home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



X. «Nobless oblige»

— Совершенно согласен, — сказал Гэмпстед, пытаясь основательно обсудит вопрос с сестрою, — что милэди не следует позволять тебя мучить.

— Она действительно меня мучит. Ты не можешь себе представить, какова была моя жизнь в Кенигсграфе. Есть обращение, которое может заставить любую девушку убежать или утопиться. Не думаю, чтоб мужчина даже понимал, что значит, когда вас постоянно встречают сердитым взглядом. Мужчина имеет своих друзей, может бывать, где вздумается. Его душевная энергия не ослабевает в одиночестве. Он даже не заметил бы половины того, что девушка поневоле чувствует. Даже прислугу поощряли к грубому обращению со мной. Мальчикам не позволяли и подходить ко мне. Я никогда не слыхала нестрогого слова.

— Скверно.

, стало лучше; но даже папа не может заставить ее изменить своего обращения. Мужчина, сравнительно, так мало значит в доме. Если это будет продолжаться, я сойду с ума.

— Конечно, я буду стоять за тебя.

— О, Джон, я в этом не сомневаюсь.

— Но вообще не легко понять, как за это дело приняться. Если б мы поселились вместе в Гендоне… — При этом предложении лицо ее озарилось выражением радости. — Конечно встретилось бы затруднение…

— Какое затруднение? — Она, однако, прекрасно знала какое.

— Джордж Роден был бы слишком близко от нас.

— Я никогда бы с ним не видалась без твоего разрешения.

— Я бы не разрешил. В этом и заключалось бы затруднение. Он бы стал убеждать меня и мне пришлось бы сказать ему, что я не могу позволить ему бывать у нас, иначе, как с разрешения отца. Об этом и думать нечего. А потому, говорю я, встретилось бы затруднение.

— Я никогда бы с ним не видалась, — иначе, как с твоего дозволения, не писала бы ему, не получала бы от него писем. Ты не должен предполагать, что я отказалась бы от него. Никогда я этого не сделаю. Буду жить, как жила, и ждать. Когда девушка позволила себе сказать мужчине, что любит его, по моим понятиям, она не может отказаться от него. Есть вещи, которых изменить нельзя. Я могла бы отлично жить, не думая о нем, если б не позволила себе полюбить его. Но я это сделала, и теперь он должен быть для меня всем.

— Жаль, что так случилось.

— Да, так случилось. Но если ты возьмешь меня в Гендон, я никогда не буду с ним видаться, пока не получу разрешения папа. Мой долг повиноваться ему — но не ей.

— Мне это не совсем ясно.

— Я для нее больше не дочь, а потому она для меня больше не мать. Она охотно бы отделалась от нас обоих, если б могла.

— Ты не должна приписывать ей таких мыслей.

— Если б ты видел ее так часто, как я, ты бы понял. Она ненавидит тебя почти так же, как и меня, хотя не может так легко этого обнаружить.

— Очень понимаю, что она ненавидит мои воззрения.

— Ты стоишь у нее на дороге.

— Конечно. Естественно, что женщина желает забрать все лучшее для своих родных детей. Я сам иногда находил, что жалости достойно, что у Фредерика есть старший брат. Подумай, какой бы из него вышел славный молодой маркиз, тогда как я совсем не в своей стихии.

— Это вздор, Джон.

— Мне следовало бы быть портным. Портные, мне кажется, вообще величайшие бедняки, скептики и патриоты. Если б изощрялись мои природные способности трудностью содержать жену и детей на несколько грошей в день, я право думаю, что мне удалось бы сделать что-нибудь, что выдвинуло бы меня из толпы. Теперь же я ни то ни се, ни рыба ни мясо. Понимаю, что я — возмутительное существо для души, преданной маркизам. Я вовсе не склонен к аристократическим утонченностям. У милэди три сына, из которых каждый был бы безукоризненным маркизом. Можно ли требовать, чтоб она не думала, что я стою у нее на дороге.

— Но она знала о твоем существовании, когда вышла за папа.

— Конечно, знала; но это не изменяет ее натуры. Мне кажется, я нашел бы в себе силы простить ее, хотя бы она попыталась отравить меня, до такой степени стою я у нее на дороге. Мне иногда приходило в голову, что мне следовало бы пожертвовать собою, отказаться от своих надежд, превратиться в Джона Траффорда — с тем, чтобы уступить дорогу ее юным лордам.

