home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



13. Кафе Бетти

Когда я во второй раз попала в Сидней, он изменился. Небеса разверзлись, и проливной дождь изо всех сил барабанил по земле вокруг колоннады, где мы с Ириной ждали трамвая. Лужи воды уже подступили к ногам, забрызгали жидкой грязью наши новые чулки — прощальный подарок Роуз Брайтон. Глядя на каменные стены и массивные арки Центрального вокзала, я подумала о том, что поездка из лагеря в Сидней прошла намного быстрее, чем путешествие из Сиднея вглубь страны.

Засунув под мышку сумочку, я вспомнила о конверте, который лежал в ней. Я очень четко представляла себе адрес, написанный на нем от руки печатными буквами: «Миссис Элизабет Нельсон, Поттс-пойнт, Сидней». Мне ужасно хотелось достать конверт и снова хорошенько его рассмотреть, но я уже давно выучила на память не только сам адрес, но и указания, как туда добраться, которые полковник Брайтон записал для меня на отдельном листе бумаги. Влага, рассеянная в воздухе, могла размыть чернила, поэтому я не стала доставать конверт из сумочки.

Через несколько дней после концерта полковник Брайтон вызвал меня в свой кабинет. Сначала я смотрела на портрет короля, потом перевела взгляд на полковника, а потом на конверт который он пододвинул ко мне через весь стол. Он встал, подошел к карте на стене, потом вернулся обратно к столу.

— У нас с Роуз есть одна знакомая женщина в Сиднее, — сказал он. — Она — хозяйка кафе, и ей нужны помощники. Я поговорил с ней о вас с Ириной. Кухней у нее занимается один паренек, и она вполне им довольна.

Полковник снова опустился на стул и, постукивая пальцами по столешнице, серьезно посмотрел на меня.

— Я знаю, работа официанткой — это совсем не то, к чему вы привыкли, — сказал он. — Я пытался подыскать вам место секретарши, но, похоже, для «новых австралийцев» свободных мест не осталось. Бетти предоставит вам отпуск, если вы решите пойти на вечерние курсы, ну а если подыщете себе место получше, она вас спокойно отпустит. У нее в квартире есть свободная комната, к тому же на первых порах она готова предоставить ним недорогое питание.

— Я даже не знаю, как и благодарить вас, полковник Брайтон!. — вскрикнула я, чуть не вскочив со стула от радости.

Он махнул рукой.

— Не надо благодарить меня, Аня. Мне нелегко будет остаться без такой помощницы, как вы. Это Роуз каждый день не давала мне покоя просьбами что-то сделать для вас.

Я схватила конверт и глубоко вздохнула. Перспектива отъезда и волновала, и пугала одновременно. Да, мы ненавидели лагерь, но жизнь здесь была спокойной и безопасной. Что ожидает нас в незнакомом городе?

Полковник кашлянул в кулак и нахмурился.

— Трудитесь упорно, Аня. Овладейте какой-нибудь профессией. Не выходите замуж за первого, кто предложит руку и сердце. Ошибетесь в выборе спутника — можете испортить себе всю жизнь.

Я чуть не поперхнулась. Это предупреждение было слишком запоздалым. Я уже вышла замуж за первого, кто предложил руку и сердце. И это действительно испортило мне всю жизнь.

— О чем задумалась? — спросила Ирина, вытирая платком шею. — Почему лицо такое серьезное?

Стены Центрального вокзала снова приобрели четкие очертания, и я вспомнила, что нахожусь в Сиднее.

— Я думала, каких людей мы здесь повстречаем.

— Если миссис Нельсон хоть каплю похожа на Брайтонов, даю гарантию, что она такая же сумасшедшая.

— Это уж точно, — засмеялась я.

Раздался звонок, и мы повернулись в сторону приближающегося трамвая.

— Еще, наверное, она будет грустной, — добавила Ирина, поднимая чемодан.

Роуз рассказала нам, что у миссис Нельсон год назад умер муж, а оба ее сына погибли на войне.

От кондуктора ужасно несло потом, поэтому я побыстрее прошла мимо него в самый конец вагона, где было свободное место, Пол был скользким от грязи, которую нанесли пассажиры, и от воды, стекавшей с зонтиков. На стенке я заметила рекламный плакат иммиграционного департамента, который висел между рекламой томатного соуса «Ралей» и скобяной лавки «Нок энд Кирби». На плакате департамента был изображен мужчина в шляпе, который пожимал руку невысокому человеку в старомодном костюме. Над ними была надпись: «Добро пожаловать в ваш Новый Дом». Поверх этих слов кто-то нацарапал красным карандашом: «Хватит терпеть реффосов!» Ирина тоже это заметила. Она уже достаточно много раз слышала слово «реффо», чтобы понять его негативный оттенок, но не стала ничего говорить. Я посмотрела на остальных пассажиров. Мужчины и женщины казались одинаковыми в своих серых плащах, темных шляпах и перчатках, Пока я и Ирина сидели молча, мы были одними из них.

Подруга протерла запотевшее стекло рукой и сказала:

— Ничего не вижу.

Когда мы с Ириной доехали до Поттс-пойнт, дождь почти прекратился. С навесов над входами в магазины струйками стекала вода, над улицами поднимался пар. От пудры и губной помады, которой мы накрасились перед тем, как сойти с поезда на Центральном вокзале, не осталось и следа. У меня отекли пальцы на руках, а у Ирины кожа блестела, будто смазанная маслом, Неприятная влажность заставила меня вспомнить статью о Новом Орлеане, которую я прочитала. В ней говорилось, что человеческие эмоции ярче всего проявляются при жаркой и сырой погоде. В Шанхае так и было. Будет ли так же и в Сиднее?

Мы прошли по улице, которая спускалась к порту. Меня изумило разнообразие деревьев, которые росли из специальных отверстий в тротуаре: гигантские клены, палисандры и даже пальмы. Некоторые дома с фигурными железными решетками на балконах, черно-белой плиткой на верандах и аспарагусами в горшках, выставленных у дверей, казались очень симпатичными, но другим явно не хватало ухода. Когда-то и они были красимыми, но теперь ставни на окнах прогнили, кое-где даже были разбиты стекла. На пути нам попался дом с открытой входной днерью. Меня разобрало любопытство, и я заглянула в темный подъезд. Мой нос уловил смешанный запах опиума и мокрого Копра. Ирина дернула меня за руку и посмотрела наверх. Я проследила за ее взглядом вдоль водосточной трубы до открытого окна на третьем этаже. Из него выглядывал мужчина с бородой, заляпанной краской, и указывал на нас кистью.

— Добрый день, — поздоровалась с ним я.

Он округлил безумные глаза, по-военному отдал честь и выкрикнул:

— Vive la Revolution!

Мы с Ириной ускорили шаг, почти побежали. Но с чемоданами в руках быстро передвигаться по городу было не так-то просто.

