, отодвигая тарелку.

— В доме жить безопаснее, а это сейчас очень важно.

— Я не хочу переезжать в дом, я не хочу его даже видеть.

Дмитрий потер лицо.

— Если коммунисты ворвутся в город, твоя улица окажется у них первой на пути к концессии. Квартира никак не защищена, а дом по меньшей мере окружен стеной.

Он был прав, но мне все равно не хотелось переезжать.

— Что, по-твоему, они сделают, если придут к власти? — спросила я. — Вышлют всех нас, как и мою мать, в Советский Союз?

Дмитрий пожал плечами.

— Нет, не думаю. Кто же для них тогда будет зарабатывать деньги? Они свергнут правительство и приберут к рукам всю деловую жизнь Китая. Меня беспокоят ограбления и погромы, которые могут начаться.

Дмитрий решительно поднялся. Увидев, что я все еще сомневаюсь, он протянул руку.

— Аня, я хочу, чтобы ты была рядом со мной, — сказал он.

Сердце замерло у меня в груди, как только я увидела дом.

Землю в саду размыло дождями. Никто не подрезал розовые кусты. Страшные ползучие побеги карабкались по стенам, впиваясь в оконные рамы, оставляя коричневые шрамы на краске. Гардения потеряла все листья, превратилась в голую палку, торчащую из земли. Клумбы сплошь были забиты комьями грязи. Несмотря на приближающуюся осень, никто не позаботился о том, чтобы пересадить цветы. Из прачечной донесся голос Мэй Линь, она что-то напевала. Я поняла, что Дмитрий, должно быть, перевез ее в дом еще вчера.

Дверь открыла старая служанка. Увидев меня, она улыбнулась, и в ее запавших глазах блеснули искорки. На секунду лицо китаянки озарилось. За все те годы, что я знала ее, она ни разу не улыбалась мне. Странно, но сейчас, когда мы оказались на краю беды, Чжунь-ин вдруг решила полюбить меня. Дмитрий помог ей занести во двор мои чемоданы. Других слуг почему-то не было видно.

Стены гостиной пустовали, все картины куда-то пропали. Остались лишь дырочки от креплений, на которых они раньше висели.

— Я их спрятал. Для безопасности, — объяснил Дмитрий.

Старая служанка начала распаковывать чемоданы и заносить мою одежду наверх. Дождавшись, когда она скрылась из виду и не могла услышать моих слов, я повернулась к Дмитрию и сказала:

— Не лги мне. Никогда больше не лги мне.

Он вздрогнул, словно получил от меня пощечину.

— Ты их продал, чтобы потратить деньги на клуб. Я не дура; И не девчонка, хоть ты меня и считаешь такой. Я повзрослела, Дмитрий. Посмотри на меня. Я постарела.

Дмитрий зажал мне рот рукой и притянул к своей груди. Он выглядел совершенно измученным и тоже постарел. Я это чувствовала. Сердце у него еле слышно билось. Он сильнее стиснул мои руки и прикоснулся своей щекой к моему лицу.

— Она забрала их, когда ушла.

От его слов я вздрогнула, как от удара кнутом. Стало невыносимо больно. Значит, онаушла от него, а не он бросил ее ради меня. Я отстранилась и, отойдя к серванту, спросила:

— Она больше не вернется?

— Нет, — ответил Дмитрий, пристально глядя на меня.

Я глубоко вдохнула. Мне предстояло сделать выбор между двумя разными мирами. В одном из них я собирала чемоданы и возвращалась в квартиру, в другом оставалась с Дмитрием. Я сжала ладонями виски.

— Тогда забудем о ней, — жестко произнесла я. — Выбросим ее из нашей жизни.

Дмитрий бросился ко мне и уткнулся лицом в плечо.

— «Она», «ее», «была»… Такими словами мы теперь будем о ней говорить, — сказала я.

