home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2. Париж Востока

Когда поезд скрылся из виду, наступило затишье, подобное тому, которое обычно бывает между вспышкой молнии и раскатом грома. Мне было страшно повернуться и посмотреть на Тана. Я вдруг представила, как он медленно приближается ко мне, словно паук, подбирающийся к мотыльку, который случайно угодил в паутину. Ему не нужно спешить: добыча уже в ловушке и никуда от него не денется. Он мог насладиться моментом, прежде чем проглотить меня. Советский офицер, вероятно, уже ушел, позабыв о матери и переключив свои мысли на другие проблемы. Я была дочерью полковника белой армии, но от матери, как от работника, было бы намного больше пользы. Идеология служила для него всего лишь прикрытием, и практическая сторона дела была куда важнее. Но Тан рассчитывал на другое. Он руководствовался идеей извращенного правосудия и не собирался отступать до тех пор, пока оно не свершится. Я не знала, как он хотел поступить со мной, но была уверена, что кара, приготовленная для меня, будет долгой и ужасной. Он не согласится просто расстрелять меня или сбросить с крыши. Он говорил: «Я хочу, чтобы ты жила, каждый день осознавая свою вину и вину матери». Возможно, меня ждала та же участь, что и японских девочек в нашем районе, которые не успели вовремя уехать. Коммунисты обрили им головы и продали в китайские бордели, которые обслуживали самое отвратительное отребье: прокаженных со сгнившими носами, мужчин с ужасными венерическими болезнями, у которых уже разложилась половина тела.

Я нервно сглотнула. Прямо передо мной с противоположной платформы трогался другой поезд. Было бы совсем не сложно… даже намного проще, подумала я, глядя на тяжелые колеса и стальные рельсы. Ноги задрожали, я немного подалась вперед, но тут мне вспомнилось лицо отца, и я уже не смогла идти дальше. Краешком глаза я увидела Тана. Он на самом деле неторопливо приближался ко мне. Когда мать увезли, этот человек не успокоился, его глаза казались голодными. Он шел за мной. «Вот и все, — подумала я. — Это конец».

Но тут с громким хлопком в воздух взлетела шутиха, от неожиданности я отпрыгнула в сторону. На перрон вывалилась толпа людей в советской форме. Растерявшись, я замерла на месте и просто смотрела на них. С криками «Ура!» они размахивали красными флагами, били в барабаны и тарелки. Эти люди собрались приветствовать коммунистов, только что приехавших из России. Они маршем двинулись между мной и Таном. Я увидела, как Тан попытался прорватвся через их строй, но толпа увлекла его за собой. Китаец кричал на обступивших его людей, которые все равно ничего не слышали из-за шума и музыки.

— Беги!

Я подняла глаза. Это сказал молодой советский солдат, тот, с лучистым взглядом.

— Беги! Спасайся! — кричал он, подталкивая меня прикладом автомата.

В этот момент кто-то схватил меня за руку и потащил сквозь толпу. Я не могла рассмотреть, кто это был. Меня тянули в самую гущу столпотворения. В нос бил запах пота и пороха. Я повернула голову и через плечо увидела, что Тан тоже пытается пробиться через людской поток. Ему с трудом удавалось продвигаться вперед, но, если бы у него были нормальные руки, он, наверное, уже оказался бы рядом со мной. Однако китаец не успевал отталкивать людей, стоявших у него на пути. Он прокричал что-то молодому солдату, и тот сделал вид, будто бросился за мной, но на самом деле намеренно дал толпе увлечь себя. Меня со всех сторон толкали и били, на руках и плечах уже стали появляться синяки. Впереди, сквозь море мелькающих ног и рук, я увидела машину, дверь которой распахнулась мне навстречу. Когда меня впихнули внутрь, я наконец узнала руку, которая тащила меня. Я вспомнила эти мозоли: Борис.

Как только я оказалась в машине, Борис нажал на газ. На пассажирском месте сидела Ольга.

— Аня, дорогая! Девочка моя! — запричитала она.

Машина рванула с места. Я посмотрела в заднее окно. Толпа на платформе разрослась, в нее влились вновь прибывшие советские солдаты. Тана я не увидела.

— Аня, спрячься под одеялом, — велел мне Борис. Я укрылась одеялом и почувствовала, что Ольга набросала сверху кучу разных вещей.

— Ты знал, что появятся эти люди? — спросила Ольга мужа.

— Нет, но я собирался увезти Аню в любом случае, — сказал он. — Кажется, даже безумный энтузиазм коммунистов может иногда сгодиться для чего-то полезного.

Прошло какое-то время, и машина остановилась. Послышались голоса. Открылась и захлопнулась дверь. До меня донесся спокойный голос Бориса, который разговаривал с кем-то снаружи. Ольга осталась на переднем сиденье. Она тяжело, с хрипом дышала. Мне стало жалко и ее саму, и ее старое слабое сердце. Мое же сердце в эту секунду готово было выскочить из груди, и я зажала рот, как будто так никто не смог бы услышать его биения.

Борис снова сел за руль, и мы поехали дальше.

— Контрольно-пропускной пост. Я сказал, что нам нужно приготовиться к приезду русских и мы очень спешим, — объяснил он.

Прошло два или три часа, прежде чем Борис разрешил мне выбраться из-под одеяла. Ольга сняла с меня мешки, в которых, как оказалось, были овощи и крупа. Мы ехали по грязной дороге, окруженной с обеих сторон горными хребтами и покинутыми крестьянскими полями. Людей нигде не было видно. Впереди показалась сожженная ферма. Борис заехал в большой сарай, пропахший сеном и дымом. Интересно, кто тут жил? По воротам, своими очертаниями напоминавшим пагоду, я поняла, что это были японцы.

— Дождемся темноты и поедем в Дайрен, — твердым голосом произнес Борис.

Когда мы вышли из машины, он расстелил на полу одеяло и предложил мне сесть. Его жена сняла крышку с небольшой корзинки и достала несколько тарелок и чашек. На тарелку передо мной она положила немного каши, но мне было так плохо, что я не могла есть.

— Поешь, дорогуша, — мягко сказала Ольга. — Тебе нужно набраться сил для поездки.

