home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



I. Марион Кинсбёри

Когда мистер Лионель Траффорд, вступив в парламент в качестве представителя местечка Уэднесбёри, явился в рядах ярых радикалов, это почти разбило сердце его дяди, старого маркиза Кинсбери. Среди современных ему ториев маркиз был обер-тори, как и его приятели герцог Ньюкэстль, считавший, что человеку следует дозволять распоряжаться своей собственностью по усмотрению, и маркиз Лондондерри, который, когда до него доходил слух о каком-нибудь отступничестве в этом роде от семейных политических традиций, с негодованием упоминал о семейных капиталах, растраченных при отстаивании места в парламенте, составляющего собственность семейства. Уэднесбёри никогда не принадлежало маркизу, но племянник, до некоторой степени, составлял его собственность. Племянник, в силу вещей, был его наследник, будущий маркиз, и старый март, с этой минуты, никогда в политическом смысле, не поднял головы. Он уже был стариком, когда все это произошло, и по счастью для него не дожил до того, чтобы видеть худшие вещи, которые затем последовали.

Представитель местечка Уэднесбёри сделался маркизом и владельцем значительного семейного достояния, но не изменял своим политическим воззрениям. Он был маркиз-радикал, сторонник всех популярных мер, не стыдившийся своих преимуществ и продолжавший громко требовать дальнейших парламентских реформ, хотя в сборнике Дода постоянно встречалась отметка, гласившая, что марту Кинсбёри приписывается сильное влияние в местечке Эджуэр. Влияние было так сильно, что как он сам, так и дядя его, сажали туда, кого им заблагорассудится. Дядя не пожелал посадить его из-за его отступнических теорий, но он отмстил за себя, предоставив это место красноречивому портному, который, по правде говоря, не делал особенной чести его выбору.

Во случилось так, что тень его дяди была отомщена, если можно предположить, что подобные чувства оказывают влияние на вечный покой умершего маркиза. Подрастал молодой лорд Гэмпстед, сын и наследник маркиза-радикала, обещавший многое в умственном отношении, удовлетворявший всем требованиям со стороны внешности, но направлять мысли которого оказывалось чрезвычайно трудным.

Его не могли держать в Гарро или в Оксфорде, так как он не только не принимал, но открыто опровергал христианское учение; он был юноша религиозный, но твердо решился не верить в Откровение. В двадцать один год он объявил, что он республиканец, давая тем самым понять, что он вообще не одобряет наследственных почестей. Он причинял ровно столько же огорчений настоящему маркизу, как этот покойному. Портной удержал за собой свое место, так как лорд Гэмпстед даже не пожелал удостоить быть представителем местечка, составлявшего как бы собственность его семьи. Он объяснил отцу, что вообще относится с сомнением к парламенту, одна из фракций которого наследственная, но не сомневается в том, что в настоящее время он, для этого дела, слишком молод. Это несомненно должно было удовлетворить тень отшедшего маркиза.

Но это было не все, далеко не все. Лорд Гэмпстед свел тесную дружбу с одним молодым человеком, пятью годами старше его, который был не более как простой клерк в почтамте. Против Джорджа Родена лично, как человека и товарища, нельзя было сказать ничего. Конечно, иные люди думают, что наследнику маркиза следовало бы искать себе близкого приятеля в несколько более высоких общественных сферах, полагая, что он лучше послужит своим будущим интересам, водя знакомство с равными себе, так как в дружбе равенство имеет свои хорошие стороны. Маркиз-отец, несмотря на свой радикализм, несомненно был этого мнения. Но ему можно было бы найти оправдание в богатых дарованиях Родена — хотя бы даже было справедливо, как предполагали, что именно крайним убеждениям Родена лорд Гэмпстед в значительной степени был обязан своими собственными крайними мнениями — все это можно было бы простить, если бы за этим опять не скрывалось нечто худшее. В Гендон-Голле, прелестном подгородном имении маркиза, клерк из почтамта был представлен молодой леди Франсес Траффорд, и они полюбили друг друга.