Белая гардения

Танки Национально-освободительной армии грохотали по городу день и ночь. Казни сторонников коммунистов прямо на улицах стали обычным делом. Однажды по пути на базар я прошла мимо четырех отрубленных голов, насаженных на дорожные знаки, и обратила на них внимание, только когда у меня за спиной закричали девочка и ее мать. В те дни на улицах пахло кровью.

Следуя правилам комендантского часа, мы открывали клуб только три раза в неделю, что, в общем-то, было нам на руку, поскольку в заведении не хватало работников. Все повара уехали либо на Тайвань, либо в Гонконг; из музыкантов в городе остались исключительно русские. Тем не менее, когда мы открывались, в клубе во всем блеске собирались его завсегдатаи.

— Я не позволю кучке недовольных крестьян портить мне жизнь, — в один из вечеров заявила мне мадам Дега, глубоко затягиваясь сигаретой, вставленной в длинный мундштук. — Дай им волю, так они уничтожат все вокруг.

Ее пуделя задавила машина, но она мужественно перенесла эту потерю и завела себе попугая, которого звали Фи-Фи.

Подобное настроение читалось в глазах и других постоянных посетителей, которые остались в Шанхае. Британские и американские коммерсанты, голландские владельцы торговых судов, нервные китайские предприниматели. Отчаянное желание вести привычный образ жизни заставляло этих людей собираться в клубе, что и держало нас на плаву.

Несмотря на хаос, царивший на улицах, мы пили дешевое вино, как когда-то марочные вина лучших сортов, и ели нарезанное кубиками копченое мясо с тем же видом, с каким раньше наслаждались икрой. Когда выключалось электричество, мы зажигали свечи. Каждую ночь мы с Дмитрием танцевали в зале, словно новобрачные. Война, смерть Сергея, Амелия — все это казалось страшным сном.

По вечерам, когда клуб не работал, мы с Дмитрием оставались дома. Мы читали друг другу книги или слушали пластинки. В центре огромного агонизирующего города мы стали жить жизнью обычной супружеской пары. Амелия превратилась в призрак лишь изредка залетавший в дом. Иногда я чувствовала ее запах на подушке или замечала блестящую черную волосинку на щетке. Но я не встречалась с Амелией и ничего не слышала о ней, пока через несколько недель после того, как я переехала в дом, не зазвонил телефон. Трубку сняла старая служанка. Теперь, когда в доме не было дворецкого, у старухи вошло в привычку разговаривать по-английски и подходить к телефону. Я сразу поняла, кто звонит, увидев, как Чжунь-ин вбежала в комнату и как она старательно избегала встречаться со мной глазами. Она что-то шепнула Дмитрию.

— Скажи ей, что меня нет дома, — бросил он.

Служанка пошла обратно в прихожую и уже взяла трубку, чтобы передать послание, когда Дмитрий, достаточно громко, чтобы его услышала и Амелия, крикнул:

— Скажи, чтобы она больше сюда не звонила!

На следующий день я получила срочную записку от Любы с просьбой встретиться в клубе. Мы не виделись около месяца, и, когда заприметила ее в вестибюле, в пышной шляпе, но с мертвенно-бледным лицом, я не на шутку испугалась.

— Что с вами? — вскрикнула я.

— Мы уезжаем, — сообщила она. — Вечером отправляемся в Гонконг. Сегодня последний день, когда действительны выездные визы. Аня, ты должна ехать с нами.

— Я не могу, — сказала я.

— У тебя больше не будет шанса выбраться отсюда. У Алексея в Гонконге брат. Мы можем сделать вид, что ты наша дочь.

Никогда еще я не видела Любу такой взволнованной и испуганной, хотя именно ее я должна была благодарить за то, что смогла пережить кризис своей семейной жизни. Однако, взглянув на остальных женщин в зале, тех немногих, кто еще посетил клуб, я заметила, что на их лицах то же самое выражение мимического страха.