Я удивленно посмотрела на Бориса, однако он смотрел в другую сторону.

— Но мы же останемся вместе, — едва сдерживаясь, произнесла я и почувствовала, как страх начинает сдавливать мне горло. Я знала, что они хотели отправить меня в Шанхай. — Вы должны поехать со мной.

Ольга прикусила губу и рукавом вытерла слезы, выступившие на глазах.

— Нет, Аня. Мы должны остаться здесь, иначе выведем Тана прямо на тебя. Этот подлый человек во что бы то ни стало жаждет мести.

Борис обнял меня за плечи, и я прижалась лицом к его груди. Я знала, что мне будет не хватать его запаха, запаха овса и дерева.

— Мой друг, Сергей Николаевич, прекрасный человек. Он позаботится о тебе, — сказал Борис, поглаживая мои волосы. — В Шанхае будет намного безопаснее.

— А еще там полно всяких интересных вещей, — добавила Ольга. — Сергей Николаевич богат, он будет водить тебя на разные представления и в рестораны. Тебе там будет гораздо веселее, чем здесь с нами.

Ночью окольными дорогами, через заброшенные фермы Померанцевы отвезли меня в Дайрен, откуда на рассвете уходил корабль.

Когда мы приехали в порт, Ольга вытерла мне лицо рукавом платья и засунула в карман моего пальто матрешку и нефритовое ожерелье, которое подарила мне мать. Я удивилась, что ей удалось сохранить их, и хотела спросить, как она догадалась о ценности этих вещей для меня, но времени на разговоры уже не осталось: корабль дал гудок и пассажиры начали собираться на палубе.

— Мы предупредили Сергея Николаевича, что ты приедешь, — сообщила Ольга.

Борис помог мне взойти по трапу на корабль и вручил мне небольшую сумку, в которой лежали платье, полотенце и кое-какая еда.

— Живи счастливо, — шепнул он, и по его щекам потекли слезы. — Живи так, чтобы мать гордилась тобой. Теперь мы будем думать только о тебе.

Позже, подплывая к Шанхаю по реке Хуанпу, я вспомнила эти слова и задумалась, смогу ли я жить достойно.

Белая гардения

Сколько прошло дней, прежде чем на горизонте показались очертания Шанхая, я не помню. Может, два, а может, и больше. Я не могла думать ни о чем другом, кроме как о пустоте, которая образовалась у меня в душе, и о зловонном опиумном дыме, день и ночь висевшем над палубой корабля. Пароход был буквально забит людьми; многие из них, словно высохшие трупы, неподвижно лежали на циновках, зажав в грязных пальцах самокрутки; их ввалившиеся черные рты напоминали провалы пещер. До войны иностранцы как-то пытались повлиять на ужасные последствия от повсеместного производства опиума, навязанного Китаю ими самими, но японские оккупанты, наоборот, использовали наркотическую зависимость, чтобы подчинить себе местное население. В Маньчжурии, например, они заставляли крестьян выращивать мак и строить целые комбинаты по его обработке в Харбине и Дайрене. Бедняки кололись им, а те, кто побогаче, вдыхали его испарения с помощью кальяна. Все остальные просто курили его, как табак. Создавалось впечатление, будто все мужчины-китайцы на этом корабле находились в плену опиума.

Приближаясь к Шанхаю, пароход вошел в устье мутной реки. Началась приличная качка, поэтому по палубе катались бутылки и… дети, которые не успевали за что-нибудь схватиться. Я крепко вцепилась в ограждение борта и смотрела на жалкие лачуги без окон, теснившиеся вдоль берегов. Рядом с ними, стена к стене, стояли заводы, печи которых изрыгали клубы дыма, и дым этот расползался по узким, заваленным мусором улочкам, превращая воздух в омерзительную смесь из запахов нечистот и серы.

Остальных пассажиров мало интересовал город, в который мы въезжали. Они по-прежнему, разбившись на группки, играли в карты или курили. Рядом со мной на одеяле спал один русский, у которого под боком лежала бутылка водки, а с груди стекала рвотная масса. Недалеко от него сидела на корточках китаянка, она грызла зубами орехи и кормила ими двоих маленьких детей. Я не могла понять, почему все они были такими спокойными, если мне в ту минуту казалось, что мы медленно погружаемся в настоящий ад.

Я почувствовала, что пальцы на руках почти онемели от холодного ветра, поэтому засунула руки в карманы. В кармане я нащупала матрешку и разревелась.

Чуть позже трущобы сменились чередой причалов и деревень. Мужчины и женщины в соломенных шляпах поднимали головы и провожали нас тоскливыми взглядами, не выпуская из рук корзин для ловли рыбы и мешков с рисом. Десятки сампанов устремились к пароходу, как насекомые на свет. Люди и лодках предлагали нам палочки для еды, благовония, куски угля, один даже протягивал свою дочь. Глазенки девчушки были полны ужаса, но она не сопротивлялась. Глядя на несчастного ребенка, я внезапно почувствовала боль в руке, как той ночью в Харбине, когда ее сжала мать, будучи последний раз имеете со мной. У меня до сих пор оставалась припухлость и был виден кровоподтек. Боль напомнила мне, с какой силой мать сжимала мою руку, пытаясь вселить в меня уверенность в том, что никому не удастся нас разлучить и что она никогда не оставит меня одну.

Только когда мы подплыли к портовому району под названием Банд, я увидела хоть что-то, напоминающее о легендарном богатстве и красоте Шанхая. Воздух здесь был чище, на рейде стояло множество прогулочных кораблей и океанский лайнер, который готовился к отплытию. Рядом с ним покачивался на волнах полузатонувший японский патрульный катер с большой пробоиной на боку. С верхней палубы парохода я увидела пятизвездочный отель, благодаря которому Банд был известен по всему миру. Отель назывался «Китай», его окна имели форму арок, а на крыше располагались шикарные номера; внизу же все пространство заполонили рикши.

Наконец мы причалили. Место высадки пассажиров выходило прямо на городскую улицу, поэтому нас тут же окружила очередная волна торговцев, но здесь, в городе, товар, который предлагали они, был более экзотичным: золотые амулеты, статуэтки из слоновой кости, утиные яйца. Один старик достал из бархатного мешочка маленькую хрустальную лошадку и положил ее мне на ладонь. Ее отполированные алмазом бока искрились на солнце. Эта лошадка напомнила мне те скульптуры изо льда, которые делали русские, живущие в Харбине, но у меня не было денег, поэтому пришлось вернуть ее старику.