В самом конце улицы, там, где она выходила к каменной лестнице, ведущей вниз к берегу, я увидела вывешенное в витрине первого этажа бальное платье. Оно было бледно-кремового цвета с опушкой из лисьего меха. Сама витрина, изнутри задрапированная розовым атласом с нашитыми серебряными звездами, притягивала взгляд. Таких роскошных вещей, как это платье, мне не доводилось-видеть со времен Шанхая. Я посмотрела на золотую табличку на стене у двери: «Джудит Джеймс, модельер».

— Это здесь! — окликнула меня с другой стороны улицы Ирина.

Дом, перед которым она стояла, нельзя было назвать ни красивым, ни запущенным. Как и у большинства домов на этой улице, его двор был огорожен кованой железной изгородью. Рамы окон и терраса имели небольшой скос влево, а дорожка, ведущая к двери, кое-где потрескалась. Однако стекла были вымыты до блеска, а в саду я не заметила ни одного сорняка. Рядом с почтовым ящиком цвела розовая герань, а к окнам третьего этажа тянулись ветви клена. Но мое внимание приковал куст гардении на небольшом газоне у террасы. Он напомнил мне, что я наконец-то оказалась в городе, который поможет мне отыскать мать. Достав из сумочки конверт, я снова посмотрела на адрес, написанный рукой Роуз. Я хорошо его помнила, но все-таки трудно было поверить в такое чудесное совпадение. Гардении, цветущая поздним летом, должна стать для меня хорошим знаком. На втором этаже террасы открылась дверь, и вышла женщина. В углу рта у нее была зажата сигарета, вставленная в мундштук, одна рука упиралась в бок. Выражение ее внимательных глаз совершенно не изменилось, когда мы с Ириной поздоровались и поставили чемоданы на землю у ворот.

— Я слышала, ты певица? — произнесла она, указав подбородком на Ирину и сложив руки на кружевном вырезе блузки. Брюки-капри, туфли на высоком каблуке и седые волосы делали ее похожей на Розалину, только она была повыше, построже и казалась не такой благовоспитанной.

— Да, я выступала в кабаре, — сказала Ирина.

— А что умеешь ты? — поинтересовалась женщина, уставившись на меня испытующим взглядом. — Или тебе хватает смазливого личика?

Такая грубость меня ошеломила, я порывалась что-то сказать, но не находила слов. Неужели это и есть миссис Нельсон?

— Это Аня, она умная, — ответила за меня Ирина.

— Что ж, тогда заходите, — усмехнувшись, пригласила нас женщина. — Мы тут все гении. Кстати, меня зовут Бетти. — Она поднесла руку к пышной прическе и стрельнула глазами в сторону. Позже я узнала, что этот жест заменял Бетти Нельсон улыбку.

Бетти открыла дверь и провела нас через коридор вверх по лестнице. В гостиной кто-то играл на фортепиано «Любовь под сенью ночи». Похоже, в этом доме каждый этаж представлял собой отдельное помещение. Бетти занимала второй этаж, который был чем-то похож на железнодорожный вагон с окнами в начале и в глубине коридора. В самом конце коридора были две одинаковые двери.

— Это ваша спальня, — пояснила Бетти, открыв одну из дверей.

Она завела нас в светлую комнату, стены которой были приятного персикового цвета, а пол покрыт линолеумом. Две кровати с обивкой из синели стояли у противоположных стен, между ними — туалетный столик и торшер. Мы поставили чемоданы на пол рядом с большим шкафом. Мое внимание привлекли полотенца и маргаритки, оставленные у нас на подушках.

— Девочки, вы хотите есть? — осведомилась Бетти. Это прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос, и мы следом за ней поспешили в кухню. Над плитой висела целая батарея старых кастрюль, под ножки мебели были засунуты сложенные куски картона, потому что прямо посередине кухни пол немного просел. Кафель на стене над раковиной был явно старый, но чистый. Кухонные полотенца были отделаны кружевом, пахло бисквитным печеньем, отбеливателем и бытовым газом.

— Там гостиная. — Бетти кивнула в сторону двойной стеклянной двери, которая вела в комнату с полированным полом, укрытым темно-красным ковром. — Можете посмотреть, если хотите.

Эта комната была самой просторной в доме. Ее потолок был украшен лепниной в виде завитушек. Из мебели здесь были два высоких книжных шкафа и гарнитур из кушетки и двух кресел. На большом радио в углу стоял горшок с адиантумом. Две стеклянные двери вели на веранду.

— Можно выйти? — спросила я.

— Да! — крикнула Бетти из кухни. — Я чайник ставлю.

С веранды, зажатой между двумя соседними домами, был виден клочок порта и газоны Ботанического сада.

Мы с Ириной на секунду уселись в плетеные кресла, вокруг которых стояли горшки с паучником и австралийским папоротником.

— Ты обратила внимание на фотографии? — по-русски, но шепотом спросила Ирина.

Я обернулась и еще раз окинула взглядом гостиную. На одной из книжных полок я увидела свадебную фотографию. В блондинке в роскошном платье с облегающим верхом и прямым низом я узнала Бетти. Она улыбалась рядом со своим мужем, ныне покойным. Здесь стояла другая фотография, на ней был запечатлен мужчина в двубортном пиджаке и шляпе. Муж, но несколько лет спустя.

— И что? — спросила я у Ирины.

— Нет ни одной фотографии сыновей!

Пока Ирина помогала Бетти с чаем, я нашла туалет, крохотную комнатку размером с чулан, рядом с кухней. Там было так же идеально чисто, как и в других комнатах. Резиновый коврик в розочку сочетался по цвету с занавеской для душа и шторкой вокруг раковины. Ванна была старой, с пятном вокруг сливного отверстия, но водонагреватель казался совсем новым. Я случайно посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Я похудела и немного загорела. Наклонившись к зеркалу, я натянула пальцами кожу на щеке, где тропический червь выел плоть. Кожа была гладкой и мягкой. На месте страшной отметины теперь оставалось только небольшое темное пятнышко, И когда рана успела зажить так хорошо?

Я вернулась в кухню, где Бетти зажигала сигарету от огня ни плите. Ирина сидела за небольшим столом с ярко-желтой скатертью. Перед ней на тарелке красовался высокий ванильный кекс, напротив стоял еще один столовый прибор с таким же кексом на тарелке.

— Это хлеб-соль для тех, кто приехал в Сидней, — сказали Ирина, улыбаясь.

Я заняла место по другую сторону стола и стала наблюдать, как Бетти наливает кипяток в чайник для заварки и накрывает его специальным стеганым чехлом. Снизу снова послышались звуки фортепиано.

— «Когда мне было грустно в воскресенье…» — подпела Бетти. — Это Джонни. — Она кивнула в сторону двери. — Он живет с Дорис, своей матерью. Джонни играет в нескольких клубах на Кингс-кросс. Если хотите, мы как-нибудь походим по клубам, но каким-нибудь более респектабельным.

— А сколько всего людей живет в этом доме? — поинтересовалась я.

— Двое внизу и один наверху. Когда вы обживетесь, я вас со всеми познакомлю.