Радикализм маркиза способен был видоизменяться под влиянием особых соображений в отношении в родной семье. Наш маркиз, не смотря на свои явные политические убеждения, имел и свои сокровенные чувства. В его глазах, хотя он и был либералом, его собственная кровь была не такая как у всех. Хотя оно, пожалуй, было бы недурно, чтобы масса людей по возможности уравнялась, тем не менее, соображаясь с настоящим и действительным положением вещей, ему было ясно, что маркиз Кинсбёри вознесен на пьедестал. Может быть, следовало сожалеть о настоящем положении вещей. В минуты великодушного настроения он в этом не сомневался. Зачем существует земледелец, какой-нибудь работник с фермы, которому его ничтожество не позволяет разинуть рот, и маркиз, голос которого звучит очень громко и уверенно в палате лордов, причем и в палате общин имеется голос, находящийся от него в зависимости? Он очень часто говорит это в присутствии сына, не подозревая тогда, какие могли быть последствия его собственных поучений. В сердце его, когда он возвещал эти истины, закрадывалась некоторая гордость, — хотя, вообще говоря, и было дурно, что существуют маркизы и работники с фермы, Стоящие так далеко друг от друга, в силу несправедливости судьбы. Ему приятно было сознавать, что судьба сделала его маркизом, а кого-то другого работником с фермы. Он знал, что значит быть маркизом в полном смысле слова. Он желал бы, чтобы его дети также это поняли. Но поучения его врезались глубже, чем он ожидал, и это имело самые печальные последствия.

Маркиз был женат первым браком на особе совершенно не аристократического происхождения, отец которой занимал очень влиятельное положение в палате общин.

Он никогда не был министром, потому что упорно держался мысли, что лучше послужит родине, будучи независимым.

Он был богат и занимал солидное положение в обществе. Женившись на единственной дочери этого джентльмена, маркиз Кинсбёри дал волю своим либеральным симпатиям, причем нельзя было сказать, чтобы брак его был неравный.

Жена его была замечательная красавица, женщина, богато одаренная в умственном отношении, совершенно проникнутая воззрениями своего отца, но чуждая женского педантства. Будь она в живых, лэди Франсес, вероятно, не увлеклась бы клерком из почтамта; тем не менее, будь она в живых, она бы угадала в этом клерке достойного джентльмена.

Но она умерла, когда сыну ее было около шестнадцати лет, а дочери едва исполнилось пятнадцать. Два года спустя, наш маркиз нашел себе другую жену — на этот раз аристократку. Может быть, живость и резвость его политических убеждений несколько притупились, благодаря постепенному превращению в обыкновенного пера, совершенно естественному в его годы. Человеку, который ораторствовал в двадцать пять лет, надоедает ораторствовать в пятьдесят, если его ораторство не имело никаких особенных последствий. Он с удовольствием думал, женившись на лэди Кларе Монтрезор, что обстоятельства, при последних выборах, сложились так, что для него не представляется необходимости и впоследствии предоставлять роль представителя местечка, находившегося у него в руках, портному. Портной явился пьяный в заседание, и маркиз надеялся, что не пройдет и шести месяцев как лорд Гэмпстед настолько образумится, что будет в состоянии занять место в палате общин.

Затем очень быстро, один за другим, явились на свет три белокурых мальчика, лорд Фредерик, лорд Огустус и лорд Грегори. Ни малейшего сомнения не могло быть в том, что их следует воспитывать в понятиях, приличествующих отпрыскам аристократического дома. Мать их была, в полном смысле слова, дочь герцога. Но, увы, ни одному из них, по-видимому, не суждено было сделаться маркизом Кинсбёри. Не смотря на свое вполне аристократическое происхождение, они были младшие сыновья. Это было тайное горе; но когда их сестра, лэди Франсес, откровенно объявила их матери, что дала слово простому клерку, это горе не могло быть встречено молча.