Большинство прибывших вместе со мной людей либо встречались в порту с родственниками, либо брали такси или рикшу и уезжали. Гомон вокруг начинал стихать, я же стояла посреди улицы, не зная, что делать. Я провожала взглядом каждого мужчину с европейской внешностью в надежде, что именно он окажется другом Бориса. Вскоре меня охватила паника. Вокруг находились экраны, специально поставленные американцами, чтобы показывать кинохронику со всего мира об окончании войны. Я смотрела на счастливых людей, танцующих на улицах, на улыбающихся солдат, возвращающихся домой к женам, на чопорных президентов и премьер-министров, зачитывающих поздравления. Все сюжеты сопровождались субтитрами на китайском языке. Создавалось впечатление, будто американцы старались убедить всех, что теперь все снова будет хорошо. Выпуск кинохроники закончился демонстрацией почетного списка стран, организаций и отдельных людей, помогавших освободить Китай от японских агрессоров. Бросалось в глаза, что в этом списке не были указаны коммунисты.

Передо мной остановился аккуратно одетый китаец. Он протянул мне карточку с золотым обрезом, на которой неразборчивым почерком, как будто наспех, было написано мое имя. Я кивнула, незнакомец поднял с земли мою сумку и сделал знак рукой следовать за ним. Заметив, что я колеблюсь, он сказал:

— Не бойтесь. Меня послал господин Сергей. Он ждет вас дома.

На улице, вдали от реки, стояла ужасная жара, почти как в тропиках. Вдоль дороги сотни китайцев варили острую похлебку или предлагали разные безделушки, разложенные на земле на одеялах. Между ними сновали торговцы рисом и дровами, которые возили свой товар на тележках. Слуга помог мне сесть в рикшу, и мы поехали по улице, заполненной мотоциклами, гремящими трамваями и сверкающими американскими «бьюиками» и «паккардами». Задрав голову, я с интересом рассматривала огромные здания, построенные здесь европейцами и американцами. До сих пор я ни разу в жизни не была в городе, похожем на Шанхай.

Район, прилегающий к Банду, представлял собой настоящий лабиринт. Он состоял из узких улочек с протянутыми от окна к окну бельевыми веревками, на которых, словно разноцветные флаги, покачивались на ветру сохнущие предметы одежды. Из темных дверей на нас с любопытством поглядывали дети с заплаканными глазами. Мне показалось, что буквально на каждом углу стоял продавец и жарил какую-то еду, по запаху напоминающую резину, и я облегченно вздохнула, когда в воздухе наконец запахло свежим хлебом. Рикша пробежал под аркой, и мы въехали в своеобразный оазис с булыжной мостовой, фонарями в стиле ар деко, аппетитной выпечкой и старинными произведениями искусства, выставленными в витринах магазинов. Затем мы свернули на улицу, обсаженную кленами, и подъехали к остановке, расположенной рядом с высокой бетонной стеной. Стена была выкрашена в лимонно-желтый и нежно-голубой цвет, но все мое внимание сфокусировалось на другом: по верхнему краю стены торчали куски битого стекла, а нависающие над ней ветки деревьев были обмотаны колючей проволокой.

Слуга помог мне выйти из рикши и позвонил в колокольчик у ворот. Через несколько секунд ворота распахнулись и нас приветствовала горничная, пожилая китаянка в черном чонсэме [2]и с бесцветным, как у покойника, лицом. Она не ответила, когда я представилась на мандаринском диалекте, и, опустив глаза, провела меня во двор.

Первым, что бросалось здесь в глаза, был трехэтажный дом с синими дверями и ставнями в виде решеток. Рядом с домом находилось другое одноэтажное здание, которое соединялось с ним крытой дорожкой. По тому, что с его подоконников свисали разнообразные постельные принадлежности, я догадалась, что оно предназначено для прислуги. Сопровождающий меня китаец передал мою сумку горничной и скрылся в маленьком доме. Я последовала за женщиной через аккуратно подстриженный газон, обрамленный клумбами с цветущими кроваво-красными розами.

В просторной передней стены были цвета морской волны, а плитка на полу — кремовой. Мои шаги гулким эхом разносились по залу, но горничная передвигалась совершенно бесшумно; Тишина, царившая в доме, пробудила во мне странное ощущение мимолетности всего происходящего, словно я попала в какое-то состояние, которое можно было назвать пограничным между жизнью и смертью. В самом конце прихожей я заметила еще одну комнату, убранную красными шторами и персидскими коврами. На стенах, оклеенных неяркими обоями, висели десятки картин французских и китайских мастеров. Горничная уже хотела было завести меня в комнату, но тут я увидела, что на лестнице стоит женщина. Ее молочно-белое лицо оттенялось иссиня-черными волосами, аккуратно стянутыми в узел на затылке. Она перебирала пальцами боа из страусиных перьев и изучающе смотрела на меня темными строгими глазами.

— Действительно, очень милый ребенок, — по-английски обратилась она к горничной. — Но какой серьезный взгляд! И зачем, спрашивается, нужно, чтобы весь день рядом со мной было это хмурое лицо?

Белая гардения

Сергей Николаевич Кириллов совсем не походил на свою жену-американку. Когда Амелия Кириллова провела меня в кабинет мужа, он сразу же поднялся из-за письменного стола, заваленного бумагами, и расцеловал меня в обе щеки. Высоким ростом и массивной фигурой он напоминал медведя и был лет на двадцать старше жены, которая, как мне показалось, была примерно того же возраста, что и моя мать. Он внимательно осмотрел меня с головы до ног и ласково улыбнулся. Кроме богатырского телосложения, единственным, что в нем внушало страх, были его густые брови, благодаря которым он казался сердитым, даже когда улыбался.

Рядом с письменным столом сидел еще один мужчина.