— Ко мне вернулся Дмитрий, — начала объяснять я. — Вряд ли он захочет бросить клуб, а я, разумеется, останусь с мужем. — Я прикусила губу и перевела взгляд на свои руки. Еще один близкий человек покидал меня. Если Люба уедет из Шанхая, мы, скорее всего, уже никогда не встретимся.

Люба раскрыла сумочку и достала носовой платок.

— Я же говорила, что он вернется, — пробормотала она, подпоен платок к глазам. — Я бы могла помочь вам обоим уехать, но ты права насчет Дмитрия, клуб он не оставит. Жаль, что они с моим мужем перестали быть друзьями. Алексей, наверное, смог бы его убедить в необходимости отъезда.

Появился метрдотель и объявил, что наш столик готов. Когда мы заняли места, Люба заказала бутылку лучшего шампанского и творожный пудинг на десерт. Принесли шампанское, И она залпом выпила первый бокал.

— Я сообщу тебе наш адрес в Гонконге, — с твердостью в голосе заявила она. — Если тебе понадобится наша помощь, любая, дай мне знать. Хотя мне было бы намного спокойнее, если бы я знала, что и вы собираетесь уехать из Шанхая.

— В клуб все еще ходят очень многие из старых посетителей, — сказала я. — Но если и они начнут уезжать из города, обещаю, я поговорю с Дмитрием.

Люба кивнула.

— У меня есть новости о том, что случилось с Амелией. — Она внимательно посмотрела на меня.

Я впилась пальцами в сиденье стула, не зная, хочу ли это слышать.

— Мне рассказали, что она начала охотиться за одним богатым техасцем. Но тот, судя по всему, оказался хитрее ее предыдущих жертв. Получив то, что ему было нужно, он бросил ее. На этот раз ее просто-напросто провели.

Я поведала Любе о том, как вчера вечером Дмитрий крикнул Амелии, чтобы она больше не звонила.

Кажется, шампанское немного успокоило нервы Любы. У нее на лице появилась улыбка.

— Так, значит, эта стерва решила еще раз попытать счастья, — усмехнулась Люба. — Не переживай, Аня. Он уже освободился от ее чар. Прости его и люби всем сердцем.

— Буду любить, — сказала я, чувствуя, как неприятно мне говорить об Амелии. Она была как вирус, который спит, пока о нем не вспоминаешь.

Люба осушила еще один бокал шампанского.

— Эта дамочка — дура, — заявила Люба. — Она всем рассказывает, что в Лос-Анджелесе у нее есть связи с богатыми людьми. Амелия хочет открыть свой собственный клуб «Москва — Лос-Анджелес». Просто смешно!

Когда мы вышли из клуба, шел дождь. Мы поцеловались на прощание. Выпитое шампанское помогло нам сдержать слезы. Я провожала Любу взглядом, пока она пробиралась через толпу и садилась в рикшу. «Что случилось со всеми нами? — подумала я. — Ведь это мы когда-то танцевали вальс в клубе „Москва — Шанхай“ и пытались петь, как Жозефина Бейкер».

Всю ночь тревожно завывали сирены и где-то вдалеке были слышны выстрелы. Утром в саду я увидела Дмитрия, который стоял по щиколотку в грязи.

— Они закрыли клуб, — сказал он.

Его лицо было пепельно-серым. В полных отчаяния глазах я увидела маленького Дмитрия, мальчика, который потерял мать. Как будто не желая соглашаться с очевидным, он покачал головой и прохрипел:

— Мы погибли.

— Но ведь это на время, пока все не утрясется, — попыталась я утешить мужа. — Я к этому была готова. У нас все есть, чтобы продержаться несколько месяцев.

— Ты разве не слышала? — зло крикнул он. — Коммунисты захватили власть! Они хотят, чтобы все иностранцы убрались отсюда. Все, в том числе и мы. Американское консульство и Международная организация беженцев зафрахтовали корабль.

— Тогда давай уедем, — твердо произнесла я. — Начнем все снова.

Дмитрий опустился на колени в грязь.

