home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



20. Мать

Из динамиков гремела «Эй, ухнем» в исполнении хора Советской Армии. Ритм песни был монотонный, но мелодия захватывала. Пение сливалось с мерным гулом двигателей самолета. Вслушиваясь в мощные мужественные голоса певцов, я вспомнила людей, которые рыли могилу для моего отца в Харбине. По духу эта песня подходила намного больше им, а не Советской Армии. «Мама», — прошептала я облакам, проносящимся под крыльями самолета, словно залитый солнцем снежный ковер. Мама… В глазах стояли слезы. Я изо всех сил сжала кулаки. Небо было свидетелем самого важного события в моей жизни. Двадцать три года назад нас разлучили с матерью, и теперь, менее чем через день, мы должны были снова встретиться.

Я повернулась к Ивану, который одной рукой прижимал к себе Лили, а другой пытался удержать пластиковый стаканчик с чаем и не дать ему разлиться себе на колени. Для крупного мужчины в ограниченном соседними креслами пространстве это была непростая задача. Он почти не притронулся к еде, которая лежала перед ним на подносе: колбаса с чесноком, пироги и сушеная рыба. Если бы мы были в Австралии, я бы стала над ним подшучивать, спросив, что он за русский, если его желудок не переваривает такую типично славянскую пищу. Но шутки вроде этой годились для Австралии, в Советском Союзе так шутить было нельзя. Я принялась рассматривать лица остальных пассажиров: угрюмый мужчина в некрасивом костюме, несколько женщин с одинаковыми лицами. Что это за люди, мы не знали, но все равно были начеку.

— Давай я возьму Лили, — предложила я. Иван кивнул и передал мне дочь, подняв ее над подносом с едой и коленями. Он не отпускал малышку до тех пор, пока не убедился, что я крепко взяла ее. Лили одарила меня взглядом и надула губки, словно посылала мне воздушный поцелуй. Я потрепала ее по щеке. Я всегда так делала, когда мне нужно было как-то укрепить в себе веру в чудеса.

Я вспомнила корзинку с бельем, которая осталась дома на кровати в спальне. В ней лежали летние вещички Лили, разные слюнявчики, полотенца, наволочки. Это были единственные оставленные в беспорядке вещи в нашем доме, и я была рада, что мы не успели их разложить по полочкам. Благодаря этому у меня теплилось чувство, что наш дом по-прежнему был там, что в нем еще есть нечто такое, что нужно будет доделать, когда мы вернемся. Я сразу поняла, что в голове у Ивана были те же мысли, что и у меня. Когда мы обменялись взглядами, запирая на замок парадную дверь перед тем, как ехать в аэропорт, и он, и я подумали о возможном риске: а вдруг мы сюда уже никогда не вернемся?

Когда генерал сказал мне, что моя мать жива, эта новость наполнила мой мир такой радостью, которая сравнима лишь с восторгом, испытанным мною при рождении Лили. Однако прошло уже четыре месяца с тех пор, как мы в последний раз видели генерала, но от него не было ни слова. Он предупреждал, что такое может случиться, и сказал на прощание: «Не пытайтесь связаться со мной. Все, что вам нужно, это быть в Москве второго февраля».

Поговорить с матерью до отъезда не представлялось возможным: в ее доме не было телефона, к тому же наш разговор могли прослушивать. Мы не знали, чего нам ожидать от советского посольства, поэтому все то время, пока обрабатывались наши заявки, и восемь недель ожидания виз прошли для меня в мучениях. Несмотря на то что визы были выданы без всяких проблем и мы благополучно сели на самолет до Москвы в лондонском аэропорту Хитроу, я все еще не была уверена, выдержат ли мои нервы это напряжение.

Стюардесса вытерла руки о мятую униформу и налила мне еще одну чашку тепловатого чая. Почти все стюардессы были уже немолодыми женщинами, но эта даже не пыталась спрятать пряди седых волос, выбившиеся из-под скособоченной пилотки. Когда я поблагодарила ее, она и не подумала улыбнуться и просто повернулась ко мне спиной.

Им нельзя быть приветливыми с иностранцами, напомнила я себе, за беседу со мной ее могут посадить в тюрьму. Я приникла к иллюминатору и задумалась, вспомнив генерала. Я надеялась, что после трех дней, проведенных с нами, он начнет казаться мне нормальным человеком, а не загадкой. В конце концов, он ел, пил и спал, как обычный смертный. Он совершенно искренне отвечал на все мои вопросы о здоровье матери, о том, в каких условиях она живет, чем занимается. Я была поражена, когда узнала, что у них в доме нет горячей воды — даже зимой! — и что у матери больные ноги. Но я преисполнилась радости, когда генерал сказал, что у нее в Москве есть близкие подруги, с которыми она ходит в баню, чтобы снять боль. У меня ведь тоже были Ирина, Розалина и Бетти, которые разделили со мной самые тяжелые минуты моей жизни. Единственное, о чем я побоялась спросить, так это об их отношениях с матерью. А на вопрос «Когда мы увезем мать из России, поедете ли вы с нами?», который я задала в сиднейском аэропорту, он так и не ответил. Генерал поцеловал меня и Ивана, пожал нам руки и на прощание сказал: «Еще увидимся». Я проводила его взглядом до стеклянных дверей и поняла, что этот старик с военной выправкой и гордой походкой так и остался для меня загадкой.

Лили захныкала, нахмурила бровки, словно прочитала мои мысли. Я принялась убаюкивать ее. Самыми неприятными за последние месяцы были те секунды, когда я, укладывая дочурку в кроватку и целуя в мягкую щечку, думала о том, что мне придется увезти ее из спокойной и безопасной Австралии туда, где ей могла грозить опасность. Я бы в любое время, не колеблясь ни секунды, отдала бы свою жизнь за Лили, но у меня не было сил заставить себя ехать без нее.

— Я хочу взять Лили с собой, — как-то вечером сказала я Ивану, когда мы легли спать. В душе я молилась, чтобы муж рассердился на меня, закричал, что я сошла с ума. Я надеялась, что ом будет настаивать, чтобы наша дочь осталась с Ириной и Виталием. Но вместо этого Иван протянул руку, зажег ночник и внимательно посмотрел на меня. Не сводя с меня серьезного взгляда, он кивнул головой и сказал:

— Вас нельзя разлучать.

Раздалось шипение, и хор Советской Армии умолк на полуслове. В салоне зазвучал голос пилота:

— Товарищи, наш самолет совершает посадку в Москве. Пожалуйста, пристегните ремни и приведите кресла в вертикальное положение.

Я задержала дыхание и снова посмотрела в иллюминатор. Самолет нырнул в белоснежный океан облаков. Багряное небо исчезло, все вокруг сделалось серым. Самолет начало трясти, в иллюминатор швырнуло хлопья снега. За пеленой ничего не было видно. У меня появилось ощущение, что мой желудок поднялся вверх; наступили несколько секунд невесомости. Двигатели самолета как будто остановились, и стало казаться, что самолет падает. От перепада давления Лили, которая за все время после вылета из Лондона вела себя тихо, как мышка, начала плакать.

Женщина с кресла в соседнем ряду повернулась к ней и весело произнесла:

— Что случилось, малышка? Почему ты плачешь? Все хорошо.

Лили притихла и улыбнулась. Женщина меня заинтересовала. Ее французские духи пахли сильнее, чем болгарские сигареты, которые курили мужчины, а на лице — явно славянского типа — был безупречный макияж. Но она не могла быть обычной советской женщиной, поскольку им не разрешалось выезжать за границу. Кто же она? Дипломат? Агент КГБ? Любовница какого-нибудь партийного бонзы? Меня охватила злость, когда я вспомнила, что никому нельзя доверять, что в условиях «холодной войны» за любыми добрыми словами может стоять злой умысел.

В клубах облаков стали появляться прогалины, и я увидела заснеженные поля и березы. Ощущение стремительного падения сменилось другим, более сильным чувством. Казалось, меня тянуло к земле магнитом; пальцы на ногах прилипли к полу, словно мое тело влекла неведомая сила, настолько мощная, что ее даже невозможно представить. Я знала, что это за сила: Россия. Мне вспомнились слова, вычитанные когда-то давным-давно у Гоголя, когда я сидела в саду в Шанхае: «Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце?…Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами?»

Москва — город-крепость. Я поняла, насколько удачным было такое определение. Этот город — последняя преграда между мной и матерью. Я надеялась, что муж и дочь придадут мне силы и, помноженная на решимость, рожденную годами страданий, эта сила позволит мне преодолеть оставшееся препятствие.

Облака ушли вверх, как вздернутый занавес, и теперь были видны только равнины, укрытые снегом, и неприветливое небо. Под нами появился аэродром. Аэровокзала видно не было, только снегоочистительные машины, выстроенные рядами, да стоящие возле них люди в плотных куртках и меховых наушниках. Взлетно-посадочная полоса была черна как уголь. Вопреки расхожему мнению о неаккуратности пилотов «Аэрофлота» и несмотря на гололедицу, наш самолет приземлился с плавностью лебедя, садящегося на пруд.

Когда самолет наконец остановился, стюардесса сказала, чтобы пассажиры шли к выходу. Началась давка, и Иван забрал у меня Лили, чтобы поднять ее над головами людей, которые, толкаясь, устремились к открытой двери самолета. В салон залетел порыв морозного ветра. Подойдя к выходу и увидев здание аэровокзала с грязными окнами и колючей проволокой на стенах, я поняла, что солнце и тепло страны, ставшей для меня новой родиной, остались где-то очень далеко. Мороз стоял такой, что, казалось, сам воздух посинел от холода. В лицо как будто впились тысячи иголок, из носа потекло. Иван плотнее укутал Лили отворотом куртки и спрятал ее от пронизывающего до костей ветра. Я втянула голову в плечи и стала смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться на ступеньках трапа. Ботинки у меня были на меху, но все равно, как только я ступила на бетонированную дорогу и направилась к автобусу, ожидающему пассажиров, ноги сразу замерзли. У меня родилось еще одно чувство. Коснувшись русской земли, я поняла, что близится к концу путешествие, которое началось очень давно. Я вернулась на землю отца.