— Это Аня Козлова, — сказал, обращаясь к нему, Сергей Николаевич, — дочь соседа моего друга в Харбине. Ее мать депортировали в Советский Союз, и нам нужно позаботиться о ней. За это она будет учить нас хорошим манерам старых аристократов.

Второй мужчина тоже улыбнулся и встал, чтобы пожать мне руку. От него пахло несвежим табаком, а лицо было нездорового цвета.

— Меня зовут Михайлов Алексей Игоревич, — представился он. — Признаться, нам, обитателям Шанхая, не помешает подучиться хорошим манерам.

— Мне все равно, чему эта девушка будет учить вас, если она говорит по-английски, — заявила Амелия, беря из коробочки на столе сигарету и закуривая.

— Да, миссис, я говорю по-английски, — сказала я.

Хозяйка не очень приветливо взглянула на меня и подергала за шнурок с кисточкой на конце, который висел у двери.

— Прекрасно, — произнесла она. — Сегодня за ужином у тебя будет возможность продемонстрировать свои знания одному человеку, которого пригласил Сергей. Мой муж считает, что ему будет весьма любопытно увидеть юную красавицу, владеющую русским и английским языками, которая к тому же собирается учить его хорошим манерам.

В комнату шаркающей походкой вошла девочка-служанка. Вряд ли ей было больше шести лет. Ее кожа по цвету напоминала карамель, а волосы на склоненной голове были завязаны в тугой узел.

— Это Мэй Линь. Она говорит только по-китайски, — сказала Амелия и добавила: — Впрочем, она вообще очень редко что-нибудь говорит. Ты, наверное, тоже знаешь китайский, так что она полностью в твоем распоряжении.

Девчушка, как завороженная, уставилась в точку на полу. Сергей Николаевич слегка ее подтолкнул. Широко раскрыв глаза, она испуганно посмотрела на русского великана, потом на его тонкую и грациозную жену и, наконец, на меня.

— Сейчас какое-то время отдохни, а когда будешь готова, спускайся вниз, — сказал Сергей Николаевич, за руку подводя меня к двери. — Я очень о тебе беспокоюсь и надеюсь, что сегодняшний ужин улучшит твое настроение. Борис помог мне, когда во время революции я потерял все, и в твоем лице я хочу отблагодарить его за доброту.

Я позволила Мэй Линь отвести себя в предназначенную для меня комнату, хотя в ту минуту предпочла бы остаться в одиночестве. От усталости у меня дрожали ноги и раскалывалась голова. Подъем по лестнице стал настоящим испытанием, но Мэй Линь смотрела на меня так простодушно и преданно, что я не могла не улыбнуться. В ответ она тоже широко растянула рот, обнажив маленькие детские зубки.

Моя комната располагалась на втором этаже и выходила окнами в сад. Пол в ней был покрыт темными сосновыми досками, а стены оклеены обоями золотистого цвета. У эркерного окна стоял старинный глобус, посередине комнаты находилась кровать с четырьмя столбиками по углам, между которыми была натянута ткань. Я подошла к кровати и провела рукой по кашемиру, из которого был сделан полог. Как только пальцы коснулись мягкой ткани, меня охватило отчаяние. Эта комната предназначалась для женщины. В ту секунду, когда у меня отняли мать, я перестала быть ребенком. Вспомнив свою комнату на чердаке нашего дома в Харбине, я не смогла удержаться и закрыла лицо руками. Я могла в точности вспомнить всех кукол, которые сидели у меня На балке, проходящей вдоль крыши, и скрип каждой половицы.

Я отвернулась от кровати, подошла к окну, где стоял глобус, и начала вращать его, пока не нашла Китай. Проследив глазами маршрут из Харбина в Москву, я прошептала:

— Храни тебя Господь, мама. — В действительности я даже не представляла себе, куда ее повезли. Я достала из кармана матрешку и расставила в ряд все фигурки на туалетном столике. Название «матрешка» происходит от слова «мать», потому что эта игрушка является символом материнства и силы, оберегающей детей. Пока Мэй Линь готовила ванну, я положила нефритовое ожерелье в верхний ящик.

В шкафу висело новое платье. Мэй Линь пришлось подняться на носки, чтобы дотянуться до вешалки. Она положила синее бархатное платье на кровать с Таким серьезным выражением на лице, с каким продавщица дорогой одежды выкладывает свой товар перед богатыми покупателями. Потом она вышла, чтобы я могла принять ванну. Через какое-то время девочка вернулась с набором расчесок и щеток и занялась моими волосами. Ее движения были неумелыми, детскими, несколько раз она даже поцарапала мне шею и уши. Но я терпеливо все снесла. Для меня это было таким же непривычным и новым, как и для нее.

Белая гардения

В столовой, как и в прихожей, стены были цвета морской волны, но только здесь было еще красивее. Карнизы и деревянные панели, покрытые позолотой, украшал орнамент в виде кленовых листьев. Этот же орнамент повторялся на деревянных частях стульев, обитых красным бархатом, и на ножках буфета. Стоило мне только увидеть тисовый обеденный стол и люстру прямо над ним, чтобы понять, что предложение Сергея Николаевича обучать его манерам старых аристократов было всего лишь шуткой.

Мне было слышно, как в соседней гостиной Сергей Николаевич и Амелия разговаривали с гостями, но я не решалась постучать в дверь. Я чувствовала себя совершенно обессиленной; прошлая неделя просто вымотала меня, но, несмотря на это, я понимала, что должна вести себя вежливо и быть благодарной за гостеприимство. О Сергее Николаевиче мне не было известно ровным счетом ничего, кроме того, что он когда-то дружил с Борисом, а сейчас являлся владельцем ночного клуба. Когда наконец я собралась войти в гостиную, прямо перед моим носом распахнулась дверь и мне навстречу, широко улыбаясь, вышел сам Сергей Николаевич.

— Вот она где! — воскликнул он, взял меня за руку и повел в комнату. — Прекрасное юное создание, не правда ли?

В комнате я увидела Амелию в красном вечернем платье с одним открытым плечом и Алексея Игоревича. Он подошел ко мне и представил свою жену, Любовь Владимировну Михайлову. Эта полная женщина обняла меня за плечи и сказала:

— Зови меня просто Люба и, ради бога, мужа моего называй Алексей. У нас здесь не принято общаться официально.