— Это вздор, Джон.

— Во всяком случае, это невозможно. Достигнуть этого я мог бы одним путем — всадивши себе пулю в лоб, что не было бы согласно с моими понятиями о жизни. Но ты ни у кого не стоишь на дороге. Ничего нельзя выиграть, отравив тебя. Если б она убила меня, в этом был бы какой-нибудь смысл; но мучить тебя побуждает ее низкое честолюбие. Она боится, чтобы ее собственное положение не пострадало от твоего неравного брака. Если б она убила меня ради маленького Фреда, в этом было бы что-то благородное. Она добилась бы чего-нибудь для того, кто, конечно, дороже ей всего на свете. Но относительно тебя это самое подлое тщеславие; и я этого не потерплю.

Разговор этот происходил в начале октября, когда они уже провели несколько недель в Траффорд-Парке. Гэмпстед, по своему обыкновению, приезжал и уезжал, никогда не оставаясь у них более двух или трех дней подряд. Лорд Кинсбёри, которому все было как-то неловко, рыскал по целому графству, присматривая за своей собственностью, проводя день другой у кого-нибудь из приятелей. Маркиза не пожелала приглашать к себе друзей, объявив мужу, что семейству не до веселья, благодаря «прелестному» поведению его старшей дочери.

Никто не пытался стрелять фазанов, так велико было общее уныние. Мистер Гринвуд был в Траффорде и проводил очень много времени в обществе милэди. Хотя он всегда соглашался с маркизом насчет его прежних политических принципов, тем не менее ум его был так устроен, что он вполне сочувствовал милэди относительно позора и ужаса, какие заключаются для аристократических семейств в унизительных союзах и сношениях. Он не только сочувствовал маркизе в деле почтамтского клерка, он сочувствовал ей вполне и насчет лорда Гэмпстеда. Мистер Гринвуд вздыхал и стонал, когда они с милэди обсуждали будущность дома Траффордов. «Пожалуй хорошо, а пожалуй и нет», так он милостиво выражался в разговорах с маркизой, — когда аристократ разрешает себе либерализм в политических убеждениях; но ужасно подумать, чтобы наследник громкого титула снизошел до мнений достойных радикала-портного. Мистер Гринвуд соглашался с лордом Гэмпстедом насчет портного. О лорде Гэмпстеде, казалось ему, можно только скорбеть, действовать тут нельзя. Ничего, думалось ему, нельзя предпринять относительно лорда Гэмпстеда. Время, — время, которое многое разрушает, но многое и врачует, — несомненно окажет свое действие; так что лорд Гэмпстед пожалуй доживет до того, что будет также энергически поддерживать свое сословие, как любой герцог или маркиз. Или может быт Господу угодно будет взять его. Мистер Гринвуд заметил, что предположение это встречается благосклоннее, а потому, не теряя времени, принялся за список пэров, и нашел двадцать примеров тому, что в течение полувека титул наследовал второй брат. По-видимому, особая смертность господствовала среди старших сыновей пэров. Это было утешительно. Но здесь не было такого основания для решительных действий, какое в настоящую минуту существовало по отношению к лэди Франсес. На этот счет друзья совершенно сходились во мнениях.

Мистер Гринвуд видел невозможного молодого человека, и мог стать, как он совершенно невозможен во всех отношениях — как он вульгарен, развязен, невежествен, дерзок.

По мнению мистера Гринвуда, молодых людей следовало разлучить, хотя бы для этого пришлось прибегнуть к самым строгим мерам. Мистер Гринвуд постепенно научился отзываться о молодой особе с очень незначительной долей того уважения, какое выказывал к прочим членам семьи. Этим путем милэди научилась смотреть на лэди Франсес, точно она вовсе и не лэди Франсес, — а какая-нибудь дальняя родственница, Фанни Траффорд, девушка с дурным вкусом и нехорошим поведением, которая к несчастью попала в семью, благодаря ложным понятиям о милосердии.

Дела так шли в Траффорде, что Траффорд едва ли был лучше Кенигсграфа. В Кенигсграфе не было мистера Гринвуда, а мистер Гринвуд несомненно значительно усилил неприятности, которые приходилось выносить бедной лэди Франсес. В этих-то условиях она написала брату, прося его приехать к ней. Он приехал, и между ними произошел вышеприведенный разговор.