Когда лорд Гэмпстед попросил позволения представить своего приятеля, казалось, не было основательной причины отказать ему. Как он ни погрузился в дебри унизительных воззрений, нельзя было допустить, чтобы даже он оказал поддержку такой ужасной вещи. Да к тому же разве в сдержанности и достоинстве самой леди Франсес не заключалось лучшего ручательства? Эта мысль маркизе даже и в голову не приходила. Когда она узнала о предстоящем посещении клерка, она, понятно, была возмущена. Все идеи, поступки, привычки лорда Гэмпстеда возмущали ее. Она была женщина, исполненная аристократической вежливости, и всегда была любезна с приятелями своего пасынка, — но любезность эта была холодная. Сердце ее их всецело отвергало — как отвергало и его и, говоря по правде, также лэди Франсес. Лэди Франсес унаследовала все достоинство своей матери, все ее спокойное обращение; но взгляды ее были даже прогрессивнее взглядов матери; напр., ей также казалось, что свет должен постепенно научиться обходиться без расстояний отделяющих герцогов от работников с фермы. Это возмущало ее мачеху.

Роден никогда прежде не бывал в Гендон-Голле, хота лорд Гэмпстед в Лондоне представил его сестре. В сущности говоря, клерк воздерживался от посещений, выражая, в разговорах с другом, свои недоумения относительно некоторых диссонансов. «Маркиз — такая же нелепость в моих глазах, как и в твоих, — сказал он лорду Гэмпстеду, — но пока маркизы существуют, их следует ублажать, а тем более их супруг. Слишком изнеженная кожа — несчастие, но если кожа не выносит свежего воздуха, следует допускать вуали для защиты ее. Целью должно быть воспитать кожу, а не наказывать ее сразу! Несчастную маркизу-сибаритку не следует лишать ее розовых лепестков. А я, во всяком случае, не розовый лепесток». А потому он и держался вдали.

Но спор между друзьями продолжался, и победа, наконец, осталась за благородным наследником. Джордж Роден не был розовый лепесток, но в Гендон-Голле в нем увидели растение с прекрасными, благоуханными цветами. Не будь известно, что он клерк из почтамта, составь себе маркиза мнение о нем просто по его внешности — он показался бы ей не хуже любого розового лепестка. Это был высокий, красивый, сильно сложенный молодой человек, с короткими светлыми волосами, симпатичными серыми глазами, орлиным носом и небольшим ртом. В его осанке, фигуре и лице не замечалось ничего свойственного более почтамтским клеркам, чем аристократии вообще. Но он был клерк и сам признавался, что ничего не знает о своей семье, не помнит никаких родных, кроме матери.

Случилось так, что Гендон-Голл превратился в исключительное местопребывание лорда Гэмпстеда, который не пожелал ни иметь собственной квартиры в Лондоне, ни жить в семье, когда она занимала свой палаццо в улице Парк-Лан. Иногда он уезжал за границу, иногда появлялся на неделю или на две в Траффорд-Парке, большом поместье в Йоркшире. Но всего охотнее он жил в Гендон-Голле, своей полугородской полусельской резиденции в окрестностях Лондона, и сюда-то часто наведывался Джордж Роден после своего первого визита, сгладившего всякую неловкость. Иногда он там заставал маркиза с дочерью — редко маркизу. Затем наступила минута, когда лэди Франсес смело объявила мачехе, что дала слово почтамтскому клерку. Случилось это в июне, во время парламентской сессии, когда цветы в Гендоне были во всем блеске. Маркиза приехала туда дня на два; Роден в это же утро уехал на службу, не намереваясь возвращаться. Было сказано несколько слов, возбудивших неудовольствие, и он не намерен был вернуться. Через час после его отъезда леди Франсес сказала всю правду.

Брату ее, в это время, было двадцать два года. Она была годом моложе. Клерк был, приблизительно, лет на шесть старше молодой девушки. Будь он старший сын маркиза, графа, виконта, будь он хотя бы будущий барон, с ним можно было бы помириться. Он был красноречивый молодой человек, не лишенный некоторой скромности, именно такой, какой легко мог пленить желанную, хотя бы самую аристократическую тещу. Маленькие лорды научились с ним играть, он был свой человек в доме. Даже слуги как будто забыли, что он не более как клерк, и что он каждое утро уезжает в город по железной дороге, чтобы заработать десять шиллингов, просидев шесть часов за конторкой. Даже маркиза почти приучила себя относиться к нему симпатично — как к одному из тех привесков, которые иногда встречаются в аристократических семействах, в виде гувернантки, капеллана или домашнего секретаря, которых выдвинули случай или заслуги и которые, этим путем, превращаются в доверенных друзей. Тут-то до ушей ее случайно долетело имя «Франсес» без обычного «лэди», и с языка ее сорвалось надменно-гневное слово. Роден уложил свой чемодан, а лэди Франсес рассказала свою повесть.