Она даже поцеловала меня накрашенными губами. За ней, чуть поодаль, скрестив на груди руки, стоял молодой человек. Ему было не больше семнадцати. Когда Люба отступила, он представился:

— Дмитрий Юрьевич Любенский. Но я тоже прошу называть меня просто Дмитрием, — добавил он, целуя мне руку.

Его имя и выговор были русскими, но он не был похож ни на одного русского, которого я видела до тех пор. При свете ламп его безукоризненный костюм как будто сиял, а блестящие волосы, в отличие от большинства русских мужчин, он зачесывал не вперед, на лоб, а назад, полностью открывая точеное лицо. Я покраснела и смущенно опустила глаза.

Когда мы уселись за стол, старая служанка-китаянка подала в большой супнице знаменитый суп из акульих плавников. Я слышала об этом блюде, но никогда не пробовала его. Сначала я поводила ложкой по студенистому отвару и лишь потом поднесла ее ко рту. Подняв глаза, я увидела, что Дмитрий наблюдает за мной, задумчиво подперев рукой подбородок. Мне было непонятно выражение его лица — то ли это было удивление, то ли осуждение, — но он добродушно улыбнулся и сказал:

— Я рад, что нам выпала честь познакомить северную принцессу с деликатесами, доступными в этом городе.

Но тут его прервала Люба, спросив, доволен ли он, что Сергей собирается сделать его управляющим клубом, и молодой человек повернулся, чтобы поговорить с ней. Однако я продолжала его рассматривать. Не считая меня, он был здесь самым молодым, хотя для своих лет выглядел достаточно взрослым. В Харбине у одной моей школьной подруги был брат семнадцати лет, который играл вместе с нами. Но чтобы Дмитрий гонял на велосипеде или бегал по улице, играя в салки, я не могла себе представить.

Сергей Николаевич взглянул на меня поверх бокала с шампанским и весело подмигнул. Он поднял бокал И провозгласил тост, назвав меня по имени и отчеству:

— За прекрасную Анну Викторовну Козлову! Пусть она под моей опекой расцветет так же, как Дмитрий.

— Разумеется, она расцветет, — отозвалась Люба. — Ты такой великодушный человек, что все, кто находится рядом с тобой, рано или поздно расцветают.

Она еще хотела что-то добавить, но тут Амелия постучала ложкой по бокалу с вином. Из-за платья, которое было сейчас на ней, глаза молодой женщины казались глубже и темней, и, если бы не легкая рассеянность взгляда от выпитого вина, ее можно было бы назвать удивительно красивой.

— Если вы не прекратите говорить по-русски, — поджав губы, капризно произнесла она, — я запрещу вам встречаться у нас дома. Говорите по-английски, я же вас просила.

Сергей Николаевич захохотал. Он попытался накрыть ладонью сжатую в кулак руку жены, но она оттолкнула его и холодно посмотрела на меня.

— Так вот зачем ты им понадобилась! — прошипела Амелия. — Чтобы шпионить за мной! Когда они переходят на русский, я никому не могу доверять.

Она швырнула ложку, и та, ударившись о край стола, полетела на пол. Сергей Николаевич побледнел. Алексей смущенно посмотрел на жену, а Дмитрий сидел, опустив глаза. Служанка подняла ложку и бросилась с ней в кухню, как будто, убрав ложку, она могла избавить гостей от гнева хозяйки.

Только у Любы хватило смелости как-то разрядить обстановку.

— Мы просто имели в виду, что Шанхай — это город, который полон возможностей, — спокойно сказала она. — Ты сама это всегда повторяешь.

Глаза Амелии сузились, и она напряглась подобно змее, приготовившейся к смертоносному броску. Однако в следующее мгновение лицо женщины расплылось в улыбке, плечи расслабились, и она откинулась на спинку стула, нетвердой рукой поднимая бокал.

— Да, — подтвердила Амелия. — В этой комнате собрались те, кто сумел уцелеть. «Москва — Шанхай» пережил войну и через пару месяцев снова будет открыт.

Все гости подняли бокалы и сдвинули их над столом. Вернулась служанка, неся второе, и как-то сразу внимание всех переключилось на утку по-пекински; послышались восхищенные восклицания, словно еще секунду назад не было никакой неловкости. Кажется, только у меня осталось неприятное ощущение, что минуту назад мы стали свидетелями скандальной семейной сцены. После ужина мы отправились с Сергеем Николаевичем и Амелией в библиотеку, по пути пройдя через небольшой танцевальный зал. Мне приходилось сдерживать себя, чтобы не начать, как турист, рассматривать превосходные гобелены и вымпелы, которые украшали стены.

— Какой замечательный дом! — тихонько призналась я Любе. — У жены Сергея Николаевича прекрасный вкус.

На лице женщины появилось неприкрытое удивление.

— Дорогуша, — зашептала она в ответ, — это у его первой жены был прекрасный вкус. Замечательный дом Сергея был построен еще в те времена, когда он торговал чаем.

Меня поразило то, как она произнесла слово «первая». Мне стало одновременно и ужасно любопытно, и страшно. Что могло случиться с женщиной, создавшей всю эту красоту, которую я видела перед собой? Почему ее место заняла Амелия? Но я постеснялась спросить, а Любе, похоже, интереснее было говорить о других вещах.

— А ты знаешь, что Сергей был самым известным поставщиком чая в Россию? Но революция и война все изменили. Впрочем, никто не посмеет сказать, что он сдался. «Москва — Шанхай»— самый известный клуб в этом городе.

Библиотекой служила уютная комната в задней части дома. На полках от стенки до стенки стояли тома Гоголя, Пушкина, Толстого, все в кожаных переплетах. Я не могла себе представить, что Сергей Николаевич или Амелия когда-нибудь читали эти книги. Я провела пальцами по корешкам в надежде почувствовать дух первой жены Сергея Николаевича. Теперь мне казалось, что ее присутствие ощущается в оттенках и материалах, которые я видела вокруг себя.

Мы уселись на большой мягкий кожаный диван, а Сергей Николаевич достал бокалы и еще одну бутылку портвейна. Дмитрий вручил мне бокал и пристроился рядом.