— А сколько людей работает в кафе? — снова спросила я.

— Сейчас всего один повар, русский, — сказала Бетти, поставив на стол чайник для заварки и присев рядом с нами. — Виталий. Очень хороший парень. Старается изо всех сил. Вам он понравится. Только смотрите, не повторите историю моих последних официантки и помощницы по кухне, которые влюбились в него, а потом сбежали.

— И что случилось? — спросила Ирина, снимая с кекса бумажную формочку.

— Мне пришлось все делать самой целый месяц. Так что если одна из вас, девочки, хотя бы подумает влюбиться в Виталия, я вам отрежу мизинцы!

Мы с Ириной замерли, не успев поднести кексы ко рту. Бетти посмотрела на нас, поправила рукой прическу и стрельнула глазами в сторону.

Белая гардения

Я вздрогнула и проснулась. Несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить, что я уже не в лагере. Было еще темно, луч света из окна на третьем этаже отражался от стены соседнего дома и шел через мою кровать. Я вдохнула аромат свежевыстиранного постельного белья. Когда-то я спала на кровати под балдахином, укрывшись кашемировым одеялом, в комнате с золотыми обоями. Но я уже так сжилась с парусиной и пылью, что даже обычная кровать с мягким матрасом и чистым накрахмаленным постельным бельем казалась мне роскошью. Я прислушалась. Но обычных звуков ночи, к которым я привыкла в лагере, шума ветра в ветвях деревьев, возни животных, криков ночных птиц — ничего этого не было. До меня доносилось лишь легкое посапывание Ирины да звуки радио, которое слушал страдающий бессонницей сосед сверху. Я попыталась сглотнуть слюну, но в горле пересохло. Осторожно встав с кровати, я на ощупь стала пробираться к двери.

В квартире стояла глубокая тишина, только часы тикали в коридоре. Я провела рукой вдоль дверного косяка, нащупала выключатель и зажгла свет в кухне. На сушилке на кухонном полотенце стояли три перевернутых стакана. Я взяла один из них и открыла кран. Внезапно раздался чей-то сонный стон. Я вгляделась в темноту гостиной и увидела, что на кушетке спит Бетти. Ее голова покоилась на высокой подушке, одеяло было натянуто до самого подбородка. Заметив домашние тапочки рядом с кушеткой и сеточку на волосах, я поняла, что она специально пришла сюда, чтобы спать здесь. Мне стало интересно, почему Бетти не спит в своей спальне, но потом я решила, что, наверное, в гостиной больше воздуха. Я вернулась в свою кровать и укрылась одеялом. Бетти сказала, что у нас будет полтора выходных дня в неделю. Сейчас было воскресенье. Мои нерабочие полдня будут в следующую пятницу утром. Я уже раздобыла адрес Красного Креста. Как только у меня появится время, я тут же помчусь на Джемисон-стрит.

На следующий день рано утром Бетти отправила нас с Ириной на задний двор нарвать плодов пассифлоры, которой был увит весь забор.

— Что ты думаешь о Бетти? — шепотом спросила меня Ирина, раскрыв мешок, чтобы я сбрасывала в него фиолетовые плоды.

— Сначала она показалась мне странной, — призналась я, — но чем больше мы с ней общаемся, тем больше она мне нравится. По-моему, Бетти очень милая.

— По-моему, тоже, — сказала Ирина.

Мы нарвали два мешка фруктов.

— Они мне нужны для мороженого «Тропическая лодка», — объяснила нам Бетти, когда мы принесли ей «улов».

Потом мы все вместе поехали на трамвае в город. Кафе Бетти располагалось рядом с кинотеатром и зданием универмага «Фармерз». Заведение напоминало что-то среднее между американской закусочной и французским ресторанчиком и было разделено на два уровня. На первом стояли круглые столы с плетеными креслами. На втором, куда вели четыре разные лестницы, было восемь розовых кабинок и стойка с высокими табуретами. Над каждой кабинкой на стене висели фотографии знаменитых американских киноактеров: Хамфри Богарт, Фред Астер, Джинджер, Роджерс, Кларк Гейбл, Рита Хейуорт, Грегори Пек и Осси Дейвис! Я засмотрелась на портрет Джоан Кроуфорд, когда мы проходили вдоль кабинок. Своими строгими глазами и плотно сжатыми губами она напомнила мне Амелию.

Бетти провела нас через вращающиеся двери с круглыми окош-ними по небольшому коридору, и мы оказались в кухне. Молодой человек с длинными худыми ногами и ямочкой на подбородка перемешивал муку с молоком.

— Это Виталий, — представила его Бетти.

Парень поднял на нас глаза и улыбнулся.

— Ага, вот вы! — воскликнул он. — Как раз вовремя, чтобы помочь мне сделать тесто для блинов.

Бетти забрала у нас мешки с фруктами и поставила их на пол, возвышающийся посередине кухни.

— Садитесь, поговорите, пока клиенты не начали приходить. Ним нужно познакомиться, — сказала она.

Кухня в кафе Бетти сияла такой же чистотой, как и кухня в ее доме, только пол здесь был ровным. Основное место занимали четыре шкафа, газовая плита с шестью круглыми горелками, большая духовка и две раковины. Бетти подошла к одному из шкафов, достала фартук и, надев его, завязала на талии. Я заметила, что И шкафу на крючке висят две одинаковые розовые униформы. Одна из них, догадалась я, станет моей рабочей одеждой: в кафе и буду официанткой. Ирина же будет помогать Виталию в кухне.

Виталий принес пару стульев из подсобки, и мы расселись вокруг стола.

— Хотите яичницу? — спросила Бетти. — Вы, девочки, сегодня утром тостами позавтракали, а я не хочу, чтобы мои работники весь день провели на ногах голодные.

— Я знаю, что вы приехали с Тубабао, — обратился к нам Виталий.

— Ах да, помню, — рассмеялась Ирина, — ты у меня после концерта автограф просил.

Я внимательно посмотрела на Виталия. Румяные щеки, рыжеватые волосы, глаза чуть навыкате. Нет, как я ни старалась, Не могла его вспомнить. Мы рассказали ему о лагере, а он о местечке под названием Бонегилла, куда его послали.

— Сколько тебе лет? — поинтересовалась Ирина.

— Двадцать пять. А тебе?

Бетти разбила над миской несколько яиц и посмотрела но нас через плечо.

— Не нужно разговаривать по-английски только потому, что я рядом, — усмехнувшись, произнесла она. — Между собой можете болтать по-русски. — Бетти провела рукой по волосам и покосилась в сторону. — Но только если не будете сплетничать, — добавила она, — и до того момента, пока не появится кто-нибудь из посетителей. Я не хочу, чтобы моих работников приняли за шпионов коммунистов.

Мы рассмеялись.

— Спасибо, — поблагодарила Ирина. — Так мне будет намного легче.

— А ты, Аня, — произнес Виталий, повернувшись ко мне. — Мне показалось, что я где-то видел тебя еще до Тубабао. Я хотел поговорить с тобой, но когда услышал, что ты из Шанхая, но решил, что все-таки мы, наверное, не встречались раньше.