Внутри грязного, освещенного холодными флуоресцентными лампами шереметьевского аэровокзала меня охватил свинцовый ужас перед нашей с Иваном затеей. Я вспомнила разговор с генералом.

— У вас нет права на оплошность, — сказал он на прощание. — Каждого, кто вступит с вами в контакт, будут о вас расспрашивать. Горничную в гостинице, таксиста, продавщицу, с которой вы расплатитесь рублями за дешевые открытки. Само собой разумеется, в вашем номере будет установлена подслушивающая аппаратура.

Я простодушно попыталась возразить этим предостережениям:

— Но мы не шпионы какие-нибудь, мы просто семья, которая ищет родственников.

— По мнению КГБ, каждый, кто приехал с запада, либо шпион, либо, по меньшей мере, человек, способный оказать тлетворное влияние. А то, что вы собираетесь сделать, в их глазах будет выглядеть как предательство, — ответил генерал.

Я несколько месяцев тренировалась сохранять невозмутимое выражение лица и отвечать на вопросы быстро и лаконично. Но при одном взгляде на солдат с автоматами за спиной, которые дежурили у входа в аэровокзал, и на таможенного инспектора, удерживающего немецкую овчарку на коротком поводке, ноги у меня сделались ватными, а сердце стало стучать так громко, что мне показалось, что сейчас все смотрят на нас. Когда мы покидали Сидней, был как раз День Австралии [26], на таможне улыбчивый офицер с бронзовым загаром вручил нам по австралийскому флажку и поздравил с праздником.

Иван передал мне Лили, и мы заняли очередь за несколькими иностранцами, прилетевшими одним рейсом с нами. Муж достал из кармана куртки паспорта и раскрыл их на странице, где была указана наша новая фамилия — Никхем.

«Не отрицайте, что вы выходцы из русских семей, если вас об этом спросят, — поучал нас генерал, — но и не афишируйте это».

«Да уж, Никхем намного проще произнести, чем На-хи-мов-ски, — засмеялся работник австралийского загса, когда мы подавали заявку на смену фамилии. — Многие „новые австралийцы“ меняют фамилии — так намного проще. Лиллиана Никхем. Я уверен, что она станет актрисой».

Мы не стали ему объяснять, что переиначили фамилию на английский манер для того, чтобы в советском посольстве у нас не возникло проблем с визами.

«Аня, сталинские гонения на потомков российской знати закончились, а вы с Иваном граждане Австралии, — говорил генерал, — но, привлекая к себе внимание, вы можете подставить под удар мать. Даже при Брежневе, признав, что у тебя есть родственники за границей, можно угодить в психушку, где из тебя начнут выбивать западнические идеи».

— Нет! Нет! — принялся спорить с сидевшей в стеклянной будке таможенницей в роговых очках какой-то немец. Женщина показывала ему что-то на его письменном приглашении, но каждый раз, когда она просовывала лист под стеклом, тот отпихивал его обратно. После нескольких минут пререканий она устало махнула рукой и пропустила его. Подошла наша очередь.

Таможенница внимательно изучила каждую страницу наших документов. Фотографии в паспортах вызвали у нее недовольство, она нахмурилась и уставилась на Ивана, разглядывая шрам на его лице. Я покрепче прижала к себе Лили: ощущение ее тепла меня успокаивало. Я изо всех сил старалась не опускать глаза — генерал говорил, что это будет воспринято как признак того, что мы что-то скрываем, — и делала вид, будто рассматриваю советские флаги, занимавшие всю стену позади стеклянной будки. Про себя я молилась, чтобы генерал оказался прав, когда советовал нам не выдавать себя за граждан Советского Союза. Он говорил, что не смог бы достать нам советские паспорта даже с помощью Вишневского, а если бы и смог, то после вопросов, которые начали бы задавать нам, сразу бы выяснилось, что мы не коренные москвичи.

Таможенница подняла паспорт и принялась переводить взгляд с фотографии на Ивана и обратно, как будто пыталась заставить его нервничать. Мы не могли скрыть славянский разрез глаз и типичный для русских овал лица, но ведь некоторые иностранные корреспонденты в Советском Союзе были потомками русских иммигрантов. Что в нас было такого необычного? Тем не менее женщина нахмурилась еще больше и позвала коллегу, чистенького молодого человека, который перебирал какие-то бумаги за ее спиной. У меня перед глазами поплыли круги. Неужели мы не сможем преодолеть первую же преграду?

Молодой таможенник спросил Ивана, является ли Никхем настоящей фамилий и по какому адресу мы собираемся проживать в Москве. Вопрос был задан по-русски, и это была ловушка, но Иван оказался на высоте.

— Разумеется, — ответил он по-русски и назвал адрес гостиницы, в которой мы должны были остановиться. Я поняла, что генерал был прав. По сравнению со скрипучим голосом, которым по громкой связи давались указания пассажирам во время полета, Иван разговаривал на том благозвучном русском языке досоветских времен, которого не слышали в России вот уже пятьдесят лет. Он разговаривал так, как мог бы разговаривать англичанин, читающий Шекспира, или иностранец, который изучал русский язык по старым самоучителям.

Молодой таможенник недовольно придвинул к себе коробку с чернильной подушечкой, стоявшей на столе его коллеги, и после пулеметной очереди ударов штампом вернул моему мужу документы. Иван спокойно положил их в бумажник и поблагодарил офицера. Но когда я проходила мимо таможенни-цы, она задала мне еще один вопрос:

— Если вы едете из теплой страны зимой, зачем везете с собой такого маленького ребенка? Вы что, хотите, чтобы ваша дочь умерла от холода?

В окне такси была трещина, я закрыла ее рукой, чтобы холодный ветер, со свистом влетающий в салон, не дул на Лили. Последний раз мне довелось видеть машину в столь плачевном состоянии, когда Виталий купил свой первый «остин». Твердые сиденья, казалось, были сделаны из дерева, а приборная доска представляла собой мешанину из обмотанных изолентой проводов и дребезжащих винтов. Когда надо было повернуть, водитель открывал окно и высовывал на мороз руку, хотя чаще всего не делал и этого.

На выезде из аэропорта была пробка. Иван натянул на Лили теплый платок, чтобы она не дышала выхлопными газами. Водитель полез в карман и вдруг выскочил из машины. Я увидела, что он устанавливает на место дворники. Потом он прыгнул обратно на свое место и, закрыв дверь, пояснил:

— Совсем забыл, что снимал их.

Я посмотрела на Ивана, но муж лишь пожал плечами. Оставалось предположить, что таксист снимал дворники, чтобы их не украли.

В окно машины постучал человек в военной форме и велел водителю прижаться к обочине. Я обратила внимание, что остальные машины тоже отъезжают к краю дороги. Мимо нас пролетел мрачный, как катафалк, черный лимузин со шторками на окнах. Только после этого другие автомобили двинулись по дороге вслед за ним. Нам с Иваном на ум пришло одно и то же слово, которое мы не решились произнести вслух: номенклатура, партийная верхушка.

Через замызганное окно мне были видны росшие по обеим сторонам дороги березы. Я стала рассматривать их тонкие белые стволы и голые ветки в шапках снега. Деревья напоминали удивительных существ, волшебных созданий из сказок, которые отец рассказывал мне на ночь, когда я была совсем маленькой. Было еще не поздно, но солнце опустилось низко, на улице начало темнеть. Через несколько километров березы уступили место многоквартирным домам. Серые здания с маленькими окнами и без каких бы то ни было украшений казались мрачными и унылыми. Некоторые были не достроены, над их крышами торчали стрелы подъемных кранов.

Время от времени мы проезжали мимо заваленных снегом спортивных площадок и открытых дворов, но чаще дома стояли друг к другу почти впритык, а между ними лежали сугробы грязного снега вперемешку со льдом. Однообразные мрачные дома все тянулись и тянулись, и мне не давала покоя одна мысль: где-то здесь, в этих бетонных лабиринтах, меня ждет мать.

Москва представляла собой город, состоящий из нескольких слоев, по которым, как по кольцам на спиле дерева, можно было проследить ее рост. С каждым километром мы углублялись в прошлое. На открытой площади с гигантской статуей Ленина стояла очередь в магазин, где продавцы, упражняясь в арифметике, щелкали на счетах. На улице мерз торговец, который накрыл свой картофель прозрачной пленкой, чтобы хоть как-то защитить его от мороза. Кто-то в телогрейке и валенках (я даже не смогла определить, мужчина или женщина) продавал мороженое. Какая-то бабушка, не обращая внимания на машины, переходила через дорогу, неся в руках хлеб и капусту. Потом мы увидели женщину, державшую за руку ребенка в меховой шапке и варежках; они стояли на обочине, выжидая момент, чтобы перебежать дорогу. Мимо с грохотом пронесся троллейбус, залепленный по самые окна комьями грязи. Мой взгляд был прикован к людям, лица которых почти полностью скрывались под шарфами, меховыми воротниками и шапками.

«Это мой народ», — думала я, пытаясь осознать истинное значение своей мысли. Я любила Австралию, и Австралия любила меня, но что-то влекло меня к этим людям, как будто мы были высечены из одного камня.