— Скажи, что ты думаешь об этом безумном и прекрасном городе, — обратился он ко мне, — об этом Париже Востока?

— Я еще не успела его увидеть, поскольку только сегодня приехала, — ответила я.

— Ах да, прошу прощения… Я забыл, — сказал он и улыбнулся. — Может быть, позже, когда ты освоишься, я покажу тебе парк Юйюань.

Я отодвинулась на край дивана, потому что он сел так близко ко мне, что мы почти соприкасались лицами. У него были поразительные глаза, глубокие и загадочные, как дремучий лес. Он был молод, но производил впечатление человека с богатым жизненным опытом. Несмотря на превосходный костюм и внешний лоск, в его манерах была какая-то напускная важность и осторожность, как будто юноша в этой обстановке не очень уютно себя чувствовал.

Вдруг прямо между нами что-то упало. Дмитрий нагнулся за черной туфлей на шпильке. Подняв глаза, я увидела Амелию, которая стояла, прислонившись к одной из книжных полок. Одна ее нога была обнажена, симметрично сочетаясь с голым плечом.

— О чем вы там шепчетесь? — зашипела она. — Как это подло! Все вы только и делаете, что разговариваете по-русски и секретничаете.

Хозяин дома и его спутники не обратили внимания на эту новую вспышку. Сергей Николаевич, Алексей и Люба стояли у открытого окна и были заняты разговором о скачках. Только Дмитрий поднялся со своего места и, смеясь, передал Амелии ее туфлю. Она вскинула голову и бросила на него взгляд, полный ненависти.

— Я расспрашивал Аню о коммунистах, — солгал он. — Видите ли, она оказалась здесь именно из-за них.

— Теперь ей не стоит бояться коммунистов, — сказал Сергей Николаевич, отвернувшись от своей компании. — Европейцы превратили Шанхай в гигантскую машину по зарабатыванию денег для Китая. Они не станут разрушать ее в угоду идеологии. Мы пережили войну и это переживем.

Позже, вечером, когда гости разошлись, а Амелия уснула на диване, я спросила Сергея Николаевича, сообщил ли он Борису и Ольге Померанцевым, что я благополучно доехала.

— Ну разумеется, дитя мое, — ответил он, укрывая супругу пледом и выключая в библиотеке свет. — Борис и Ольга просто души в тебе не чают.

Служанка ждала нас у лестницы и, как только мы спустились вниз, сразу же включила свет.

— А о матери ничего не известно? — с надеждой в голосе осведомилась я. — Вы их не спрашивали, может, они что-то узнали?

Глаза Сергея Николаевича были полны сочувствия, когда он сказал:

— Будем надеяться на лучшее, Аня. Но тебе теперь, пожалуй, следует считать нас своей семьей.

Белая гардения

На следующее утро я проснулась поздно. Свернувшись калачиком на мягких простынях и укутавшись в воздушное одеяло, я слушала, как в саду переговариваются слуги, как в кухне моют посуду, гремя тарелками, а внизу, в одной из комнат, переставляют с места на место кресло. Пятна солнечного света красиво играли на занавеске, но от этого мне не становилось веселее. Каждый новый день все больше отдалял меня от матери. А мысль о том, что придется прожить еще один день в обществе Амелии, приводила меня в уныние.

— А ты хорошо спишь, — такими словами приветствовала меня американка, когда я спустилась по лестнице. Сегодня на ней было белое платье с поясом. Кроме едва заметной припухлости под глазами, ничто в ней не напоминало о вчерашнем вечере. — Смотри, чтобы у тебя не вошло в привычку опаздывать, Аня. Не люблю, когда меня заставляют ждать. Я беру тебя с собой в магазин только потому, что меня попросил Сергей. — Она вручила мне большой кошелек. Открыв его, я увидела, что он набит стодолларовыми купюрами. — А ты, Аня, умеешь с деньгами обращаться? Считаешь хорошо? — Ее голос дрожал, и говорила она как-то торопливо, как будто находилась на грани срыва.

— Да, мадам, — ответила я. — Вы можете доверить мне деньги.

Она пронзительно рассмеялась.

— Что ж, посмотрим.

Амелия распахнула входную дверь и зашагала через сад. Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать от нее. У ворот один из слуг чинил петлю; его глаза округлились от удивления, когда он увидел нас.

— Позови рикшу. Немедленно! — крикнула ему Амелия.

Он перевел взгляд с хозяйки на меня, будто пытаясь понять, чем вызвана такая спешка, но Амелия схватила его за плечо и вытолкала за ворота.

— Ты что, забыл, что меня всегда должна ждать готовая рикша? Сегодня не исключение. Я и так уже опаздываю.

Как только мы уселись в повозку, Амелия успокоилась. Собственная нетерпеливость теперь почти вызывала у нее смех.

— Знаешь, — заговорила она, подергивая шнурок на шляпе, — мой муж сегодня утром не переставая восторгался тобой и говорил, как ты прекрасна. Настоящая русская красавица! — Она положила мне на колено руку. Рука была холодная, как у мертвеца, словно в ее жилах текла не кровь, а вода. — Что ты об этом думаешь, Аня? Ты в Шанхае всего день, а уже успела произвести сильное впечатление на мужчину, которого до сих пор никому не удавалось удивить!

Амелия пугала меня. Было в ней что-то темное, змеиное. Это еще больше бросалось в глаза теперь, когда мы остались с ней наедине, без Сергея Николаевича. Черные глаза-бусинки и холодная кожа свидетельствовали о том, что за добрыми словами скрывалось желание ужалить. Слезы подступили к моим глазам. Мне так не хватало матери, доброй и сильной, рядом с которой я всегда чувствовала себя свободной и защищенной.

Амелия убрала руку с моей ноги и фыркнула:

— Не будь слишком серьезной, девочка. Если ты собираешься и дальше оставаться такой несносной, мне придется избавиться от тебя.