— Ты слышала, что я сказал, Аня? Беженцы! Мы не сможем ничего с собой взять.

— Тогда давай просто уедем, Дмитрий. Нам и так повезло, что кто-то согласился нам помочь.

Он поднес к лицу заляпанные грязью руки и прижал их к глазам.

— Мы станем бедными.

Слово «бедными» он произнес так, словно это был смертный приговор, ноя, как ни странно, почувствовала облегчение. Мы станем не бедными. Мы станем свободными. Я не хотела уезжать из Китая, потому что он меня связывал с матерью. Но тот Китай, который знали мы, прекратил существование. Он, как вода, в мгновение ока просочился у нас между пальцами. Никто был не в силах что-либо изменить. Даже мать согласилась Ом с тем, что нам с Дмитрием следует воспользоваться шансом все начать заново.

Старая служанка переменилась в лице, когда я сообщила ей, что она и Мэй Линь должны покинуть дом, потому что оставаться с нами теперь небезопасно. Я сложила в большие сумки нею еду, какую смогла найти в доме, и сунула старухе пачку денем; велев спрятать их под платьем. Мэй Линь вцепилась в меня руками и не хотела отходить ни на шаг. Дмитрию пришлось помочь мне усадить ее в рикшу.

— Вам нужно ехать вместе, — объяснила я девочке.

Когда рикша скрылся из виду, у меня на глаза навернулись слезы. Мне вдруг ужасно захотелось оставить Мэй Линь рядом с собой. Но я понимала, что девочку не выпустят из страны.

Мы занимались любовью с Дмитрием под рев пролетающих бомбардировщиков и эхо далеких взрывов.

— Простишь ли ты меня, Аня? Простишь ли когда-нибудь? — позже спросил меня Дмитрий. Я сказала, что уже простила.

Утром начался проливной дождь. Он барабанил по крыше подобно пулеметной очереди. Я выскользнула из объятий Дмитрия и подошла к окну. Вода, льющаяся с неба, собиралась на земле, превращаясь в мощные потоки, и смывала с улиц грязь, Я повернулась, посмотрела на обнаженное тело Дмитрия, который все еще спал, и подумала, как хорошо было бы, если дождь мог так же легко смыть прошлое. Дмитрий зашевелился и, приоткрыв веки, посмотрел на меня.

— Из-за дождя не переживай, — пробормотал он. — В консульство я пойду пешком. Собирай чемоданы, а я вечером вернусь и заберу тебя.

— Все будет хорошо, — говорила я, помогая ему застегнуть рубашку и надеть плащ. — Никто не хочет нашей смерти. Они просто добиваются, чтобы мы уехали из их страны.

Он погладил меня по щеке.

— Ты действительно считаешь, что мы сможем начать все сначала?

Мы вместе обошли весь дом, понимая, что уже вечером не будем отдыхать на этих мягких диванах и смотреть на сад из этих великолепных окон. Что станет с домом? Какое применение найдут ему коммунисты? Хорошо, что Сергею не суждено было увидеть, как погибнет любимое детище Марины. Я поцеловала Дмитрия и проводила взглядом до ворот. Укрываясь от дождя, он побежал по садовой дорожке, подняв воротник плаща и вжав голову в плечи. Мне захотелось пойти с ним, но времени оставалось мало, а мне еще нужно было приготовить все для отъезда.

Весь день я занималась тем, что извлекала из своих ювелирных украшений драгоценные камни и жемчуг и вшивала их в носки, швы нижнего белья и подол платьев. Сохранившиеся части нефритового ожерелья матери я спрятала в основание матрешки. Дорожной одежды у меня не было, поэтому в чемоданы я сложила свои самые дорогие платья, надеясь, что хотя бы смогу продать их. Собираясь, я испытывала смешанное чувство страха и возбуждения. Ни у Дмитрия, ни у меня не было уверенности в том, что коммунисты выпустят нас. Если они такие же люди, как Тан, то наверняка не выпустят. Подчиняясь неодолимой жажде мести, они просто казнят нас. Тем не менее, складывая вещи, я пела, потому что была счастлива и снова любила. Когда стемнело, я задернула все шторы и пошла в кухню, где зажгла свечи и попыталась приготовить праздничный ужин, используя те продукты, которые у нас остались. Прямо ни полу я расстелила белую скатерть и расставила свадебные тарелки и бокалы. Сегодня мы будем пользоваться ими в последний раз.