Иван похлопал меня по руке и взглядом указал вперед. Москва прямо на глазах превращалась в красивый город с мощеными улицами и величественными зданиями со светлыми стенами, жилыми домами в готическом стиле и фонарями в стиле ар деко. Запорошенные белым снегом, они казались очень романтичными. Что бы ни говорили о царях советские вожди, здания, воздвигнутые во времена монархии, несмотря на местный климат и запустение, по-прежнему радовали глаз, в то время как у советских многоэтажек, обступавших их, уже облупилась краска и начинал растрескиваться кирпич.

Я попыталась скрыть отвращение, когда поняла, что серая громадина из цемента и стекла, у которой таксист остановил машину, была нашей гостиницей. Циклопическое здание довлело над всем вокруг и казалось нелепым на фоне золотых куполов храмов, расположенных на территории Кремля. Создавалось такое впечатление, будто архитекторы намеренно старались сделать нечто уродливое. Я бы предпочла жить в гостинице «Метрополь», которая со времен империализма сохранила свою красоту. Служащий в бюро путешествий пытался отговорить нас останавливаться в гостинице, в которой генерал велел нам снять номер. Он показывал нам фотографии богато украшенного интерьера и знаменитого стеклянного потолка «Метрополя», но эта гостиница была излюбленным местом агентов КГБ для слежки за богатыми иностранцами, а мы приехали в Москву не отдыхать.

Вестибюль нашей гостиницы был весь обложен искусственным мрамором, под ногами лежала красная ковровая дорожка. Здесь пахло дешевыми сигаретами и пылью. Мы в точности следовали указаниям генерала, и, несмотря на то что до встречи с ним оставался целый день, я невольно всматривалась в лица всех, кто встречался мне на пути, надеясь увидеть его. Но среди неприветливых людей, читающих газеты или слоняющихся без дела у журнальных ларьков, его не было, и я мысленно приказала себе не расстраиваться. Строгая женщина с непроницаемым лицом подняла на нас глаза, когда мы подошли к регистратуре. У нее были странные, нарисованные карандашом брови, а на лбу красовалось большое, величиной с монету родимое пятно.

— Мистер и миссис Никхем. Наша дочь Лили, — представил нас Иван.

Рот женщины искривился, обнажив золотые зубы (улыбкой это нельзя было назвать), и она потребовала наши паспорта. Пока Иван заполнял бланки, я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно естественнее, спросила у регистраторши, нет ли у нее для нас какого-нибудь письма. Она сходила к почтовым ящикам и вернулась с конвертом. Я тут же принялась вскрывать его, но заметила, что женщина наблюдает за мной. Вскрытый не до конца конверт прятать было нельзя, это выглядело бы подозрительно, поэтому я подсадила Лили повыше, как если бы она вдруг стала тяжелее, и направилась к креслу. От волнения сердце едва не выпрыгивало у меня из груди, но, когда я развернула листок, выпавший из конверта, оказалось, что это был маршрут, рекомендуемый «Интуристом» гостям столицы, которые желают ознакомиться с местными достопримечательностями. Я почувствовала себя ребенком, который хотел получить на Рождество велосипед, а ему подарили школьный портфель. В маршруте я ничего не поняла, но краем глаза увидела, что регистраторша все еще смотрит на меня, и поэтому, приподняв Лили, бросила конверт в сумку.

— Как поживает моя девочка? — стала ворковать я. — Моя красавица с сопливым носиком?

Когда Иван заполнил все бумаги, регистраторша вручила ему ключи и позвала посыльного, который оказался пожилым мужчиной с кривыми ногами. Он толкал тележку с нашими чемоданами такими зигзагами, что я даже подумала, уж не пьян ли он. Лишь потом я заметила, что у тележки не хватало колеса. Нажав кнопку вызова лифта, он в изнеможении прислонился к стене. Невдалеке, за столом, уставленным матрешками и покрытыми пылью сувенирами, сидел другой мужчина, примерно того же возраста, с мешками под глазами и дырками на локтях кардигана. От него исходил смешанный запах чеснока и какого-то обеззараживающего средства. Он самым внимательным образом рассматривал нас и наш багаж, словно хотел, чтобы мы навсегда запечатлелись у него в памяти. В любой другой стране я подумала бы, что это просто старик, который хочет получить добавку к пенсии, но после рассказов генерала о КГБ столь пристальное внимание заставило меня не на шутку испугаться.

Наш номер по западным стандартам был мал, и в нем было невыносимо жарко. С потолка свисала тусклая лампа в абажуре с кисточками, которая освещала потертый ковер на полу. Я осмотрела батарею отопления под окном и обнаружила, что регулировка мощности в ней не предусмотрена. Над кроватью висело радио, из которого доносился радостный мужской голос, превозносящий советскую Конституцию. Иван подошел к кровати, чтобы выключить радио, но оказалось, что на нем нет соответствующей кнопки. Все, что он смог сделать, это уменьшить громкость до минимума.

— Посмотри, — сказал Иван, отодвигая отделанную кружевом занавеску. Окна нашей комнаты выходили на Кремль. Я увидела стены из красного кирпича и православные церкви, купола которых блестели в лучах заходящего солнца. В Кремле женились и короновались русские цари. Я подумала о черном лимузине, который мы видели по дороге из аэропорта, и вспомнила, что теперь тут живут новые цари.

Пока Иван разбирал чемоданы, я усадила Лили на кровать, сняла с нее теплую одежду и одела в хлопковый комбинезон-чик. Отодвинув в сторону шарфы и шапки, я поставила корзинку Лили между подушками и уложила в нее малышку. Лили сонно заморгала. Я стала гладить ее по животику, и, когда она уснула, села рядом с корзинкой и начала смотреть на нее. В какой-то момент мое внимание привлек узор на одеяле, которым была застелена кровать: переплетенные ветви, похожие на виноградные, с двумя голубями сверху. Мне вспомнилась могила Марины в Шанхае, на могильной плите которой тоже были изображены два голубя: один — умирающий, второй — преданно сидящий рядом. Потом я подумала о путеводителе, предоставленном «Интуристом». Моя мать была всего в часе езды от меня в Пекине, когда на ее пути встал Тан. Генерал стоял на пороге клуба «Москва — Шанхай», но встретился с Амелией. А вдруг и сейчас, когда я была так близка к матери, в КГБ узнают о наших планах и отправят ее в трудовую колонию? На этот раз по-настоящему.

Я посмотрела на Ивана.

— Что-то случилось. Они не придут, — беззвучно, одними губами сказала я.

Он покачал головой, подошел к кровати и усилил звук радио. Я достала из сумки путеводитель и протянула ему. Он пробежался по нему глазами, потом еще раз, сосредоточился, как будто хотел найти какой-то скрытый ключ к разгадке. Взмахом руки муж позвал меня за собой в ванную. Там, открутив кран, Иван спросил, откуда у меня это. Мы не заказывали экскурсовода, хотя для иностранцев это было обязательно. Я рассказала ему о своих подозрениях по поводу путеводителя, который мог иметь отношение к КГБ.

Иван погладил меня по плечу.

— Аня, — сказал он, — ты устала, тебе нужно отдохнуть. Генерал говорил о встрече второго февраля. Второе — завтра.

Я посмотрела на Ивана. Муж выглядел осунувшимся, вокруг глаз у него пролегли тени. Для него наша поездка была таким же испытанием, как и для меня. До отъезда он днями и ночами трудился, чтобы его партнеру было проще вести дела в одиночку, пока его не будет. К тому же Иван не исключал ситуации, которая могла вынудить его не вернуться. Я знала, что он был готов пожертвовать всем ради моего счастья.

Месяцы томительного ожидания тяжелым грузом опустились на мои плечи. Но сейчас, когда до назначенной встречи оставались считанные часы, нельзя было терять веру. И все же, чем меньше оставалось времени, тем больше сомнений у меня возникало и я едва ли верила, что у нас все получится.

— Я недостойна тебя, — сказала я Ивану дрогнувшим голосом. — И Лили. Я плохая мать. Лили может простудиться и умереть.

Иван пристально посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы, русские женщины, всегда так говорите. Ты прекрасная мать, а Лили счастливый и здоровый карапуз. Помнишь, как после ее рождения вы с Розалиной помчались к врачу, потому что она «слишком мало плачет и спит всю ночь напролет», а он осмотрел ее и сказал: «Радуйтесь!»

Я улыбнулась и прижалась щекой к его плечу. Будь сильной, приказала я себе и снова прокрутила в голове план генерала. Он обещал вывезти нас через Восточную Германию. Когда он первый раз сказал мне об этом, я тут же представила наблюдательные вышки с пулеметчиками, свирепых псов, подкопы и пули, летящие в сторону Берлинской стены, куда мы бежим, задыхаясь и падая. Но генерал покачал головой. «Вишневский, без сомнения, поможет вам с разрешением на пересечение границы, но КГБ остерегаться все равно нужно. Они следят даже за номенклатурой», — говорил он. Интересно, кем был этот Вишневский и как матери и генералу удалось стать друзьями такого высокопоставленного чиновника? Возможно ли, чтобы и за железным занавесом были люди, сочувствующие нам?

— Слава богу, что я вышла замуж за тебя, — с благодарностью произнесла я, посмотрев на Ивана.

Он положил путеводитель на полку у ванны, щелкнул пальцами и улыбнулся еще шире.

— Все идет по плану, — прошептал он. — Разве не ты говорила, что о нас заботится шпион экстра-класса? Верь, Аня. Верь, это надежный план. Зная генерала, можно рассчитывать на успех.