— Я не из Шанхая, — ответила я. — Я из Харбина.

— Из Харбина! — воскликнул молодой человек, и у него за-блестели глаза. — Я тоже из Харбина. Какая у тебя фамилия?

— Козлова.

Виталий на секунду задумался, потирая руки, как будто хо-тел вызвать из лампы джинна.

— Козлова… Дочь полковника Виктора Григорьевича Козлова?

От упоминания имени отца у меня перехватило дыхание. Уже очень давно никто при мне не говорил о нем.

— Да, — волнуясь, подтвердила я.

— Тогда мы все же знакомы, — сказал Виталий. — Хотя, воз. можно, ты была еще слишком мала, чтобы меня запомнить. Мой отец дружил с твоим отцом. Они вместе уезжали из России, только в 1938 году мы переехали в Циндао. Но тебя я запомнил, ты была маленькой девочкой с рыжими волосами и голубыми глазами.

— Твой отец с тобой? — спросила Ирина.

— Нет, — ответил Виталий. — Он в Америке. Там же мать и восемь братьев. Тут живет моя сестра с мужем. Отец не доверяет зятю, поэтому послал меня присматривать за Софией. А ты, Аня, тут с родителями?

Его вопрос застал меня врасплох. Я потупилась.

— Отец погиб в автомобильной катастрофе еще до окончания войны, — сказала я. А мать депортировали из Харбина в Россию советские власти. Я не знаю, куда ее отправили.

Ирина протянула руку и сжала мою ладонь.

— Мы надеемся, что Красный Крест в Сиднее сможет помочь Ане найти мать, — пояснилаона Виталию.

Молодой человек потер ямку на подбородке и задумчиво произнес:

— Знаете, наша семья разыскивает моего дядю. Он жил в Харбине, а после воины тоже оказался в Советском Союзе. Но не насильно, у него с моим отцом очень разные взгляды на жизнь. Дядя верил в принципы коммунизма и никогда не служил в армии, как отец. Революционером он не был, но сочувствовал советам.

— У вас с ним сохранилась связь? — поинтересовалась Ирина. — Может, он подскажет, куда могли сослать мать Ани?

Виталий щелкнул пальцами.

— Я допускаю, что он знает. Вполне возможно, что из Харбина они уезжали в одномпоезде. Но отец с тех пор о нем слышал лишь два раза, и то через знакомых. Я припоминаю, что поезд останавливался в городе под названием Омск. Оттуда дядя поехал в Москву, но остальных пассажиров направили в трудовую колонию.

— Омск! — воскликнула я. Это название было мне знакомо. Мозг начал лихорадочно шарить по всем закоулкам памяти, пытаясь выяснить, где же я могла его слышать.

— Я могу попросить отца попробовать еще раз связаться с братом, сказал Виталий. — Дядя боится отца, боится того, что может услышать от него. Нам всегда приходилось обращаться к посторонним, чтобы обмениваться письмами, так что это займет какое-то время. К тому же вы знаете, что все письма сейчас вскрываются.

Я была слишком потрясена и не находила слов. Когда я жила в Шанхае, Россия казалась мне необъятно большой. И вдруг в кафе, на другой стороне Земли, я узнаю о возможном местонахождении матери больше, чем мне было известно до сих пор.

— Аня! — взволнованно заговорила Ирина. — Если ты скажешь в Красном Кресте, что твоя мать в Омске, им, скорее всего, удастся выйти на ее след!

— Эй, минутку! — напомнила о себе Бетти, расставляя перед нами три тарелки с яичницей и тостами. — Так нечестно. Я разрешила вам разговаривать по-русски, если это будет обычная болтовня. Что у вас тут за волнение?

Мы все трое заговорили разом, но она все равно ничего не поняла. Ирина и Виталий замолчали, предоставляя мне право объясниться с хозяйкой. Бетти посмотрела на часы у себя на запястье.

— Ну и чего ты сидишь? — спросила она меня. — Я месяц обходилась без тебя, обойдусь и еще одно утро. Офис Красного Креста открывается в девять. Если ты направишься туда прямо сейчас, можешь успеть первой.

Я пробиралась по Джордж-стрит сквозь толпу спешащих на работу секретарей и клерков, не замечая ничего вокруг. Мне нужно было в центр города. Сверившись с картой, которую Бетти набросала для меня на салфетке, я свернула на Джемисон-стрит и вышла прямо к зданию Красного Креста. До открытия оставалось еще десять минут. На стеклянной двери висело расписание работы различных отделов. Переливание крови, жилье для выздоравливающих больных, отделы медицинских учреждений и репатриации. Наконец мои глаза остановились на отделе розыска пропавших родственников. Я еще раз посмотрела на часы и стала мерить шагами мостовую перед входом в здание. «Господи, — подумала я, — неужели я здесь?» Мимо меня прошла женщина, она улыбалась. Наверное, она подумала, что я нахожусь здесь в такую рань, потому что мне не терпится сдать кровь для переливания.

На небольшой витрине рядом с дверью были разложены разнообразные мелкие товары, которые можно было приобрести в Красном Кресте. Я посмотрела на покрытые атласом плечики для пальто и вязаные полотенца и подумала, что после собеседования надо будет купить что-нибудь для Бетти, ведь она разрешила мне уйти с работы по своим делам до того, как я вообще приступила к своим обязанностям.

Когда служащий открыл дверь, я устремилась к пожарной лестнице, не желая дожидаться лифта. Я ворвалась в отдел розыска пропавших родственников, изумив регистраторшу, которая усаживалась за свой рабочий стол с чашкой чая в руках. Женщина приколола к лацкану значок добровольца и спросили, чем она может помочь. Я объяснила, что разыскиваю мать. Она положила передо мной регистрационные формы и ручку.

— Документы, относящиеся к розыску, довольно трудно обновлять, — добавила она, — поэтому постарайтесь изложить все, что вам известно на сегодняшний день, как можно подробнее.

Я села за стол у бачка с питьевой водой и просмотрела выданные мне бумаги. Фотографии матери у меня не было и номера поезда, на котором она уехала из Харбина, я, увы, не запомнила. Поразмыслив, я вписала в соответствующие графы все, что знала, включая девичью фамилию матери, год и место ее рождения, дату, когда я видела ее в последний раз, и словесный портрет. В какой-то момент я задумалась. В памяти возник образ матери, какой она запомнилась мне в отъезжающем поезде: сжатый кулак, поднесенный ко рту, безнадежные глаза. У меня задрожала рука. Я проглотила комок, подступивший к горлу, и заставила себя сосредоточиться. В самом конце последней формы была приписка, в которой говорилось, что из-за очень большого количества запросов и сложности сбора информации на получение ответа от Красного Креста может уйти от шести месяцев до нескольких лет. Но я не стала расстраиваться. В конце я приписала «Спасибо! Спасибо вам!» и отдала бумаги регистратору. Она положила их в папку и сказала, что теперь следует ждать, когда со мной свяжется инспектор по розыску.