Когда настало утро следующего дня, а Дмитрий так и не вернулся, я попробовала позвонить в консульство, но линия не работала. Я подождала еще два часа, чувствуя, как от волнения у меня вспотели подмышки и стала мокрой спина. Дождь утих, я накинула плащ, натянула туфли и побежала в консульство. И коридорах и зале толпились люди. Мне вручили билетик и велели дожидаться своей очереди. Я напряженно всматривалась и толпу, пытаясь увидеть Дмитрия.

Вместо Дмитрия я заметила Дэна Ричардса, который выходил из своего кабинета. Когда я окликнула его, он сразу узнал меня и жестом показал, чтобы я подошла.

— С ума сойдешь с такой работой, Аня, — пожаловался Дэн, закрывая за нами дверь и помогая мне снять плащ. — Хотите чаю?

— Я ищу мужа, — сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Вчера он пришел сюда, чтобы взять пропуск на корабль, который перевозит беженцев, но так и не вернулся.

На добродушном лице Дэна появилось выражение озабоченности. Он усадил меня в кресло и похлопал по руке.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — мягко произнес он. — У нас тут полнейший хаос. Я сейчас узнаю, что произошло.

Он вышел из кабинета. Я осталась неподвижно сидеть в кресле, рассматривая китайские древности и книги, часть которых уже была уложена в коробки.

Дэн вернулся через час с непривычно мрачным выражением лица. Я вскочила с кресла, с ужасом ожидая услышать, что Дмитрий погиб. В руке Дэн держал какую-то бумагу. Он поднял ее и показал мне. Фотография Дмитрия. Глаза, которые я так любила.

— Аня, это ваш муж? Дмитрий Любенский?

Я кивнула, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от ужасного предчувствия.

— Боже правый, Аня! — воскликнул Дэн, бессильно опускаясь в кресло и проводя рукой по взъерошенным волосам. — Вчера вечером Дмитрий Любенский сочетался браком с Амелией Миллман. Сегодня утром они уплыли в Америку.

Белая гардения

Я стояла перед заколоченными дверьми и окнами клуба «Москва — Шанхай». Дождь прекратился. Невдалеке были слышны выстрелы. Глаза замечали каждую мелочь, каждую щербинку на портике, каменных ступенях, мраморных львах, охраняющих вход. Пыталась ли я навсегда запомнить их или просто смотрела на все это в последний раз, прежде чем забыть? Сергей, Дмитрий и я, танцующие под музыку кубинского оркестра, свадьба; похороны, последние дни… За моей спиной пробежала семья; мать на ходу пыталась успокоить плачущих детей, отец, сгорбившись, тащил повозку, груженную чемоданами и кофрами, которые у них наверняка конфискуют еще до того, как они доберутся до порта.

Дэн дал мне один час.

Потом я должна была вернуться в консульство. Он зарезервировал мне место на корабле ООН, который направлялся на Филиппины. У меня будет статус беженки, но я буду одна. Камни и жемчуг, вшитые в чулки, впивались в пальцы на ногах. Все остальные драгоценности попадут в руки толпы, которая захватит дом. Все, кроме обручального кольца. Я подняла руку, кольцо блеснуло в свете выглянувшего из-за туч солнца. Взойдя по ступенькам, я приблизилась к сидевшему у двери мраморному льву, который грозно скалил пасть, и положила кольцо ему на язык. Мое подношение Мао Цзэдуну.


6.   Реквием | Белая гардения | 8.   Остров