Белая гардения

На следующее утро, когда мы завтракали в ресторане гостиницы, я не могла сидеть спокойно. Предстоящий день то вселял в меня надежду, то приводил в полное отчаяние. Иван же, напротив, был совершенно спокоен и задумчиво собирал пальцами крошки со скатерти. Официантка, увидев, что мы иностранцы, принесла нам яичницу и пару гренок, хотя то, что ели на завтрак русские — черный хлеб, сушеная рыба и сыр, — казалось намного аппетитнее. Пока официантка по нашей просьбе грела бутылочку с молоком в кастрюле с горячей водой, Лили жевала воротник своей рубашонки. Когда официантка наконец вернулась, я сначала капнула молока себе на запястье. Температура была идеальной, и я поблагодарила женщину. Она не побоялась улыбнуться и сказала:

— Мы, русские, любим детей.

Ровно в девять часов мы стояли в вестибюле. Куртки, перчатки и шапки были сложены на кресло у нас за спиной. После завтрака Лили спала, Иван поглубже упрятал ее под пиджак. Примкнуть к группе, ведомой гидом от «Интуриста», было, конечно, делом сомнительным, но в ту минуту это казалось разумным решением. Иван считал, что генерал организовал эту экскурсию специально, чтобы нас воспринимали как обыкновенных туристов, которые не могли заинтересовать КГБ. А с матерью мы должны были встретиться во время экскурсии. С другой стороны, у меня то и дело возникала мысль, что за всем этим стоит КГБ, поскольку там очень хотели собрать как можно больше информации о нас.

— Мистер и миссис Никхем? — Мы резко повернулись и увидели женщину в сером костюме с наброшенной на руку шубкой. Она приветливо улыбнулась: — Меня зовут Вера Отова. Я буду вашим гидом.

У нее была армейская выправка. Судя по возрасту — лет сорок семь — сорок девять, — она была участницей последней войны. Мы с Иваном пожали ей руку. Мне стало не по себе. От женщины пахло духами с ароматом цветущей яблони, руки и ногти были ухожены. Вера Отова выглядела привлекательно, но я не могла в лоб спросить ее, друг она или враг. Генерал велел отрицать все, если нас начнут спрашивать о нашей затее. «Тот, кого я пошлю к вам, будет знать, кто вы. Вам ничего не нужно будет объяснять, так что остерегайтесь. К вам могут подослать агента КГБ».

Итак, если Вера Отова — посланница генерала, то она сама даст нам понять, на чьей она стороне.

Иван прокашлялся.

— Прошу прощения, мы, кажется, забыли заранее заказать гида, когда уезжали из Сиднея, — сказал он, помогая Вере надеть шубку. — Наверное, агент в бюро путешествий сделал это за нас.

По лицу Веры пробежала тень, но в следующую секунду она уже снова широко улыбалась, обнажая редкие зубы.

— Да, в Москве без гида не обойтись, — произнесла она, надевая на голову шерстяной берет. — Иностранцам намного сложнее ориентироваться в городе без посторонней помощи.

Это была ложь. К иностранцам приставляли гидов для того, чтобы они не оказались в тех местах, где им быть не положено, и не увидели того, чего видеть не должны. Об этом нам рассказал генерал. В программу экскурсий входило посещение музеев, театров, военных мемориалов и другие культурные мероприятия. Мы не должны были видеть настоящих жертв прогнившего насквозь советского общества: хронических алкоголиков, замерзающих в снегу; старух-попрошаек на вокзалах; бездомных семей; детей, которые, вместо того чтобы учиться в школе, роют котлованы. Впрочем, ложь Веры не заставила меня тут же сделать вывод, что она агент КГБ. Что еще она могла сказать в переполненном людьми вестибюле гостиницы?

Иван подал мне пальто, потом нагнулся и взял Лили, которая лежала в кресле, закутанная в его куртку.

— Ребенок? — Вера повернулась ко мне, продолжая улыбаться. — Меня не предупредили, что вы будете с ребенком.

— Она спокойная девочка, — сказал Иван, удобнее устраивая Лили на руках. Девчушка вдруг проснулась, засмеялась и потянула в рот его шапку, собираясь ее пожевать.

Вера недоверчиво посмотрела на малышку. Не знаю, что она на самом деле думала, когда погладила Лили по щеке.

— Прекрасный ребенок. А глаза какие красивые! У меня брошка такого же цвета. — Вера показала на янтарную бабочку, приколотую к воротнику. — Боюсь, придется внести некоторые… изменения в нашу программу.

— Мы все равно не хотим ходить в такие места, куда не смогли бы взять с собой Лили, — твердо произнесла я, натягивая перчатки.

Похоже, мои слова возмутили Веру: ее глаза расширились, к лицу прилила кровь. Но она быстро пришла в себя.

— Разумеется, — спокойно ответила она. — Я вас прекрасно понимаю. Я имела в виду балет. Детей до пяти лет в зал не пускают.

— Давайте я останусь с Лили, — предложил Иван. — А вы берите Аню, она с удовольствием посмотрит балет.

Вера закусила губу. Было видно, что женщина лихорадочно пытается что-то придумать.

— Нет, этот вариант не очень хорош, — возразила она. — Быть в Москве и не сходить в Большой театр… — Вера поиграла с обручальным кольцом. — Во время посещения Кремля я ненадолго оставлю вас с экскурсионной группой, а сама попытаюсь что-нибудь придумать.

— Если мы можем помочь вам «что-нибудь придумать», дайте мне знать, — сказал Иван, когда мы уже подходили к дверям гостиницы.

Каблуки Веры играли стаккато на выложенном плиткой полу.

— Агент из вашего бюро путешествий предупредил, что вы оба в совершенстве владеете русским, но я не возражаю, если мы будем разговаривать по-английски, — заявила она, в несколько слоев наматывая на шею длинный шарф. — Скажите, какой язык вы предпочитаете? Хотя, конечно, можно попрактиковаться и в русском, если хотите.

Иван прикоснулся к ее руке.

— Я считаю, что, если ты в России, веди себя как русский.

Вера улыбнулась. Но я не поняла, то ли ей была приятна галантность Ивана, то ли она радовалась тому, что все получалось так, как она задумала.

— Ждите здесь, — сказала она. — Я попрошу, чтобы такси подъехало к дверям.

Вера выбежала за дверь и что-то сказала швейцару. Через пару минут подъехал автомобиль. Из него вышел водитель и открыл двери для пассажиров. Вера повернулась к нам и жестом показала, чтобы мы садились в машину.

— Что это значит? — спросила я Ивана, когда мы вместе проходили через вращающуюся дверь. — Что ты имел в виду, говоря ей, что «если мы можем помочь вам что-нибудь придумать, дайте мне знать»?

Иван взял меня под руку и зашептал:

— Рубли. Мне кажется, мадам Отова имела в виду, что придется дать взятку.

Белая гардения

На входе в Третьяковскую галерею было тихо и спокойно, как в монастыре. Вера протянула деньги женщине в стеклянной кабинке и вручила нам билеты.

— Оставим вещи в гардеробе, — сказала она и взмахом руки поманила нас за собой вниз по ступеням.

Гардеробщицы в потертых синих униформах, которые были надеты поверх платьев, и в шерстяных платках сновали между рядами вешалок, неся на руках целые горы шуб, пальто и шапок. Меня поразило, что всем гардеробщицам было уже за восемьдесят. Я подумала, что для нас как-то непривычно видеть работающих пожилых женщин. Они повернулись, посмотрели на нас и, увидев Веру, кивнули. Мы передали им верхнюю одежду и шапки. Одна из женщин заметила личико Лили, которая высунулась из складок шали, и в шутку протянула мне еще один номерок.

— И девчушку оставляйте, я найду ей место.

Я внимательнее присмотрелась к женщине. Хотя уголки рта у нее были опущены, как и у остальных гардеробщиц, в ее глазах горел озорной огонек.

— Не могу. Она слишком «ценная», — улыбнулась я. Женщина протянула руку и пощекотала Лили по подбородку.

Вера достала из сумочки очки и стала рассматривать проспект, посвященный выставке. Затем она показала нам с Иваном, где вход в галерею, и мы уже хотели двинуться в том направлении, как вдруг раздался голос одной из смотрительниц галереи:

— Тапочки! Тапочки!

Женщина укоризненно покачала головой и указала на нашу обувь. Я опустила глаза и увидела, что снег, прилипший к нашим ботинкам, растаял и под подошвами образовались небольшие лужицы. Женщина вручила нам по паре тапочек, которые представляли собой фетровые чехлы для обуви. Я надела свою пару, чувствуя себя нашкодившим ребенком, и посмотрела на обувь Веры. Ее опрятные кожаные туфли-лодочки выглядели как новенькие.

В главном вестибюле группка школьников выстроилась в линию перед какой-то мемориальной доской, а их учительница стояла рядом с таким благоговейным выражением на лице, какое бывает у священника, облачившегося в парадное платье. Рядом с детьми стояла семья русских, которым тоже было интересно посмотреть на доску, за ними — молодая пара. Вера спросила, не хотим ли и мы посмотреть мемориальную доску. Мы, естественно, ответили, что хотим. Когда подошла наша очередь, мы приблизились к доске и увидели, что это было посвящение галерее. После благодарственных слов в адрес ее основателя, Павла Третьякова, шли такие слова: «После темных дней царизма, после Великой Революции музей получил возможность значительно расширить свое собрание и сделать многие шедевры доступными народу».