Атмосфера на улицах Французской концессии была праздничной. Солнце сияло, женщины в ярких платьях, сандалиях и с зонтиками от солнца прогуливались по широким мощеным тротуарам. Крикливые торговцы подзывали покупателей к лоткам, забитым вышитыми тканями, шелком и кружевами. Уличные артисты приглашали людей потратить несколько минут и посмотреть на их искусство. Амелия велела рикше остановиться, чтобы мы посмотрели на музыканта с обезьянкой. Животное в красном клетчатом жилете и шляпке танцевало под звуки аккордеона. Обезьяна кружилась на месте и прыгала скорее как умелый театральный актер, а не как дикое животное, и уже через несколько минут вокруг собралась большая толпа. Когда музыка закончилась, обезьяна поклонилась. Очарованные зрители хлопали, а обезьяна бегала между ног, держа в руке шляпу для денег. Почти не было таких, кто ничего бы не положил в шляпу. Потом она проворно запрыгнула к нам в коляску. От неожиданности Амелия вздрогнула, а я вскрикнула. Обезьянка втиснулась между нами и подняла на Амелию глаза, полные обожания. Публика была в полном восторге. Амелия часто заморгала, понимая, что сейчас все смотрят на нее. Она засмеялась и поднесла к шее руку, изображая смущение, которое, я в этом не сомневалась ни секунды, было фальшивым. Потом она коснулась пальцами мочек ушей, сняла жемчужные серьги и опустила их в шляпу обезьяны. От такого проявления щедрости толпа просто сошла с ума, со всех сторон раздались восторженные крики, смех. Обезьяна бросилась к своему хозяину, но про него уже все забыли. Какой-то мужчина из толпы попросил Амелию назвать свое имя. Но Амелия, как настоящая актриса, знала, что публику лучше оставлять на взводе, поэтому, постучав носком туфли по худому плечу рикши, бросила: «Едем!»

Мы свернули с улицы Кипящего Источника на узкий проезд, известный как Улица Тысячи Ночлежек. Вся она была забита мелкими швейными мастерскими, товар которых красовался на манекенах, стоящих у дверей, а в одной витрине одежду демонстрировали живые модели. Вслед за Амелией я прошла к одному из магазинов на углу. Лестница, которая вела к двери, была такой узкой, что мне пришлось развернуться боком, чтобы пройти по ступеням. Весь магазин был напичкан блузами и платьями, висевшими прямо на веревках, натянутых между стенами. Здесь стоял такой сильный запах ткани и бамбука, что у меня защекотало в носу и я чихнула. Из-за одного ряда платьев выскочила китаянка и закричала:

— Здравствуйте, здравствуйте! Хотите купить одежду?

Но когда она увидела Амелию, улыбка исчезла с ее лица.

— Доброе утро, — сдержанно произнесла она, подозрительно глядя на нас.

Амелия указала на одну из шелковых блуз и пояснила, обращаясь ко мне:

— Выбираешь модель, которая тебе нравится, и они через день делают тебе такую же.

У единственного окна магазина стояли небольшая тахта и стол, заваленный различными каталогами одежды. Амелия неторопливо подошла к столу, взяла один из них и принялась медленно листать. Она закурила сигарету, стряхивая пепел прямо на пол.

— Как насчет этого? — сказала она, протягивая каталог с картинкой, на которой был изображен изумрудно-зеленый чонсэм с разрезом до бедра.

— Она еще девочка. Слишком молода для это платье, — качая головой, пробормотала китаянка.

Амелия хмыкнула:

— Не беспокойтесь, миссис Ву, очень скоро Шанхай заставит ее повзрослеть. Вы, очевидно, забыли, что мне самой всего двадцать пять.

Она рассмеялась собственной шутке, а миссис Ву согнутыми пальцами подтолкнула меня в сторону скамейки, стоявшей в глубине магазина. Сняв с шеи портновский сантиметр, она приложила его к моей талии. Пока китаянка снимала мерки, я стояла ровно и неподвижно, как когда-то учила меня мать.

— Зачем вы иметь дело с этой женщиной? — вдруг раздался шепот миссис Ву. — Она нехороший человек. Ее муж лучше. Но глупый. Его жена умереть от брюшной тиф, и он пустить эта женщина к себе в дом, потому что остаться один. Ни один американец не захотеть ее…

Она замолчала, когда к нам подошла Амелия с несколькими страницами, вырванными из каталога.

— Вот эти, миссис Ву, — сказала она и швырнула листки модистке. — Мы — владельцы ночного клуба, — добавила она с язвительной улыбкой, — а вы не Эльза Скиапарелли, чтобы указывать нам, что носить или не носить.

Мы вышли из магазина, заказав три вечерних и четыре обычных платья. Я решила, что большие заказы — это единственная причина, из-за которой миссис Ву терпит подобное поведение клиентки. В универмаге на улице Нанкин мы купили нижнее белье, туфли и перчатки. У входа в магазин нищий мальчишка кусочком мела рисовал прямо на дороге какие-то иероглифы. Из одежды на нем была лишь грязная набедренная повязка, а на плечах и спине виднелись красные солнечные ожоги.

— Что там написано? — спросила Амелия.

Я посмотрела на довольно искусно написанные иероглифы. Не очень хорошо зная китайский язык, я все же поняла, что этот текст был составлен грамотным человеком. Мальчик пытался поведать историю своих несчастий. Его мать и три сестры были убиты, когда японцы вторглись в Маньчжурию. Одну из сестер пытали. Он нашел ее тело в канаве у дороги. Солдаты отрезали ей нос, груди и руки. Из его семьи выжили только он сам и отец, вместе они бежали в Шанхай. На оставшиеся деньги им удалось купить рикшу, но однажды отца сбил пьяный водитель-иностранец, который слишком быстро ехал по дороге. Отец умер не сразу. У него были сломаны ноги, а на лбу зияла огромная рана, обнажавшая череп. Несчастный истекал кровью, но иностранец отказался везти его в своей машине в больницу. Другой рикша помог мальчику отвезти отца к врачу, однако было уже слишком поздно. Последние слова я прочитала вслух: «Прошу вас, братья и сестры, сжальтесь над моими несчастьями и помогите. Пусть боги на Небесах пошлют вам за это великие богатства». Мальчик поднял голову и удивленно посмотрел на меня: вероятно, ему никогда не приходилось встречать белую девочку, которая бы умела читать по-китайски. Я дала ему несколько монет.