В приемную вошла женщина с ребенком на руках и попросила у регистратора формы. Только теперь я осмотрелась вокруг и увидела, что помещение, в котором я находилась, представляло собой музей скорби. Все стены здесь были увешаны фотографиями с подписями: «Лейба. Последний раз видели в Польше в 1940», «Дорогой муж Семен пропал в 1941». Фотография маленьких брата и сестрички, взявшихся за руки, почти заставила меня заплакать. «Янек и Маня. Германия, 1937».

«Омск», — неслышно произнесла я, пробуя, как уже знакомое слово звучит на языке, словно это могло помочь мне сорвать замок с памяти. И тут я вспомнила, где слышала это название. В Омск, как политкаторжанин, был сослан Достоевский. Я попыталась вспомнить его роман «Записки из Мертвого дома», но не смогла. В памяти всплыло лишь ощущение темноты и страдания, которое навевал образ главного персонажа.

— Мисс Козлова? Меня зовут Дейзи Кент.

Я подняла глаза и увидела женщину в очках, голубом пиджаке и платье, которая стояла рядом со мной. Она провела меня через заваленный бумагами административный отдел, где несколько мужчин и женщин из добровольцев проверяли и разбирали заполненные формы, в кабинет с дверью из матового стекла. Дейзи попросила меня закрыть за нами дверь и предложила сесть. В окна лился жаркий солнечный свет, и она закрыла жалюзи. Вентилятор, который работал на одном из шкафов с документами, почти не разгонял духоту.

Дейзи поправила очки на носу и стала просматривать мои регистрационные формы. На стене, прямо за ее спиной, висел большой плакат: молоденькая медсестра с красным крестом на шапочке оказывает помощь раненому солдату.

— Вашу мать отправили в трудовую колонию в Советский Союз, это верно? — спросила Дейзи.

— Да, — подтвердила я и подалась вперед.

Ее ноздри дрогнули, и она сложила руки на столе перед собой.

— В таком случае боюсь, что Красный Крест не сможет вам помочь.

У меня внутри похолодело, и я от изумления открыла рот.

— Советское правительство не признает факта существования на своей территории трудовых колоний, — продолжила Дейзи. — Поэтому мы не имеем возможности выяснить их количество и установить конкретное месторасположение.

— Но я могу приблизительно назвать город. Это Омск. — Я заметила, что мой голос задрожал.

— К сожалению, если он не находится на территории боевых действий, мы ничего не можем для вас сделать.

— Но почему? — в бессилии пролепетала я. — В МОБ сказали, что вы поможете.

Дейзи вздохнула и сплела пальцы. Я смотрела на ее аккуратно Подстриженные ногти, не в силах поверить тому, что услышала.

— Красный Крест делает все, чтобы помочь людям, но мы имеем право на поиски только в тех странах, которые вовлечены в международные или национально-освободительные войны, — пояснила она. — Советский Союз к таким странам не относится. Считается, что там права человека не нарушаются.

— Вы же знаете, что это не так, — перебила я ее. — В Советском Союзе такие же трудовые лагеря, как и в Германии.

— Мисс Козлова, — сказала Дейзи, снимая очки, — мы действуем согласно Женевской конвенции и должны строго соблюдать содержащиеся в ней указания, иначе наша организация просто не существовала бы.

Ее голос был скорее равнодушным, чем сочувствующим. У меня сложилось такое впечатление, что ей уже не раз задавали подобные вопросы, и она решила, что лучше уж сразу развеять напрасные ожидания, чем вступать в бессмысленную дискуссию.

— Но у вас наверняка есть какие-то связи? — не сдавалась п. — Какие-нибудь другие организации, которые могут хотя бы предоставить вам информацию?

Женщина положила мои документы обратно в папку, как будто давая мне понять, что мое дело не подлежит рассмотрению, по я не сдвинулась с Места. Неужели она думала, что я просто встану и уйду?

— Хоть чем-то вы можете мне помочь? — спросила я.

— Я уже объяснила вам, что мы не в силах что-либо сделать для вас. — Дейзи взяла со стопки на столе другую папку и принялась листать ее, не обращая внимания на мое присутствие.

Я поняла, что мне здесь не помогут. Не получалось у меня достучаться до того светлого, что есть в душе каждого человека, не считая, конечно, людей, помешавшихся на мести, как Тан или Амелия. Я поднялась.

— Вас не было там, — с горечью произнесла я. — Вас не было на перроне, когда у меня забирали маму.

Дейзи бросила папку обратно на стопку и выдвинула подбородок.

— Я знаю, что это крайне печально, но…

Я не стала дожидаться окончания фразы и выскочила из кабинета. Сразу за дверью я натолкнулась на стол, заваленный бумагами и папками, и те упали, разлетевшись по полу. Регистраторша посмотрела на меня, когда я пробежала мимо нее, но не сказала ни слова. Лишь лица на фотографиях, развешанных на стенах в приемной, проводили меня сочувствующими взглядами.

В кафе я вернулась как раз перед началом полуденного наплыва. Перед глазами стояла пелена от едва сдерживаемых слез, мне было дурно. Я не понимала, как в таком состоянии я смогу выдержать первый рабочий день. Я переоделась в рабочее платье и завязала волосы хвостиком. Но как только я зашла в кухню, у меня подкосились ноги и мне пришлось сесть.

— Не отчаивайся, — сказала Бетти. Она налила в стакан воду и поставила его на стол передо мной. — Бог с ним, с Красным Крестом. Возможно, тебе стоит вступить в Русско-Австралийское общество. Вдруг через них удастся что-нибудь выяснить?

— А если австралийское правительство заинтересуется тобой как возможной шпионкой? — сказал Виталий, нарезая буханку хлеба. — Аня, я обещаю, что сегодня же вечером напишу отцу.

Ирина брала у него из-под рук кусочки хлеба и намазывала на них масло.

— Красный Крест завален подобными просьбами, к тому же там работают в основном добровольцы, — заметила она. — Отец, Виталия, мне кажется, смог бы больше тебе помочь.

— Верно, — согласился Виталий. — Его это дело заинтересует. Можешь мне поверить, он доведет его до конца. Если он не разыщет дядю, то выйдет на кого-то другого, кто сможет помочь.

Их поддержка придала мне сил. Нужно было приступать к работе. Я взяла меню и попыталась выучить его, а потом стала внимательно наблюдать за Бетти, запоминая, как нужно принимать заказы у посетителей. В глазах у меня все еще стояли слезы, но каждого клиента я провожала до столика с улыбкой на губах. Заведение Бетти, по ее словам, было знаменито не только своим кофе, который здесь заваривали на американский манер, но и особенным шоколадом, молочным коктейлем с добавлением настоящих зерен ванили и чаем со льдом, который подавали и высоких стаканах с полосатыми бумажными соломинками. Я обратила внимание, что некоторые дети заказывали «кола-спайдер». Мне стало интересно, что же это такое, и вечером Бетти дала мне его попробовать. Это оказался такой сладкий напиток, что у меня свело живот.