В тот же день Гемпстэд виделся с отцом и обсудил с ним вопрос.

— Что ж ты хочешь, чтобы я делал с ней? — спросил маркиз.

— Позвольте ей жить со мною в Гендоне. Если вы предоставите дом в мое распоряжение, все остальное я приму на себя.

— Хочешь зажить своим домом?

— Отчего же нет? Если бы я убедился, что оно мне не по карману, я бы отказался от охоты с гончими и держался одной яхты.

— Дело не в деньгах, — сказал маркиз, качая головой.

— Милэди никогда особенно не нравился Гендон.

— Да и не в доме. Я бы с удовольствием тебе его отдал. Но как могу я отказаться от наблюдения за твоей сестрой, когда я знаю, что она расположена поступить именно так, как не должна.

— Но там она не сделает этого скорей, чем здесь, — сказал брать.

— Он был бы совсем близко от нее.

— Можете быть уверены, сэр, что нет двух человек, которые больше руководились бы чувством долга, чем моя сестра и Джордж Роден.

— Она исполнила свой долг, когда позволила себе стать невестой такого человека, не сказав вы слова никому из семьи?

— Она сказала милэди, как только это случилось.

— Она не должна была допускать, чтобы это когда-нибудь случилось. Пустяки ты все говоришь. Не хочешь же ты сказать, что такая девушка, как твоя сестра, имеет право делать с собой что хочет, не посоветовавшись ни с кем из семьи, — даже принять предложение такого человека.

— Право не знаю, — задумчиво сказал Гэмпстэд.

— Ты должен знать. Я знаю. Всякий знает. Глупо так рассуждать.

— Сомневаюсь, чтобы люди знали, — сказал Гэмпстэд. — Ей двадцать один год, и по закону она, кажется, могла бы завтра выйти из дому и обвенчаться с кем бы ей вздумалось. Вы, как отец, не имеете над нею никакой власти, — тут негодующий отец вскочил со стула, но сын продолжал свою речь, точно решившись не дать себя прервать, — исключая той власти, какую она сама может вам предоставить по расположению или потому, что она находится в материальной зависимости от вас.

— Боже милосердый! — крикнул маркиз.

— Мне кажется, оно, приблизительно, так. Молодые девушки подчиняются власти родителей по чувству, по привязанности и по сознанию своей зависимости, но, насколько я понимаю, юридически они им не подвластны после известного возраста.

— Ну ты, известно, уговоришь собаку дать отрубить себе задние лапы.

— Желал бы быть на это способным. Но можно сказать несколько слов, не отличаясь таким красноречием. Если вопрос так поставлен, я не убежден, чтобы Фанни была нравственно виновата. Она, может быть, поступила глупо. Я думаю, что да, так как сознаю, что брак для нее неровный.

— Noblesse oblige, — сказал маркиз, прижимая руку к груди.

— Несомненно. Аристократическое происхождение, каково бы оно ни было по существу, налагает на нас обязанности. Если обязанностей этих не исполняют, то и аристократизму конец. Но я отрицаю, чтобы происхождение обязывало нас к образу действий, который мы признаем дурным.

— Кто говорит, что оно к этому обязывает?

— Происхождение, — продолжал сын, оставляя без внимания вопрос отца, — не может заставить меня делать то, что вы или другие считаете хорошим, если я сам этого не одобряю.

— К чему ты это все ведешь?

— Вы даете понять, что из-за того, что мы с сестрой принадлежим в известному классу, мы обязаны исполнять те житейские правила, к которым этот класс относится благосклонно. Это я отрицаю от ее имени и от своего. Я не сам сделал себя старшим сыном английского пэра. Я признаю, что если очень многое дано мне в смысле воспитания, общественных преимуществ и даже денег, то от меня, по всей справедливости, могут требовать более безукоризненного поведения, чем от тех, кому дано меньше. В этом смысле, noblesse oblige. Но прежде чем я приму на себя обязанность, которую на меня налагают, я должен понять, в чем заключается это безукоризненное поведение. То же должна сделать и Фанни. Выйдя за Джорджа Родена, она поступила бы лучше, на основании вашего же правила, чем отдавшись какому-нибудь дураку лорду, который ровно ничем не мог бы гордиться, кроме своих земель и своего титула.