Волосы у меня на голове встали дыбом. Другими словами, перерезав дворян и людей среднего достатка или отправив их умирать в трудовые лагеря, большевики просто-напросто прибрали к рукам принадлежащие им произведения искусства. От такого цинизма у меня закипела кровь. Те семьи платили художникам за их картины, но могут ли Советы сказать о себе то же самое? На мемориальной доске, разумеется, не упоминалось, что Третьяков был богатым купцом и всю жизнь мечтал «сделать искусство доступным народу». Возможно, в будущем найдутся какие-нибудь политики, которые захотят переписать биографию Третьякова и сделать из него революционера, выходца из рабочего класса. Родители и сестры моего отца были зверски убиты большевиками, а напарник Тана, который разлучил нас с матерью, был офицером Советской Армии. Такие вещи не так-то легко забыть.

Я посмотрела на семейство русских и молодую чету. Их лица были совершенно невыразительны. Может, они думали о том же, что и я, но им, как и мне с Иваном, приходилось молчать? Я искренне верила, что возвращаюсь в Россию, которую знал отец, но, к сожалению, быстро поняла, что заблуждалась. Россия отца осталась лишь в воспоминаниях да вещах, сохранившихся со времен канувшей в Лету эпохи.

Вера потянула нас дальше, в зал, завешанный иконами.

— Владимирская икона Божьей Матери — самая старая в собрании, — сказала она, подводя нас к иконе, на которой была изображена Богородица с младенцем. — В двенадцатом веке ее привезли в Киев из Константинополя.

На карточке под иконой я прочитала, что ее много раз подправляли, но выражение безысходности на лицах оставалось.

Лили притихла у меня на руках от обилия ярких красок, но мне было трудно изобразить заинтересованность. Широко раскрытыми глазами я внимательно вглядывалась в лица сидящих у стен пожилых женщин в униформе работников музея, надеясь увидеть среди них мать. Ей уже исполнилось пятьдесят шесть. Насколько она изменилась с тех пор, когда я видела ее последний раз?

Иван, расспрашивая Веру о происхождении и содержании икон, иногда позволял себе задавать вопросы, касающиеся ее личной жизни. Всегда ли она жила в Москве? Есть ли у нее дети?

«Что он задумал?» — пронеслось у меня в голове. Остановившись перед иконой Рублева, на которой были изображены крылатые ангелы, я попыталась прислушаться к ее ответам.

— Я начала работать гидом с иностранцами только после того, как мои сыновья поступили в университет, — рассказывала Вера. — Прежде я была домохозяйкой.

Я заметила, что Вера старается отвечать кратко и не особенно распространяется по поводу своей семьи. Впрочем, она не проявляла любопытства в отношении нас с Иваном и нашей жизни в Австралии. Вероятно, ей не хотелось вызывать подозрений, разговаривая с «буржуями». А может, ей и так уже было известно все, что требовалось знать?

Я в нетерпении прошла дальше по залу и внезапно увидела в разрезе арки, в нескольких залах от нас, женщину-экскурсовода, которая не сводила с меня глаз. У нее были темные волосы и длинные худые руки, какие обычно бывают у высоких женщин. Ее глаза сверкали, как хрусталь на солнце. У меня сжалось горло. Я начала потихоньку идти в ее сторону, но, приблизившись к ней, поняла, что ошиблась. То, что я поначалу приняла за темные волосы, оказалось всего лишь платком, а один ее глаз заплыл облачком катаракты. Второй глаз был светло-голубым. Она не могла быть моей матерью. Женщина нахмурилась, почувствовав на себе мой взгляд, и я поспешно повернулась к портрету Александры Струйской, чье кроткое выражение лица было запечатлено художником с фотографической точностью.

Расстроенная, я побрела дальше по залам галереи, останавливаясь перед портретами Пушкина, Толстого, Достоевского. Складывалось впечатление, будто все они взирали на меня глазами, полными тревоги, и вместе со мной предчувствовали плохое. Чтобы отогнать наваждение, я обратилась к портретам дворян. Все они были величавы, изысканно одеты и больше походили на сказочных принцев и принцесс, чем на исторических личностей. Благодаря ярким краскам колорит этих полотен казался неповторимым.

«Что стало с вами после того, как ваши портреты были закончены? Догадывались ли вы, какая судьба уготована вашим сыновьям и дочерям?» — обращалась я к ним с немым вопросом.

Я остановилась у «Девочки с персиками» Валентина Серова, ожидая, пока Иван с Верой догонят меня. Эту картину я уже видела раньше в книге, но была совершенно очарована жизненной свежестью, которой дышало это полотно, когда увидела ее своими глазами.

— Смотри, Лили, — сказала я, поднимая малышку повыше, чтобы ей было удобнее смотреть на картину. — Когда ты подрастешь, ты будешь такая же красивая, как эта девочка.

Юность девушки, ее беззаботный взгляд, свет, наполнявший комнату, в которой она сидела, навеяли воспоминания о доме в Харбине. Я закрыла глаза, боясь, что заплачу. Где моя мама?

— Я вижу, миссис Никхем любит старых мастеров, — донесся до меня голос Веры, которая обращалась к Ивану. — Но я уверена, что она не останется равнодушной к тому лучшему, что собрано в Третьяковской галерее в советскую эпоху.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Шутит ли она или исподтишка следит за мной? Вера направилась в зал, где были выставлены картины советских художников, и я послушно двинулась следом, на прощание еще раз обернувшись на «Девочку с персиками». После уродства, на которое я насмотрелась в Москве в первый же день, перед этой картиной я могла бы стоять часами.

Я с трудом сдерживалась, чтобы не скривиться от отвращения, когда Вера пела дифирамбы безжизненному двухмерному советскому искусству. В конце концов у меня возникло чувство, что, если она еще раз упомянет о «социальном заказе», «поэтической простоте» или начнет восхвалять «представителей революционного движения», я просто выбегу из галереи. Конечно же, я не могла этого сделать. От моего поведения слишком многое зависело. Впрочем, чем больше залов я обходила, тем больше видела картин, которые постепенно заставили меня изменить свое мнение, ибо многие работы художников соответствовали моему пониманию красоты. Мое внимание особенно привлекла картина «Вузовки» Константина Истомина. На ней были изображены две хрупкие девушки в полутемной комнате, которые смотрели в окно, тускло освещенное вечерним зимним солнцем.

Вера встала у меня за спиной. Мне показалось или она действительно щелкнула каблуками?

— Вас привлекают образы, которые являются воплощением женственности. И вам, похоже, особенно нравятся темноволосые женщины, — заметила она. — Давайте пройдем в следующий зал. Надеюсь, там мы увидим то, что не оставит вас безучастной.

Я пошла за ней, уставившись себе под ноги. Неужели я чем-то выдала себя? Я решила, что мне следует должным образом выказать свое восхищение, когда она начнет расхваливать очередную советскую агитку.

— Ну вот и пришли. — Вера остановилась перед одним из холстов.

Я подняла глаза и ахнула. С картины прямо на меня смотрела женщина с ребенком на руках. Первые ощущения, которые появились у меня при взгляде на этот портрет, можно определить двумя словами: «теплота» и «золото». Изящный изгиб бровей, тяжелый узел волос, оттеняющий белизну шеи, точеные черты лица напоминали мне мать. Женщина казалась нежной и в то же время сильной и отважной. У ребенка, которого она держала на руках, были рыжие волосы и надутые губки. Это… была я в детстве.

Я повернулась к Вере и впилась в нее взглядом. Что все это значит? Что ты хочешь мне сказать?

Белая гардения

Если Вера играла с нами в какую-то игру, то правила ее до сих пор были непонятны. Я лежала на продавленной гостиничной кровати и смотрела на настенные часы. Пять часов. Второе февраля было почти на исходе, но до сих пор никакого знака ни от матери, ни от генерала мы не получили. Я перевела взгляд на немытое окно: на улице уже начинало темнеть. Если я не встречусь с матерью в театре, значит, все кончено, подумала я. Больше надеяться не на что.

В горле запершило. Я взяла с прикроватной тумбочки графин и налила в стакан ржавую воду. Лили лежала рядом со мной: кулачки у головки, словно девчушка за что-то держится. Когда после галереи Вера подвезла нас к гостинице и спросила, есть ли у меня что-нибудь, чтобы «Лили не шумела» в театре, я сказала, что возьму с собой соску и дам ей детский пана-дол. Дескать, так малышка заснет и никому не будет мешать. На самом деле ни того, ни другого я не собиралась делать. Я уже решила, что просто хорошенько накормлю ее. Если Лили начнет плакать, я выйду с ней в фойе. И вообще, настойчивость, с которой Вера уговаривала нас сходить на балет, мне не понравилась.

Иван сидел у окна с блокнотом и что-то писал. Я достала из прикроватной тумбочки рекламный проспект для туристов. Из него мне на колени выпала блеклая брошюрка о каком-то санатории на Каспийском море и мятый конверт с эмблемой гостиницы. Взяв огрызок карандаша, который был примотан к проспекту куском бечевки, я написала на конверте: «Вера слишком долго ничего мне не говорит о матери. У нее нет сердца, если она не понимает, что творится у меня в душе. Я не верю, что она на нашей стороне». Откинув с лица волосы, я с трудом встала и передала конверт Ивану. Пока он читал, я пробежалась глазами по его записям в блокноте. «Раньше мне казалось, что я русский, — было написано на последней страничке. — Однако, оказавшись в Москве, я перестал понимать, кто я. Если бы меня еще вчера спросили, какие черты характера присущи русским больше всего, я бы без промедления ответил: эмоциональность и доброта. Но в людях, живущих в этой стране, не ощущается душевной широты. Кругом одни съежившиеся, замкнутые людишки, в глазах которых не видно ничего, кроме страха. Кто эти призраки?..»