— А дети его обожают, — рассмеялась Бетти.

В обед больше всего заказывали салаты, бутерброды с холодными сосисками, пироги, но вечером мне пришлось развозить на тележке творожные пудинги «Нью-Йорк», бланманже в желе и блюдо под названием «рэрбитс». Когда один из посетителей первый раз заказал их, я удивилась.

— Кроликов? — переспросила я, потому что по-английски слово «рэббит» означает «кролик».

Мужчина почесал подбородок и попробовал еще раз:

— Рэрбитс.

— Сколько вам? — уточнила я, делая вид, что первый раз просто не расслышала его.

— Одну порцию, — сказал мужчина. Потом он бросил взгляд на Бетти и добавил: — Спросите у нее. Она знает.

Мне стало ужасно неудобно, я покраснела до корней волос.

— Мужчина за вторым столиком просит порцию кроликов, — шепнула я Бетти.

Стрельнув глазами в сторону, она взяла меню, показала мне название «рэрбитс» и велела идти в кухню и попросить Виталия показать, как это блюдо выглядит. Выяснилось, что это поджаренные ломтики хлеба, залитые расплавленным сыром и подающиеся вперемешку с пивом и молоком.

— Когда закроемся, я дам тебе попробовать, — произнес Виталий, едва сдерживая смех.

— Спасибо, не надо, — сказала я. — Я уже попробовала «кола-спайдер».

Белая гардения

В пятницу свое свободное от работы утро я провела в Центральной библиотеке. Сквозь стеклянный куполообразный потолок в читальный зал лился неземной свет. Я держала перед собой «Записки из Мертвого дома» Достоевского, думая о том, насколько трудно читать такое сложное произведение в переводе. Я взяла русско-английский словарь и упорно сверялась с ним до тех пор, пока не поняла, что все это бессмысленно, В этом трагическом романе о природе человечности не было никаких зацепок, которые помогли бы мне в поисках матери, Я не нашла в нем ничего, кроме того, что мне было известно из атласа: Омск находится в Сибири. В конце концов мне пришлось признать, что я, подобно утопающему, просто хватаюсь за соломинку.

На Поттс-пойнт я вернулась уставшая и удрученная. Солнце пекло, но с моря начинал дуть свежий бриз. Возле ворот я сорвала цветок герани и шла по дорожке к дому, рассматривал его. В дверях внезапно возник мужчина, который надевал шляпу. Мы чуть не столкнулись. От неожиданности он отступил назад, но потом на его лице появилась широкая улыбка.

— Привет, — сказал он. — Ты, должно быть, одна из девочек Бетти?

Ему было лет тридцать с небольшим; черные как смоль волосы и зеленые глаза делали его похожим на Грегори Пека, портрет которого висел в кафе. Я заметила, что взгляд мужчины скользнул от моего лица к лодыжкам и обратно.

— Да, я живу у Бетти, — сказала я. Я не собиралась говорить, как меня зовут, пока он сам не представится.

— Я Адам. Адам Брэдли, — произнес он, протягивая руку. — Я живу наверху.

— Аня Козлова, — представилась и я.

— Осторожнее с ним! Это очень опасный мужчина! — раздался женский голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела на противоположной стороне улицы симпатичную девушку со светлыми волосами, которая махала мне рукой. На ней была узкая прямая юбка и блузка, через руку перекинут ворох платьев. Она открыла дверь «фиата» и бросила их на заднее сиденье.

— А, Джудит! — крикнул ей в ответ Адам. — Видишь ли, и только что собирался попробовать начать жизнь заново с этой прекрасной молодой женщиной.

— Тебе уже никогда не начать жизнь заново, — засмеялась девушка. — И кто та расфуфыренная дамочка, которую ты хотел провести в дом вчера вечером? — Она посмотрела на меня. — Кстати, меня зовут Джудит.

— Аня. Я видела ваше платье на витрине. Оно изумительное.

— Спасибо, — отозвалась она, улыбаясь. — В конце недели я буду на показе, но в любое другое время заходи. Ты высокая, стройная и красивая. Могу тебя взять моделью.

Джудит уселась за руль и резко развернула машину. Взвизгнули тормоза, и автомобиль остановился перед нами.

— Подвезти тебя в редакцию, Адам? — спросила она, наклонившись к окошку с пассажирской стороны. — Или журналисты и правда не работают днем, а только вечером?

— Хм. — Адам сделал вид, что задумался, потом на прощание прикоснулся пальцами к краю шляпы и открыл дверь автомобиля. — Приятно было познакомиться, Аня. Если Джудит не подыщет тебе работу, может быть, я смогу помочь.

— Спасибо, но у меня уже есть работа, — ответила я.

Джудит несколько раз просигналила и вдавила в пол педаль газа. Я проводила взглядом рванувшую вверх по улице машину, которая по дороге едва разминулась с двумя собаками и мужчиной на велосипеде, и поднялась на свой этаж. У меня оставалось еще два свободных часа до того, как нужно будет идти в кафе, и я зашла в кухню, решив сделать себе бутерброд. Воздух в квартире застоялся, поэтому я открыла стеклянные двери, чтобы проветрить помещение. В холодильнике нашелся кусочек сыра, в буфете — половинка помидора, и я, нарезав их, положила на хлеб. После этого я налила себе стакан молока и вынесла обед на веранду. Беспокойные волны гуляли по гавани, несколько яхт снимались с якоря. Я никак не ожидала, что Сидней окажется таким красивым городом. Здесь царила праздничная атмосфера, как где-нибудь в Рио-де-Жанейро или Буэнос-Айресе. Однако я понимала, что первое впечатление может быть обманчивым. Виталий рассказывал, что он живет в районе, где лучше без особой надобности не выходить одному ночью на улицу. На двух его друзей напали после того, как они разговаривали на людях по-русски. С этой стороной жизни в Сиднее я еще не сталкивалась. Некоторые посетители иногда начинали нервничать, когда я не понимала, что они заказывают, но в целом люди вели себя вежливо.

В глубине квартиры неожиданно хлопнула дверь. Наверное, решила я, это или в спальне, или при выходе на лестницу Я пошла к двери, но оказалось, что и она, и окно над ней плотно закрыты. Посмотрев за угол, я убедилась, что дверь в мою спальню тоже закрыта. Звук снова повторился, и на этот раз я увидела, в чем дело: в соседней с нашей спальней комнате сквозняк то открывал, то захлопывал дверь. Я подошла, взялась за ручку, чтобы плотнее закрыть ее, но тут меня разобрало любопытство и я осторожно заглянула внутрь.