Имя лорда Гэмпстеда было Джон. Он был достопочтенный Джон Траффорд, граф Гэмпстед. Для света вообще он был лорд Гэмпстед, для приятелей — Гэмпстед; для мачехи особенно — Гэмпстед, как был бы ее родной, старший сын в минуту своего рождения, родись он на такое счастье. Для отца он сделался Гэмпстедом за последнее время. В прежние годы существовал как бы тайный, семейный уговор, что, вопреки условным приличиям, он в их кругу должен оставаться Джоном. Маркиз недавно намекнул, что с годами это становится глупо; но сын приписывал перемену влиянию мачехи. Тем не менее он оставался Джоном для сестры и для нескольких близких друзей, в числе которых был и Роден.

— Он не сказал мне ни слова, — возразила сестра, когда брат уличал ее в пристрастии к их молодому гостю.

— Но скажет?

— Никакая девушка никогда не выразит мнения на этот счет, Джон.

— А если б сказал?

— Ни у какой девушки не найдется готового ответа на такой вопрос.

— Я знаю, что он скажет.

— В таком случае, если ты намерен выразить какия-нибудь желания, тебе бы следовало переговорить с ним.

Все это вполне разъяснило вопрос в глазах ее брата. Такая девушка, как его сестра, не так бы приняла замечание брата относительно предстоящего объяснения в любви со стороны почтамтского клерка, если бы она не приучила себя относиться к этой возможности без отвращения.

— Было ли бы это тебе неприятно, Джон? — спросил Роден, когда приятель подверг его допросу.

— Встретились бы затруднения.

— Большие затруднения, даже с твоей стороны?

— Я этого не говорил.

— Они явились бы сами собой. Последний фетиш, от которого человек может отказаться, это неприкосновенность женщин его семьи.

— Боже сохрани, чтобы я сколько-нибудь поступился неприкосновенностью моей сестры.

— Понятно; но с этим связано идолопоклонство! Отчего бы и дочери аристократа не выйти замуж, если она может найти аристократа же по своему вкусу. В самой любви нет никакого оскорбления, но идолопоклоннику наносится страшная рана самой личностью претендента. Понятия изменяются не так быстро, чтобы даже ты был свободен от этого чувства. Триста лет тому назад, если бы претендента нельзя было спровадить заграницу или на тот свет, то по крайней мере девушку бы заперли. Через триста лет девушка и мужчина будут стоять на одном уровне, опираясь только на личные достоинства. В настоящее переходное время человеку в твоих условиях очень трудно совершенно освободиться от старых пут.

— Я пытаюсь.

— Самым энергическим образом. Но, голубчик, не смешивай этого личного дела с политическими воззрениями и отвлеченными идеями. Я намерен спросить у сестры твоей отдаст ли она мне свое сердце, и, насколько это от нее зависит, свою руку. Если ты недоволен, нам, вероятно, придется расстаться… на время. Как бы теории строги ни были, любовь их все пересилит.

Лорд Гэмпстед в эту минуту не стал уверять его в своем расположении; но когда оказалось, что сестра его дала слово, он стал на сторону своего приятеля.

И так в семейном кругу маркиза Кинсбёри было много забот. Семейство уехало за границу до конца июля, для здоровья детей. Так гласила «Morning Post». Тщетно спрашивали встревоженные друзья, что такое сталось с этими белокурыми юными геркулесами? Зачем явилась необходимость везти их в саксонские Альпы, когда прелести и удобства Траффорд-парка были гораздо ближе и гораздо выше? Лэди Франсес поехала с ними, и лишь до некоторых интимных знакомых из фэшенебельного света дошел слабый отголосок истины. Когда подобные отголоски прокрадываются в светские сферы, они распространяются далеко.


С английского. | Марион Фай | II. Лорд Гэмпстед