Под моими словами на конверте Иван написал: «Я весь день старался что-то из нее выудить. Мне кажется, она специально показала тебе ту картину. По всей вероятности, она боится говорить, потому что за нами следят. Не думаю, что она из КГБ».

— Почему? — беззвучно шевельнула я губами.

Он поднес руку к сердцу.

— Да, я знаю, — сказала я. — Ты хорошо разбираешься в людях.

— Поэтому я и женился на тебе, — улыбнулся Иван. Он вырвал из блокнота страницу с записями и вместе с конвертом разорвал на мелкие кусочки, а затем отнес их в туалет и смыл в унитаз.

— Так жить нельзя, — твердо произнес он, прислушиваясь к шипению воды в бачке. — Неудивительно, что у всех здесь такой несчастный вид.

Белая гардения

Вера ждала нас в вестибюле гостиницы. Увидев, что мы выходим из лифта, она встала. Ее шубка лежала рядом с ней, но розовый шарф остался на шее. Яблочный аромат сменился более насыщенным, ландышевым. Когда она улыбнулась, я заметила, что ее губ коснулась помада. «Я не смогу высидеть все представление. Это невыносимо, — думала я в ту минуту. — Если и в Большом я не увижу мать, придется спросить нашего гида напрямую».

Должно быть, Вера почувствовала, что я нахожусь на взводе, и поэтому сразу отвернулась от меня, заговорив с Иваном.

— Мне кажется, вам и миссис Никхем сегодняшнее представление должно очень понравиться. Мы идем на «Лебединое озеро» в постановке Юрия Григоровича. Солистка — Екатерина Максимова. Все буквально с ума сходят от этого балета, и мне хотелось бы, чтобы вы обязательно посмотрели его. Ваш турагент правильно поступил, что заказал вам билеты за три месяца.

Я насторожилась. Мы с Иваном не смотрели друг на друга, но я почувствовала, что он подумал о том же. До того как были получены визы, мы не обращались в бюро путешествий. Мы встретились с агентом лишь за месяц до отъезда, и то лишь затем, чтобы заказать билеты на самолет. Всем остальным мы занимались сами.Неужели под агентом Вера подразумевала генерала? Или, наоборот, все эти экскурсии нужны были для того, чтобы не дать нам встретиться? Я оглянулась вокруг, но генерала среди людей, находившихся у регистратуры и сидевших в креслах, не было. Когда мы шли к такси, которое ожидало Веру, в голове у меня мелькнула мысль: сегодняшний вечер для меня закончится либо встречей с матерью, либо допросом на Лубянке.

Такси остановилось на площади перед Большим театром. Выйдя из машины, я приятно удивилась тому, что воздух был свежим, а не морозным, эдакий русский аналог мягкой зимы. Снежинки, легкие и нежные, как лепестки цветов, падали мне на лицо. Я посмотрела на театр и ахнула: величественное здание заставило меня в одну секунду позабыть все те московские архитектурные ужасы, на которые я насмотрелась вчера. Мой взгляд прошелся по гигантским колоннам, скользнул по засыпанному снегом фронтону и застыл на фигуре Аполлона, управляющего колесницей.

Мужчины и женщины в шубах и меховых шапках стояли между колоннами, разговаривали, курили. Некоторые женщины прятали руки в меховые муфты. Было такое ощущение, что мы попали в прошлое, и, стоило Ивану взять меня за руку и подвести к лестнице, как меня охватили те же чувства, какие, должно быть, испытывал отец в молодости, когда взбегал по ступеням в компании увешанных драгоценностями сестер, стараясь поспеть к началу балета. Интересно, что тогда давали? Наверное, «Жизель». Или «Саламбо»? А может, «Лебединое озеро», хореографом которого выступил сам Горский? [27]Я знала, что отец видел на сцене Анну Павлову до ее отъезда из России. Он так был восхищен ее искусством, что назвал в ее честь свою единственную дочь. Снова возникло ощущение, что меня поднимают в воздух, и мне, словно ребенку, рассматривающему богато украшенную витрину магазина, показалось, что еще чуть-чуть — и я смогу увидеть прошлое.

В самом театре капельдинерши в красных униформах торопили зрителей, чтобы те побыстрее занимали места, ибо, если что в Москве и начиналось вовремя, то это балет в Большом театре. Мы следом за Верой поднялись по лестнице в гардероб, где собралось уже около сотни людей. Все толкались, пробиваясь к стойкам, чтобы сдать верхнюю одежду. Крик стоял такой, какого не услышишь и на стадионе. Я остолбенела, когда увидела, как какой-то мужчина оттолкнул пожилую женщину, оказавшуюся у него на пути. В ответ она ударила его кулаком по спине.

— Подержи Лили, — сказал мне Иван, — а я сдам вашу одежду. Вам, дамы, туда не стоит соваться.

— Смотри, как бы тебе там бока не намяли, — предупредила его я. — Давай лучше все с собой возьмем.

— Да? Чтобы все вокруг думали, какие мы некультурные? — Он усмехнулся, потом показал на Лили. — Мы и так собираемся пронести больше, чем положено, не забыла?

Иван растворился в кишащей массе локтей и рук. Я достала из сумочки программку и прочитала вступление. «После Великой Октябрьской социалистической революции классическая музыка и балет стали доступны миллионам рабочих и крестьян. На этой сцене были созданы лучшие революционные образы героев нашего прошлого». Все та же пропаганда.

Иван вернулся минут через двадцать с растрепанными волосами и съехавшим набок галстуком.

— У тебя сейчас такой вид, как на Тубабао, — сказала я, поправляя ему прическу и одергивая пиджак.

Иван вложил мне в руку театральный бинокль.

— Вам он не понадобится, — заметила Вера. — У вас превосходные места, прямо у сцены.

— Мне просто хотелось увидеть поближе, — солгала я, ибо моим настоящим желанием было рассматривать не сцену, а зрителей.

Вера приобняла меня, но не из-за желания проявить чуткость, а потому что старалась прикрыть Лили, пока мы проходили к своим местам. У входа в нашу ложу стояла, ссутулившись, капельдинерша. Казалось, она поджидала нас. Вера что-то вложила ей в ладонь, и женщина толкнула дверь. Нам навстречу хлынули звуки настраивающихся скрипок и шум голосов.

— Скорее! Поторопитесь! Проходите внутрь, — зашипела женщина. — Главное, чтобы вас никто не увидел!

Я поспешила занять место в передней части ложи, усадила Лили на колени. Иван и Вера сели с двух сторон от меня. Капельдинерша погрозила мне пальцем и строго произнесла:

— Если она заплачет, вам следует тут же уйти.

Я думала, что театр был красив только снаружи, но, когда мы оказались внутри, у меня просто захватило дух. Я наклонилась над стенкой балкона, рассматривая пурпур и золото интерьера. В зале было пять ярусов балконов, украшенных золотым орнаментом, который доходил до самой хрустальной люстры, свисавшей с потолка, разрисованного в православном стиле. Воздух был насыщен запахами старого дерева и бархата. Огромный занавес с кистями, закрывавший сцену, был весь в серпах, молотах, свитках с нотами и звездах.

— Здесь лучшая в мире акустика, — сообщила нам Вера, поправляя на себе платье и улыбаясь так гордо, словно это была исключительно ее заслуга.

С наших мест мы прекрасно видели зрителей в партере, но тех, кто сидел в ложах над нами и в глубине зала, разглядеть было невозможно. И все же я всматривалась в лица людей, проходящих между рядами кресел, надеясь узнать в ком-нибудь из зрителей мать или генерала, но никого похожего на них не было. Краем глаза я заметила, что Вера пристально наблюдает за одной из лож на противоположной стороне зала. Пытаясь не выдать себя, я медленно повернула голову и посмотрела в том же направлении. И хотя свет начал гаснуть и стало совсем темно, я успела заметить старика в переднем ряду. Это был не генерал, но его лицо показалось мне смутно знакомым. По залу пробежала последняя волна покашливаний и перешептываний, и зазвучала музыка.

Вера коснулась моей руки.

— Вам известно, какой будет финал, миссис Никхем? — тихо спросила она меня. — Или хотите угадать?

Я затаила дыхание. В ее глазах отражался свет сцены.

— Что угадать?

— Счастливый или трагический?

В голове затуманилось, потом снова прояснилось. Естественно, она имеет в виду балет. У «Лебединого озера» есть два разных окончания. В одном принцу удается разрушить чары злого колдуна и спасти царевну-лебедь, а во втором побеждают злые силы и двое возлюбленных находят друг друга только после смерти. Я так сильно сжала кулаки, что щелкнул театральный бинокль, который по-прежнему был у меня в руке.

Занавес раздвинулся, явив взору публики шесть герольдов в красных плащах. На сцену выбежали балерины в нарядных костюмах в сопровождении охотников. За ними появился принц Зигфрид. Последний раз я была на балете еще в Харбине. На какой-то миг я забыла, зачем нахожусь в театре, мое внимание переключилось на артистов, их ноги, тела. Вот настоящая Россия, подумала я. Такой мне хотелось ее видеть.

Я посмотрела на Лили. Глазки дочери поблескивали. Мои уроки танцев закончились, когда японцы заняли Харбин. Но Лили? Она живет в спокойной стране и может выбрать себе занятие по душе. Ей никогда не придется убегать, бросая дом. «Когда подрастешь, Лили, — мысленно обратилась я к малышке, — можешь заниматься балетом, фортепиано, пением — всем, чем только пожелаешь, лишь бы ты была счастлива». Я мечтала о том, чтобы в жизни моей дочери было все, чего не хватало мне. Но больше всего я хотела, чтобы у нее появилась бабушка.