Эта комната была немного больше той, которую занимали мы с Ириной, но, как и у нас, здесь были две кровати, стоящие у противоположных стен. Красно-коричневые покрывала были украшены черными кисточками, под окном стоял комод. Воздух здесь явно застоялся, но пыли не было, и ковер на полу был чист. Над одной из кроватей висел рекламный плакат к крикетному матчу 1937 года. Над другой кроватью были приколоты несколько наградных лент по легкой атлетике. Подняв глаза, я заметила на шкафу рыболовное снаряжение, а за дверью теннисную ракетку. На маленьком комоде стояла фотография в рамке. На снимке двое молодых людей в форме обступили улыбающуюся Бетти с обеих сторон. Они стояли на фоне корабля. Рядом с фотографией лежал фотоальбом в кожаном переплете. Я перевернула обложку и увидела пожелтевшую фотографию двух светловолосых мальчиков в лодке. Они оба держали открытки, на которых была написана цифра «2». Близнецы. Рука невольно поднялась к губам, я опустилась на колени.

— Бетти, — всхлипнула я. — Бедная, бедная Бетти.

Грусть нахлынула на меня волной. В памяти возникло заплаканное лицо матери. Я поняла назначение этой комнаты. Здесь оживали воспоминания и оплакивалось прошлое. Здесь Бетти оставляла свою печаль, чтобы продолжать жить. Я поняла, что значит эта комната для хозяйки, потому что у меня самой было нечто подобное. Но не место, а матрешка помогала мне сохранить веру в то, что мать, которую я потеряла, оставалась частью моей жизни. Благодаря незатейливой игрушке я всегда помнила, что единственный родной человек, который у меня остался, живет не только в моих мечтах.

Я долго пробыла в комнате и все время плакала, плакала, пока не начали болеть ребра и не закончились слезы. Посидев там еще какое-то время, я вышла в коридор и плотно закрыла за собой дверь. Бетти я так и не рассказала, что побывала в комнате горестных воспоминаний, но с того дня стала чувствовать особую связь с ней.

Белая гардения

После работы мы с Ириной решили прогуляться по Кингс-кросс. В такое время люди обычно высыпали из баров и кафе и с напитками в руках, куря и смеясь, шли по Дарлингхерст-стрит. Проходя мимо одного из баров, мы услышали «Любовь под сенью ночи», которую исполняли на фортепиано. Я подумала, что это, возможно, играет Джонни, и стала всматриваться в открытую дверь, но сквозь толпу ничего не было видно.

— В Шанхае я пела в таких заведениях, — сказала Ирина.

— Ты могла бы заниматься этим и здесь, — ответила я.

Она покачала головой.

— Они хотят слушать песни на английском. Да и вообще, после недели работы в кухне я слишком устаю, чтобы заниматься чем-то еще.

— Не хочешь где-нибудь присесть? — предложила я, показывая в сторону кафе на другой стороне улицы с вывеской «Коне Плейс».

— Ты за неделю не напробовалась молочных коктейлей на работе?

Я хлопнула в ладоши.

— Ну конечно! И как я могла до такого додуматься?!

Мы отправились дальше, мимо магазинов, торгующих сувенирами из Индии, косметикой и поношенной одеждой, пока не дошли до перекрестка с Виктория-стрит, а там свернули и побрели к дому Бетти.

— Как ты думаешь, мы когда-нибудь сможем назвать это место своим домом? — спросила Ирина. — У меня такое чувство, будто я нахожусь снаружи и всматриваюсь внутрь.

Я посмотрела на изысканно одетую женщину, которая вышла из такси и быстрым шагом прошла мимо нас. Когда-то и я была такой, как она, подумала я.

— Не знаю, Ирина, может, мне проще, потому что я умею говорить по-английски.

Ирина посмотрела на свои ладони и потерла мозоль на одной из них.

— Я думаю, что ты просто хочешь казаться смелой, — возразила она. — Раньше у тебя были деньги, теперь же приходится экономить, чтобы раз в неделю сходить в кино.

Единственное, что меня сейчас волнует, подумала я, так это поиски матери.

Белая гардения

— Я сбегаю в банк, — сказала Бетти.

В тот день посетителей было мало. Она накинула прямо на униформу легкий плащик, бросила взгляд на свое отражение в кофейнике, подкрасила губы помадой.

— На этот раз проблем с посетителями не будет, Аня? — спросила она, пожимая мне руку. — Виталий в кухне. Если возникнут трудности, обращайся к нему.

— Конечно, — улыбнулась я.

Я смотрела на нее, пока она не вышла на улицу. Это был один из тех хмурых дней, не жарких и не холодных, когда, выйдя на улицу, хочется одеться потеплее, но если оденешься тепло, тут же становится слишком жарко.

Я протерла стойку и столики, хотя на них и так не было ни пылинки. Примерно через полчаса я услышала, как открылась входная дверь. В кафе вошли несколько девушек и направились в кабинку с портретом Джоан Кроуфорд. Одетые в деловые костюмы с прямыми юбками, туфли-лодочки, шляпки и перчатки, они, несмотря на свою молодость, хотели произвести впечатление зрелых женщин. Закурив по сигарете «Дю Морье», девушки стали выпускать в потолок струйки дыма.

Когда я подошла к ним, они окинули меня оценивающим взглядом. Одна (с широкими плечами и прыщавыми щеками) что-то шепнула остальным, и вся компания засмеялась. Я поняла, что встреча с ними добром не кончится.

— Здравствуйте, — сказала я, не обращая внимания на откровенную грубость и надеясь, что они сейчас просто закажут что-нибудь и оставят меня в покое. — Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

Одна из девушек, полная брюнетка с волосами, зачесанными назад слишком туго для ее лица, сказала:

— Сейчас подумаю… Пррринесите мне фоды и, пошалуй, кофи.

То, как она изобразила мой акцент, вызвало хохот у остальных. Прыщавая девушка хлопнула по столу и добавила:

— А мне кофе и тертого ревеня. Но только не террртого ррревеня, а тертого ревеня, это не одно и то же.

Я подняла руку к горлу. Сжав в другой руке блокнот, я подумала, что главное сейчас — сохранять достоинство, однако почувствовала, как к лицу прилила краска. Я понимала, что не стоит придавать этому большое значение, ведь это всего лишь недостаток воспитания. Но стоя перед ними в розовой униформе, трудно было подавить в себе ощущение, что ты человек второго сорта. Я была приезжей. Реффо. Той, кого австралийцы не хотели терпеть в своей стране.

— Говори по-английски или проваливай туда, откуда приехала, — проворчала одна из девушек, но так, чтобы я услышала.

Ненависть, с которой были сказаны эти слова, застала меня врасплох. Сердце бешено забилось в груди. Я оглянулась назад, но в кухне не было слышно ни Виталия, ни Ирины. Наверное, они пошли выносить мусор.

— Точно, вали отсюда, — поддакнула толстая брюнетка, — Нам такие не нужны.

— Если вам слишком сложно понять ее идеальный английский, можете сходить заказать себе кофе на Кинг-стрит.

Мы все одновременно повернули головы и увидели Бетти, которая стояла в дверях. Интересно, как долго она за нами наблюдала? Судя по тому, как плотно были сжаты ее губы, достаточно долго, чтобы понять, что происходит.