Маркиз нетерпеливо расхаживал по комнате; в душе он сердился, горячился и остановил бы Гэмпстеда, если б это было возможно.

— Я совсем не пущу ее в Гендон, — сказал он, когда сын кончил.

— Этим вы докажете, что очень мало понимаете ее и меня. Роден там и не подойдет к ней. Едва ли могу я поручиться, что он этого не сделает здесь. Здесь Фанни будет чувствовать, что в ней относятся как к врагу.

— Ты не имеешь права это говорить.

— Там она будет знать, что вы многое сделали для ее счастия. Даю вам слово, что она не увидится с ним и писать ему не будет. Она сама мне это обещала, и я ей доверяю.

— Отчего она так жаждет покинуть свой родной дом?

— Оттого, — смело сказал Гэмпстед, — что она лишилась своей родной матери. — При этих словах маркиз страшно нахмурился. — Что касается меня, я ничего не могу сказать против мачехи. Я ни в чем не обвиняю ее и по отношению к Фанни, кроме того, что они совершенно не понимают друг друга. Вы сами должны это видеть, сэр. — Маркиз прекрасно это видел. — И мистер Гринвуд позволил себе говорить с нею, что, по-моему, было очень дерзко.

— Я никогда его не уполномочивал.

— Тем не менее, он говорил. Милэди, вероятно, уполномочила его. Результат всего этого, что за Фанни следят. Конечно, она не намерена выносить продолжения таких мучений. Да и с какой стати? Лучше, чтобы она переехала во мне, чем, чтобы ее вынудили бежать с ее поклонником.

Ранее конца недели маркиз уступил. Гендон-Голл окончательно предоставлялся в распоряжение лорда Гэмпстеда, и сестре его намерены были разрешить жить с ним и хозяйничать у него в доме. Переехать она должна была в течение следующего месяца и остаться там, во всяком случае, до весны. Конечно, встретятся затруднения насчет охоты, но Гэмпстед, в случае необходимости, готов был отказаться от нее на этот сезон. Удобства, удовольствия, пользу сестры он ставил первой задачей своей жизни, и намерен был позаботиться о том, чтобы Джордж Роден не играл во всем этом никакой роли.

Маркиза оцепенела, узнав, что лэди Франсес увозят, увозят в ближайшее соседство Лондона и почтамта. Много наговорила она мужу, маркиз часто колебался. Но, когда раз обещание было дано, у лэди Франсес хватило энергии требовать его исполнения. По этому поводу маркиза впервые позволила себе отозваться с полным неодобрением о муже, в разговоре с мистером Гринвудом.

— В Гендон-Голл! — сказал мистер Гринвуд, с удивлением воздев руки.

— Да. Мне оно кажется самой… самой неприличной вещью, какую только придумать можно.

— Он может каждый день отправляться туда пешком, как только отделается от писем. — Мистер Гринвуд, вероятно, воображал, что Джордж Роден бегает с почтовыми сумками.

— Конечно, они будут видаться.

— Боюсь, что так, лэди Кинсбёри.

— Гэмпстед об этом позаботится. Из-за чего бы он хлопотал перевезти ее туда? С его идеями он сочтет делом, достохвальным окончательно унизить нас всех. Он и не думает о чести своих братьев. Да и как этого требовать, когда он так жаждет пожертвовать родной сестрой! Что касается до меня, он конечно готов сделать все, чтоб разбить мое сердце. Он знает, что я дорожу мнением его отца, и из-за этого он готов опозорить меня всеми возможными способами. Но чтоб маркиз согласился!..

— Вот этого-то я понять не могу, — сказал мистер Гринвуд.

— Они что-то от меня скрывают, мистер Гринвуд.

— Не может же маркиз иметь намерение выдать ее за этого молодого человека!

— Не понимаю, ничего тут не понимаю, — сказала маркиза. — Он, казалось, так был тверд. Что касается до самой девушки, я никогда более ее не увижу, после того, как она оставит мой дом таким образом. Говоря по правде, я никогда не желаю видеть и Гэмпстеда. Они составляют против меня заговор, и я ненавижу это.


IX. В Кенигсграфе | Марион Фай | XI. Лэди Персифлаж