Услышав первые ноты темы лебедей, я посмотрела на сцену. Декорации изменились, теперь действие происходило на фоне скалистых гор и голубого озера. Танцевал принц Зигфрид, за ним, приняв облик совы, тенью следовал злой волшебник. Ужасная тень, всегда близкая, таящаяся, коварная, влекла принца назад, когда он думал, что движется вперед. Я перевела взгляд на мужчину в противоположной ложе, на которого смотрела Вера до того, как в зале стало темно. В голубом свете он казался таинственным. Кровь отхлынула у меня от лица, внутри все похолодело, когда на мгновение мне показалось, что я вижу Тана. Но вот стало чуть светлее, и я поняла, что это невозможно. Этот человек был белым.

Даже когда закончился второй акт и в антракте загорелся яркий свет, я все еще не могла прийти в себя.

— Я схожу в туалет, — сказала я Ивану, вручая ему Лили.

— Я пойду с вами. — Вера поднялась с кресла.

Я кивнула, хотя на самом деле не собиралась опорожнять свой мочевой пузырь. Я намеревалась поискать среди зрителей мать.

Мы прошли людным коридором к уборной. Там царила такая же сутолока, как и в гардеробе. Никто не стоял в очереди, женщины бесцеремонно толкали друг друга, когда какая-то из кабинок освобождалась. Вера вложила мне в руку салфетку, твердую, как картон.

— Спасибо, — поблагодарила я, вспомнив, что в Москве в общественных туалетах не бывает туалетной бумаги. В Третьяковской галерее на унитазах даже не было сидений.

Когда из кабинки напротив нас вышла женщина, Вера подтолкнула меня вперед.

— После вас, — тихо произнесла она. — Я буду ждать снаружи.

Я зашла в кабинку и закрыла дверь на крючок. Воняло мочой и хлоркой. Я приникла к щели в двери и, когда Вера зашла в соседнюю кабинку, тут же спустила воду и выбежала из туалета в коридор.

Я стремглав пронеслась вниз по лестнице, на которой кучками стояли люди, и очутилась на первом этаже. Здесь толпа была поменьше. Я с тревогой всматривалась в женские лица, надеясь увидеть родные черты. У матери, должно быть, седые волосы, говорила я себе, и морщины. Но в калейдоскопе лиц я не находила того единственного, которое искала. Толкнув тяжелую дверь, я выбежала к колоннаде, почему-то решив, что она могла ждать меня снаружи. На улице похолодало, морозный ветер продувал блузку, пронизывая меня насквозь. На ступеньках стояли двое мужчин в военной форме, их дыхание превращалось в пар, ясно видимый на фоне ночной темноты. Чуть дальше стоял ряд такси, но вся площадь перед театром была пустынной.

Военные повернулись. Один, с молочно-белой кожей и голубыми, как опалы, глазами, удивленно вскинул брови.

— Вы что? Простудитесь! — воскликнул он.

Я зашла обратно в фойе, чувствуя, как прогретый центральным отоплением воздух принимает меня в свои объятия. Перед глазами, словно солнечный блик, стояло лицо военного, и мне вспомнилась железнодорожная станция в Харбине в тот день, когда мы расстались с матерью и ее увез поезд, направлявшийся в Россию. Военный напомнил мне того советского солдатика, который помог мне убежать от Тана.

Когда я стала протискиваться сквозь толпу к лестнице, все зрители уже вышли из зала, и теперь в фойе яблоку негде было упасть. Пробившись почти на самый верх, я заметила Веру, которая, облокотившись на балюстраду, с кем-то разговаривала. Меня она не замечала, но и я не могла видеть ее собеседника, который стоял рядом с огромным цветочным горшком. Это был не Иван, потому что мужа я увидела в дальнем конце фойе; он стоял с Лили на руках и смотрел в окно на площадь. Чуть ли не вывернув шею, я сумела-таки заглянуть за горшок и увидела седого мужчину в коричневом костюме. Одежда его была чистой и выглаженной, но задняя сторона воротничка рубашки выцвела, а брюки были затерты до блеска. Он стоял, скрестив на груди руки, время от времени указывая подбородком в сторону окна, у которого стоял Иван. Голоса возбужденной публики не давали расслышать, о чем они с Верой разговаривали. Потом мужчина переступил с ноги на ногу и немного развернулся. Когда я разглядела у него под глазами мешки, то поняла, что уже видела это лицо раньше. Продавец сувениров из гостиницы! Я вжалась в стенку под балюстрадой, вся превратившись в слух. На секунду шум толпы смолк, и я смогла услышать его слова.

— Это не простые туристы, товарищ Отова. Они слишком хорошо говорят по-русски. Ребенок у них для прикрытия. Возможно, это даже не их ребенок. И поэтому их нужно допросить.

К горлу подступил комок. Я догадывалась, что старик работает на КГБ, но представить себе не могла, что он подозревал нас. Ноги стали ватными, я с трудом отошла от балюстрады. У меня не осталось никаких сомнений, что Вера на стороне КГБ. Теперь я знала наверняка: она действительно готовит нам ловушку.

Я попыталась пробиться сквозь толпу наверх, туда, где стоял Иван, но людей было слишком много. Меня со всех сторон окружили мужчины в безвкусных костюмах и женщины в двадцатилетней давности платьях. От всех одинаково пахло камфорой и жимолостью — плановый аромат на этот год.

— Извините, извините, — повторяла я, протискиваясь между ними.

Иван благоразумно не отходил от окна. Он сел в одно из кресел и качал Лили на коленях, играя с ее пальчиками. Я попыталась мысленно заставить его посмотреть на меня, но муж и дочь были слишком заняты своей игрой. «Срочно в австралийское посольство, — сказала я себе. — Хватай Ивана, Лили и беги отсюда со всех ног».

Внезапно я почувствовала, что на меня смотрят. В этот момент повернулась и Вера, наши глаза встретились. Она нахмурилась и перевела взгляд на лестницу. По напряженному выражению ее лица я поняла, что она сосредоточена на какой-то мысли. Затем Вера что-то коротко сказала мужчине и торопливо направилась к нам.

Пульс лихорадочно забился. Все было, как в замедленном кино. Когда-то мне уже довелось пережить подобную ситуацию. Когда же это было? Я снова вспомнила день на железнодорожной станции в Харбине, Тана, который пробивался ко мне сквозь толпу. Я стала двигаться рывками, хватаясь за плечи и руки людей. Зазвенел звонок ко второму действию, и толпа начала рассасываться. Иван наконец посмотрел в мою сторону и, увидев меня, побледнел.

— Аня! — воскликнул он.

Моя блузка промокла, я провела рукой по лицу, на котором выступил холодный пот.

— Нам нужно бежать, — прохрипела я, чувствуя, как сжалось от боли сердце. Казалось, что я не выдержу этого напряжения.

— Что?

— Нам нужно…. — У меня перехватило дыхание, и я не смогла договорить.

— Господи, Аня! — Иван подбежал ко мне. — Что случилось?

— Миссис Никхем! — раздался голос Веры, и ее пальцы защелкнулись у меня на руке. — Нам нужно немедленно вернуться в гостиницу. Похоже, ваш грипп дал обострение. Посмотрите на себя. У вас горячка.

От ее прикосновения мне сделалось дурно. Я с трудом удержалась на ногах. Все казалось слишком нереальным. Меня собирались забрать на допрос в КГБ. Я посмотрела на людей, спешащих в зал занять свои места, и заставила себя не закричать.

Все равно никто не придет нам на помощь. Ловушка захлопнулась. Самое разумное, что мы можем сделать сейчас, — это подчиниться, но от этого решения мне не стало спокойнее. Я глубоко вдохнула, приготовившись к тому, что будет дальше.

— Грипп? — изумился Иван. Он провел рукой по моей блузке и повернулся к Вере. — Я принесу одежду. В гостинице могут вызвать врача?

Вот, значит, как они это делают, думала я. Вот как проводят аресты там, где полно людей.

— Отдайте ребенка мне, — сказала Вера Ивану. Ее лицо по-прежнему оставалось невозмутимым. Я слишком плохо ее знала, чтобы предположить, на что еще способна эта женщина.

— Нет! — закричала я.

— Подумайте о здоровье ребенка, — чеканным, каким-то незнакомым голосом произнесла Вера. — Грипп чрезвычайно заразен.

Иван передал Лили Вере. Когда ее руки сомкнулись на тельце дочери, внутри меня что-то надломилось. Глядя на них, я поняла, что поиски матери могут привести к тому, что я потеряю дочь. Будь что будет, подумала я, только бы с Лили ничего не случилось.

Я обернулась к седовласому мужчине. Он не сводил с меня глаз; на его лице застыла гримаса, словно он видел перед собой какую-то мерзость.

— Это товарищ Горин, — представила его Вера. — Возможно, вы видели его в гостинице.

— Зимой в Москве грипп может быть очень опасен, — произнес он, переступая с ноги на ногу. — Вам нужно полежать, отдохнуть, пока вы не почувствуете себя лучше.

Он стоял со скрещенными на груди руками, и его переваливание с одного бока на другой в иных обстоятельствах могло бы показаться даже смешным. Со стороны все выглядело так, будто он боится меня. В конце концов я решила, что во всем виновата его нелюбовь к иностранцам.

Вернулся Иван с одеждой, накинул пальто мне на плечи. Вера покрепче завязала шаль на лице Лили, превратив его в маску. Горин удивленно наблюдал за ее действиями. Он отошел еще на шаг и сказал:

— Я должен вернуться на свое место, а не то пропущу второе действие.

«Словно паук, который прячется в свое гнездо, — подумала я. — Оставляет грязную работу Вере».