— Так вот как ты собираешься тратить свои деньги! — воскликнула Амелия, беря меня за руку холодными пальцами. — Будешь раздавать их бездельникам, которые сидят на улицах и пальцем не пошевелят, чтобы хоть как-то устроить свою жизнь? Я бы лучше отдала деньги обезьяне. Она, по крайней мере, постаралась развлечь меня.

Мы зашли пообедать в кафе, где было полно иностранцев и богатых китайцев, и заказали традиционный суп с лапшой. Никогда еще я не видела таких людей, даже до войны, когда жила в Харбине. Женщины с накрашенными ногтями и волосами, уложенными в прически, были в фиолетовых, темно-синих или красных шелковых платьях. Мужчины в двубортных пиджаках и с тоненькими усиками выглядели так же изысканно. Когда мы поели, Амелия достала из моего кошелька деньги, расплатилась у стойки и купила себе пачку сигарет, а мне плитку шоколада. Мы вышли на улицу и двинулись вдоль магазинов, торгующих наборами для игры в ма-джонг, плетеной мебелью и благовониями. Я задержалась у одного магазина, перед которым были вывешены десятки бамбуковых клеток с канарейками. Все птицы щебетали, и я зачарованно слушала их пение. Внезапно раздался окрик. Повернувшись, я увидела двух мальчишек, которые смотрели на меня. Их лбы были наморщены, а в глазах читалась угроза. Они стояли, подняв руки и растопырив пальцы с длинными ногтями, что делало их похожими на маленьких хищных зверьков. Я вдруг почувствовала резкий неприятный запах и поняла, что их руки вымазаны экскрементами.

— Давай деньги, или мы вытремся о платье, — заявил один из них.

Поначалу я подумала, что ослышалась, но мальчишки придвинулись ближе, и я засунула руку в карман, чтобы достать кошелек. Уже в следующее мгновение я вспомнила, что отдала его Амелии. Я огляделась по сторонам, но ее нигде не было видно.

— У меня нет денег, — жалобно произнесла я, обращаясь к мальчишкам.

В ответ они лишь рассмеялись и принялись осыпать меня китайскими ругательствами. В этот момент в дверях шляпного магазина через дорогу я заметила Амелию. Мой кошелек был у нее в руках.

— Помогите, пожалуйста! — крикнула я ей. — Они хотят денег.

Она поднесла к глазам шляпу и принялась ее рассматривать.

Сперва я подумала, что Амелия не услышала меня, но она посмотрела в мою сторону, и ее губы сложились в усмешку. Американка пожала плечами, и мне стало понятно, что она видела все с самого начала. Я была так удивлена, что не могла отвести взгляда от ее жестокого лица, черных глаз, но ее это не смущало, она смеялась еще сильнее. Один из мальчишек уже протянул руку к моему платью, но, прежде чем он успел до него дотронуться, из магазина выскочил продавец птиц и замахнулся на него метлой. Хулиган пригнулся и бросился наутек вместе со своим сообщником. Они побежали между уличными лотками, чуть ли не сбивая с ног прохожих, и вскоре скрылись из виду.

— В Шанхае всегда так, — ворчливо сказал мужчина, качая головой. — А теперь стало еще хуже. Одни воры и нищие. Готовы отрезать пальцы, только чтобы снять кольца.

Я снова посмотрела на магазин, где минуту назад стояла Амелия, но там уже никого не было. Позже я нашла ее в аптеке, которая находилась ниже по улице. Она покупала духи от Диора и косметичку с вышитыми узорами.

— Почему вы не помогли мне? — закричала я. По щекам у меня текли горячие слезы и срывались с подбородка. — Почему вы так ко мне относитесь?

Во взгляде Амелии мелькнуло отвращение. Она взяла пакет с покупками и вытолкала меня за дверь. На улице она наклонилась ко мне, вплотную приблизив свое лицо к моему. Ее глаза налились кровью, она была в ярости.

— Глупая девчонка! — заорала она. — Думаешь, что все вокруг такие добрые? Ничто не делается бесплатно в этом городе. Поняла? Ничто! Любой добрый поступок имеет свою, цену! Если ты рассчитываешь, что люди станут помогать тебе даром, то ты закончишь так же, как и тот оборванец на улице!

Схватив меня за руку, Амелия подошла к краю бордюра и позвала рикшу.

— Я сейчас еду в клуб любителей скачек, чтобы пообщаться со взрослыми людьми, — надменно произнесла она. — А ты отправляйся домой и найди Сергея. Днем он всегда дома. И не забудь рассказать ему, какая я бессердечная женщина. Пожалуйся, как плохо я к тебе отношусь.

На обратном пути повозку рикши трясло. Улицы, мелькавшие перед глазами, и люди слились в одну размытую разноцветную массу. Я едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Казалось, что меня вот-вот стошнит, и я прикрыла рот платком. Мне ужасно захотелось в Харбин, и я решила, что скажу Сергею Николаевичу, что мне все равно, есть там Тан или нет, но я сию секунду готова вернуться домой и жить с Померанцевыми.

Доехав до ворот, я торопливо вышла из рикши и схватила кольцо колокольчика. Я звонила до тех пор, пока ворота не открыла старая служанка. Несмотря на то что я была вся в слезах, она приветствовала меня с тем же равнодушием, что и вчера. Я бросилась в дом, оставив ее у ворот. В передней, окутанной полумраком, царила тишина. Окна были закрыты и занавешены, чтобы не пропускать в дом полуденную духоту. Какое-то время я постояла в нерешительности, не зная, что делать дальше, потом направилась вглубь дома. Проходя мимо столовой, я увидела там Мэй Линь. Она спала, засунув в рот большой палец, а другой рукой продолжая сжимать полотенце для посуды. Из-под стола выглядывала ее крошечная ножка.

Я поспешила дальше, проходя по залам и коридорам и чувствуя, как в душе нарастает страх. Взбежав по лестнице на третий этаж, я стала заглядывать во все комнаты подряд, пока наконец не добралась до последней, самой дальней комнаты в коридоре. Дверь была приоткрыта, и я негромко постучала. Ответа не последовало. Тогда я толкнула ее, и дверь медленно отворилась. Внутри, как и во всем доме, было темно из-за спущенных штор.


1.   Харбин, Китай | Белая гардения | cледующая глава