— Правда, там напитки стоят на один-два шиллинга дороже, — добавила она. — Так что на таблетки для похудения и мази от прыщей у вас останется на два шиллинга меньше.

Девушки пристыженно замолчали. Толстушка провела пальцами по перчаткам и улыбнулась.

— Мы просто пошутили, — сказала она и махнула рукой, словно отпуская Бетти с миром. Но уже через секунду Бетти оказалась рядом. Она вплотную приблизила свое лицо к ней и сузила глаза.

— Похоже, вы не поняли, юная леди, — зашипела она, грозно нависнув над девушкой. — Я не даю вам совет. Я — владелица этого заведения, и я говорю вам, чтобы вы выметались отсюда немедленно.

Лицо девушки вспыхнуло. Губки у нее задрожали, и было видно, что она готова заплакать. Сейчас она стала еще более некрасивой, и мне, несмотря ни на что, стало ее жалко. Она встала из-за стола и бросилась к выходу, по дороге сбив автомат по продаже салфеток. Ее подруги, явно ошеломленные, поднялись и молча помчались вслед за ней. Зрелых женщин они больше не изображали.

Бетти проводила их взглядом и повернулась ко мне.

— Никогда никому не позволяй так с собой разговаривать, Аня. Слышишь? — сказала она. — Никогда! Я знаю, через что тебе пришлось пройти, и уверена, что ты стоишь двадцати таких, как они!

В тот день вечером, когда Ирина заснула, я лежала в кровати и вспоминала о том, как Бетти встала на мою защиту. Она вела себя как львица, защищающая детеныша. Только мать в подобной ситуации повела бы себя так же. Из кухни донесся какой-то шум — наверное, Бетти тоже не спалось.

Оказалось, что она сидит на балконе и смотрит на небо. На кончике сигареты, которая горела в ее руке, как светлячок, было уже сантиметра два пепла. У меня под ногами скрипнули половицы. Плечи Бетти дрогнули, но она не повернулась, чтобы посмотреть, кто стоит у нее за спиной.

— Похоже, завтра будет дождь, — еле слышно произнесла она.

— Бетти! — Я села на стул рядом с ней. Ее размышления я уже прервала, поэтому было слишком поздно давать задний ход. Она посмотрела на меня, но ничего не сказала. В неярком свете, горевшем в кухне, ее лицо казалось бледным, а ненакрашенные глаза маленькими. В сеточке морщин на лбу и складках вокруг рта поблескивал не впитавшийся еще увлажняющий крем. Без косметики черты ее лица казались более мягкими и не такими выразительными.

— Спасибо за то, что вы сделали сегодня.

— Тише! — сказала она, стряхивая пепел с сигареты за балкон.

— Не знаю, как бы я себя вела, не появись вы вовремя.

Бетти бросила на меня быстрый взгляд.

— Рано или поздно ты бы сама послала их подальше, — заметила она, проводя рукой по сеточке на волосах. — Есть предел тому, что человек может вытерпеть, прежде чем начнет защищаться.

Я улыбнулась, хотя была с этим не совсем согласна. Когда те девушки обозвали меня грязной беженкой, я поверила им.

Я откинулась на спинку стула. Ветерок, дующий с океана, был свежим, но не холодным. Я глубоко вдохнула. Впервые встретившись с Бетти, я была напугана ее грубыми манерами, но теперь, когда она сидела рядом со мной в ночной рубашке, украшенной ленточкой вокруг шеи, тогдашние мои страхи показались смешными. Бетти напоминала мне Розалину. В ней тоже сочетались сила и хрупкость. Хотя, возможно, она казалась мне хрупкой только потому, что я видела ее тайную комнату.

Бетти запустила в воздух спиральку дыма.

— Слова могут ранить посильнее пистолета, — произнесла она. — Мне это хорошо известно. Я была шестым ребенком в семье. Всего нас было восемь, и все девочки. Отец не скрывал, какой ничтожной он меня считает, и каждый раз напоминал, что я не стою тех продуктов, которыми он меня кормит.

От удивления я вздрогнула. Что это за отец, который говорит своей дочери такие вещи!

— Бетти! — воскликнула я.

Она покачала головой.

— В тринадцать лет я поняла, что мне нужно или уйти от него, или позволить ему убить все, что было у меня внутри.

— Чтобы принять решение уйти из дому, нужно быть храбрым человеком, — сказала я.

Бетти затушила сигарету, и мы обе замолчали, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то невдалеке заводилась машина, в ночном клубе бренчала музыка.

Через какое-то время Бетти с грустью произнесла:

— Я создала собственную семью, потому что семья, данная мне от рождения, не была идеальной. Вначале мы с Томом жили бедно, но, господи, до чего же весело! Ну а потом, когда появились мальчики… В общем, мы были счастливы.

Ее голос дрогнул, и из пачки, лежащей на подлокотнике, она достала еще одну сигарету. Я подумала о той самой комнате.

Как долго вещи ее сыновей хранились там?

— Роуз говорила, что вы потеряли сыновей на войне, — сказала я и удивилась. На Тубабао я бы никогда не решилась задать кому-то вопрос, касающийся его прошлого. Тогда мне самой было так больно, что я не смогла бы принять в себя еще и чужую боль. Но сейчас мне вдруг захотелось, чтобы Бетти знала, что я понимаю ее тоску, ведь и во мне жило такое же чувство.

Бетти сжала руку, лежавшую на колене, в кулак.

— Чарли — в Сингапуре, а через месяц Джек. Это разорвало сердце Тома. После этого он уже никогда не смеялся. Потом и его не стало.

Та же тоска, которую я почувствовала в комнате сыновей, овладела мной и сейчас. Я протянула руку и коснулась плеча Бетти. Неожиданно она сжала ее. Ее ладонь была жесткой, но теплой. Глаза оставались сухими, однако губы дрожали.

— Ты молода, Аня, но понимаешь меня, — сказала она. — Те девочки, которые приходили сегодня в кафе, тоже молоды, но ничего не понимают. Я отдала жизни своих сыновей ради спасения этой страны.

Я встала со стула и опустилась на колени рядом с ней. Господи, как же я понимала ее! Наверное, как и я, она боялась ночью закрыть глаза, страшась снов, и даже среди друзей чувствовала себя одиноко. Вот только мне не дано было постичь горечь потери ребенка, тем более двух. Бетти была сильным человеком. Я чувствовала это, но вместе с тем осознавала, что, если на нее нажать слишком сильно, она разобьется вдребезги.

— Я горжусь, — твердым голосом произнесла Бетти, — что благодаря таким людям, как мои сыновья, эта страна все еще свободна, и молодежь, вроде вас, может приезжать сюда, чтобы давать жизнь новому поколению. Я сделаю все, чтобы помочь вам, и никому не позволю обижать вас.

Слезы потекли у меня по щекам.

— О Бетти!

— Ты, Виталий, Ирина, — сказала она, — теперь мои дети.


12.   Полевые цветы | Белая гардения | 14.   Общество