— Забери Лили, — шепнула я Ивану. — Забери Лили, пожалуйста.

Иван недоуменно посмотрел на меня, но выполнил мою просьбу. Когда я увидела, как Лили перешла из рук Веры в руки отца, в голове у меня снова прояснилось. Пока мы спускались по лестнице, Вера делала вид, что поддерживает свою спутницу, хотя на самом деле она прижимала меня к перилам, не давая вырваться. Я заставляла себя идти вперед, но все время смотрела под ноги и останавливалась на каждой ступеньке. От меня они ничего не узнают, решила я, но вдруг вспомнила рассказы о том, что в КГБ и детей опускают в кипящую воду, чтобы развязать язык матерям, поэтому ноги у меня снова сделались ватными.

Военных перед театром уже не было, остались только такси. Впереди, вжав голову в плечи, с Лили на руках шел Иван. Один из таксистов, заметив, что мы движемся в его сторону, бросил на снег сигарету и хотел уже сесть в машину, но Вера остановила его, покачав головой, и подтолкнула меня к черной «Ладе», припаркованной у тротуара. Водитель сидел в машине, нахохлившись, спрятав голову в высоко поднятый воротник. Я вскрикнула и остановилась.

— Это не такси, — попробовала я сказать Ивану, но язык заплетался, как у пьяной.

— Это частное такси, — вполголоса произнесла Вера.

— Мы — австралийцы, — заявила я, вцепившись ей в плечо. — Я сообщу в посольство. Вы не имеете права!

— Вы такие же австралийцы, как я — пакистанка, — ответила Вера, открыла дверь и толкнула меня на заднее сиденье за спиной водителя.

Иван с Лили на руках сел с другой стороны. Я бросила на Веру полный возмущения взгляд, но она рывком наклонилась и просунула голову в салон. Я отпрянула: казалось, что она собирается влепить мне пощечину, но вместо этого Вера взяла полу моего пальто и засунула мне под ногу, чтобы ее не прищемило дверью. Я остолбенела. Так могла бы сделать заботливая мать, но никак не агент КГБ, производящий арест. После этого Вера, засмеявшись, обняла меня. В этом смехе чувствовались искренняя радость и облегчение.

— Ну, Анна Викторовна, нет вам прощения! — воскликнула она. — Вы — точная копия своей матери, и мне вас обеих будет не хватать. Хорошо, что я знаю, как информаторы КГБ боятся микробов, иначе вырвать вас из их рук было бы намного сложнее. — Женщина снова засмеялась и захлопнула дверь.

«Лада» рванулась с места и понеслась в ночь. Я развернулась, чтобы посмотреть в заднее окно. Вера своей твердой офицерской походкой шагала обратно в театр. Я сжала руками виски. Господи, что происходит?

Иван наклонился вперед и сказал водителю адрес нашей гостиницы. Водитель не произнес ни слова, хотя мы уже выехали на проспект Маркса и теперь двигались в противоположном направлении, к Лубянке. Наверное, Иван тоже заметил, что мы едем в другую сторону, потому что почесал затылок и, обратившись к водителю, повторил название гостиницы и ее адрес.

— Моей жене очень нехорошо, — добавил он. — Ее нужно показать врачу.

— Со мной все в порядке, Иван, — сказала я ему. Но мне было так страшно, что собственный голос показался каким-то чужим.

Иван впился в меня взглядом.

— Аня, что это у вас было с Верой? Что происходит?

В голове у меня все перемешалось. На плечах еще ощущалось прикосновение рук Веры, но самих объятий из-за пережитого потрясения я не помнила.

— Нас везут на допрос, но они не имеют права этого делать, пока мы не обратимся в посольство.

— А я думал, что везу тебя к матери.

Голос, раздавшийся с переднего сиденья, прозвучал так неожиданно, что я поперхнулась. Не нужно было смотреть на лицо водителя, чтобы понять, кто это.

— Генерал! — воскликнул Иван. — А мы уже и не надеялись увидеть вас!

— Я собирался появиться завтра, но нам пришлось изменить план.

— Это, наверное, из-за Лили, — предположил Иван. — Извините. Мы не думали, что…

— Нет, — прервал его генерал, едва сдерживая смех. — Все из-за Ани. Вера сказала, что с ней пришлось трудно, она привлекала к себе внимание.

Я поежилась. Мне бы следовало извиниться за свои дурацкие страхи, но я могла лишь смеяться сквозь слезы.

— Кто же такая Вера? — спросил Иван, глядя на меня и качая головой.

— Вера — лучшая подруга матери Ани, — ответил генерал. — Она готова на все, чтобы помочь ей. Эта женщина потеряла двух братьев во время сталинских репрессий.

Я с силой надавила пальцами на глаза. Все вокруг меня завертелось, как карусель. Я менялась. Менялся мой внутренний мир. Брешь в душе, которую я так долго пыталась заполнить, теперь начинала расползаться, но вместо боли в нее хлынуло счастье.

— Я надеялся, что вы досмотрите балет до конца, — продолжил генерал, — но ладно уж.

Слезы ручьем текли у меня по щекам.

— Так, значит, у него все-таки счастливый финал, — дрожащим голосом произнесла я.

Белая гардения

Пятнадцать минут езды по ночной Москве, и генерал останавливает машину у старой пятиэтажки. У меня к горлу подступает плотный, как камень, комок. Что я скажу ей? Какими будут наши первые слова после двадцатитрехлетней разлуки?

— Вы должны вернуться к машине через полчаса, — говорит генерал. — Вишневский организовал сопровождение, и вам придется уехать сегодня же.

Мы закрываем за собой двери автомобиля и провожаем «Ладу» взглядом. В эту секунду я понимаю, как глупо было считать генерала обычным человеком. Это ангел-хранитель.

Затем мы с Иваном проходим в арку. Слышно, как под ногами чавкает талый снег. Через пару минут оказываемся в едва освещенном внутреннем дворе.

— Это на верхнем этаже? — уточняет Иван, открывая железную дверь подъезда, которая глухим ударом захлопывается за нами. Кто-то для изоляции обтянул дверной косяк одеялом. В подъезде почти так же холодно, как и на улице. И едва ли светлее. Две лопаты прислонены к стене, под ними лужицы растаявшего снега. Лифт не работает, и мы пешком проходим пять лестничных маршей. Ступеньки все в грязи, пахнет сыростью. Из-за тяжелой верхней одежды поднимаемся взмыленные, еле дыша. Вспоминаю, как генерал рассказывал, что у матери больные ноги. От мысли о том, что она не может выйти из квартиры без посторонней помощи, у меня ноет сердце. Прищурившись, я замечаю в тусклом свете, что стены выкрашены в серый цвет, но богатая лепнина на потолке и дверные проемы еще сохранили следы росписи: сказочные птицы и цветы свидетельствуют о том, что здание когда-то знавало лучшие времена. В углу каждой лестничной площадки окно, но почти во всех окнах вставлены дешевые матовые стекла, а то и вовсе листы фанеры.

Достигаем верхнего этажа, со скрипом отворяется дверь. Нам навстречу выходит женщина в черном платье. Она опирается на палочку и робко поглядывает на нас. Я не сразу узнаю ее. Волосы цвета олова почти полностью скрыты платком. На опухших ногах под специальными чулками видны выпирающие, перекрученные в узлы вены. Но тут она выпрямляет спину и наши глаза встречаются. И я уже вижу ее такой, какой она была в те дни в Харбине: в красивом шифоновом платье мать стоит у ворот и ждет меня из школы, а ветер раздувает ее волосы.

— Аня! — вскрикивает она, и от ее голоса у меня сжимается сердце. Этот старческий голос не похож на голос матери. Она простирает ко мне дрожащую руку, но отдергивает ее и прижимает к груди, словно перед ней стоит призрак, а не человек. На ее руках темные пятна, а вокруг рта глубокие морщины. Жизненные невзгоды сделали из нее старуху, я же, наоборот, выгляжу рядом с ней слишком молодой. Но глаза ее никогда не были так красивы, как сейчас. Они сверкают, словно бриллианты.

— Аня! Анечка! Доченька моя! Родная! — Глаза матери наполняются слезами. Я делаю шаг навстречу, но останавливаюсь. Душа уходит в пятки, и я заливаюсь слезами. Мне на плечо ложится рука Ивана. Его мягкий голос — единственная ниточка, которая еще связывает меня с реальностью.

— Покажи ей Лили, — шепчет он мне на ухо и мягко подталкивает вперед. — Покажи ей внучку.

Он берет меня за руки и вкладывает в них Лили, откидывая одеяльце с ее лица. Лили распахивает глазки и удивленно смотрит на меня. У нее такие же глаза, как и у женщины, которая снова протягивает ко мне руку. Янтарные. Прекрасные. Умные. Добрые. Малышка что-то лепечет и бьет ножкой, но вдруг поворачивается к женщине и, вырываясь из моих рук, начинает тянуться к ней изо всех сил.

Я снова в Китае, мне снова двенадцать. Я упала и ударилась, и мама хочет утешить меня. Каждый шаг к ней дается с трудом, но она стоит с распростертыми объятиями. Когда я наконец оказываюсь рядом, она прижимает меня к груди. Ее тепло окутывает мое тело, как вода в теплом источнике.

— Доченька! Девочка моя маленькая! — шепчет она, и мне кажется, что от этой нежности душа моя не выдержит, выплеснется наружу слезами. Мы бережно держим Лили между собой и смотрим друг другу в глаза, вспоминая все, через что нам пришлось пройти. Утраченное обретено вновь. То, что закончилось когда-то, может начаться заново. Мы с матерью едем домой.


19.   Чудеса | Белая гардения | От автора