home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



IV. Леди Франсес

Есть что-то до того печальное в положении девушки, про которую знают, что она влюблена, и которой приходится подвергнуться процессу «пристыжения» со стороны друзей, что удивляешься, как вообще какая-либо молодая девушка может это вынести. Большинство молодых девушек этого вынести не в силах, и — или отрекаются от своей любви, или уверяют, что отреклись. Про молодого человека, который наделал долгов, провалился на экзамене, даже объявил о своей помолвке с молодой девушкой, у которой нет гроша за душой, — что гораздо хуже — просто скажут, что он последовал общему примеру, и сделал то, чего следовало от него ожидать. Мать никогда не смотрит на него с тем упорным гневом, посредством которого надеется победить постоянство дочери. Отец посердится, погорячится, заплатит долги, подготовит почву для новой компании, и только пожмет плечами по поводу предположенного брака, на который смотрит просто как на нечто немыслимое. Девушка же считается опозорившей себя. Хотя от нее ожидают, или во всяком случае надеются, что она в урочное время выйдет замуж, тем не менее увлечение мужчиной, — в котором, казалось бы, следовало видеть первый шаг в браку, — грех. Оно так и есть, даже в кругу заурядных Джонсонов и Броунов. Если мы достаточно коротки с Броунами, чтобы знать о любви Джэн Броун, мы поймем обращение отца и взгляд матери. Даже домашняя прислуга знает, что она дала волю своим чувствам, и относится к ней как-то особенно. Братьям стыдно за нее. Тогда как она, влюбись ее брать в Джемиму Джонс, одобряет его, сочувствует ему, поощряет его.

Существуют героини, которые все это переживают, остаются верны до конца. Существует много псевдогероинь, которые начинают с того же, но не выдерживают характера. Псевдогероиня обыкновенно сдается, когда молодой Смит — не особенно молодой вдобавок — поступает в компаньоны в гг. Смиту и Уокеру и встречается на пути ее, во время поисков за женою. Преследование, во всяком случае, так часто оказывается действительным, что отцы и матери считают долгом прибегнуть к нему. Нечего и говорить, как высоко над сферой каких-нибудь Броунов парили мысли маркизы Кинсбёри. Но она сознавала, что обязана прибегнуть к мерам, к которым и они бы прибегли, и решила, что маркиз последует ее примеру. Ужасное зло, непоправимое зло уже было сделано. Многие, увы, узнают, что лэди Франсес опозорила себя. Маркиза не в силах была скрыть этого от своей родной сестры, лэди Персифлаж, и лэди Персифлаж, без сомнения, поделится тайной с другими. Ее горничная все знает. Сам маркиз — самый нескромный из людей. Гэмпстед не найдет нужным скрытничать. Роден, конечно, расхвастает всем в почтамте. Почтальоны, посещавшие дом в Парк-Лэне, вероятно, обсуждали вопрос с лакеями у ворот. Нечего было надеяться на сохранение тайны. Все молодые маркизы и холостые графы узнают, что лэди Франсес Траффорд влюбилась в «почтальона». Но с помощью времени, забот и строгих предосторожностей, быть может, удастся предотвратить окончательную катастрофу — брак. Тогда, если маркиз не поскупится, какой-нибудь молодой граф или, по меньшей мере, барон, пожалуй, согласится забыть почтальона и сорвать аристократический цветок, правда запятнанный, но скрашенный позолотой. Ее милашкам придется пострадать. Всякая прибавка к приданому послужит им в ущерб. Но все же лучше это, чем иметь зятем почтамтского клерка.

Таковы были планы, с которыми маркиза собиралась везти падчерицу в их саксонскую резиденцию. Маркиз склонялся в ту же сторону. «Совершенно согласен, что их следует разлучить — совершенно, — говорил он. — Допустить этого невозможно. Ни одного шиллинга… если она не будет вести себя прилично. Конечно, она получит свое состояние, но не для того, чтобы сделать из него такое употребление».

Сам он в тайне замышлял устроить их всех в замке и тогда, если возможно, поспешить назад в Лондон до совершенного окончания сезона. Жена сильно убеждала его безусловно хранить тайну, вероятно позабыл, что сама все рассказала лэди Персифлаж. Маркиз вполне с нею согласился. Тайна необходима. Что до него касается, то вероятно ли, чтобы он заговорил о таком тяжелом и таком близком его сердцу вопросе! Тем не менее он все рассказал мистеру Гринвуду, джентльмену, игравшему в его доме роль наставника, частного секретаря и капеллана.

У лэди Франсес были свои мысли относительно предстоявшего отъезда и жизни за границей. Они собираются преследовать ее, пока она не изменить своего намерения. Она собиралась приставать к ним, пока они не изменять своего. Она слишком себя знала, чтобы питать какие-нибудь опасения на счет собственной стойкости. Она создавала, что маркизе не удастся ни убеждениями, ни даже преследованиями заставить ее отказаться от человека, которому она дала слово. В душе она презирала маршу. К отцу она питала глубокое доверие, — зная, что у него любящее сердце, думая, что он продолжает враждебно относиться к тем аристократическим догматам, которые для маркизы — религия, и вероятно сознавая, что в самой его слабости она почерпнет силу. Если б мачеха стала действительно жестокой, тогда отец возьмет ее сторону против жены. Тяжелое время неизбежно, — так месяцев шесть, и тогда настанет минута, когда она будет иметь возможность сказать: «Я испытала себя, знаю чего хочу, намерена возвратиться домой и вступать в брак». Она позаботится, чтобы ее заявление на этот счет не было неожиданным ударом. Шесть месяцев будут употреблены на подготовку к нему. Маркиза может стойко проповедовать свои идеи в течение шести месяцев, лэди Франсес не менее стойко будет проповедовать свои.

Когда Роден предложил ей сердце, она приняла его только после серьёзного раздумья. Урон, который она еще в ранние годы, слышала от матери, проник в самую глубину ее души, — гораздо глубже, чем предполагала наставница. Наставница эта никогда не имела намерения внушать, что гордиться знатностью — заблуждение. Никто усиленнее ее не размышлял о том, что знатность особенно побуждает к исполнению высоких обязанностей. «Noblesse oblige»[2]. Слова эти были начертаны в ее сердце и сказывались в ее действиях, во всю ее жизнь. Но она старалась растолковать детям, что они не должны слишком усердно требовать себе привилегий, какие дает происхождение. И без того на них посыплется слишком много этих привилегий — слишком много для их собственного блага. Пусть они никогда с жадностью не хватаются за те блага, которые случай дал им в гораздо большем количестве, чем по справедливости следовало. Пусть помнят, что, в сущности, нет никакой заслуги родиться сыном или дочерью маркиза. Пусть не забывают, насколько выше быть полезным человеком или достойной женщиной. Таковы были уроки матери; но они запали глубже, чем она ожидала. Этому способствовали прежние политические убеждения отца — вторичное избрание пьяницы-портного — насмешки друзей, достаточно высокопоставленных и достаточно интимных, чтобы сметь насмехаться, вкоренившееся с детства убеждение, что хорошо быть радикалом и, сверх всего этого, презрение к исключительно аристократическим манерам мачехи. Этим путем лорд Гэмпстед дошел до своего настоящего образа мыслей, так же, как и леди Франсес.

Ее убеждения были так же радикальны как и его, хотя вылились в другую форму. У девушки, в ранней молодости, все взгляды на жизнь имеют какое-нибудь отношение к любви и последствиям ее. Когда молодой человек склоняется к либерализму или консерватизму, он вовсе не руководствуется соображениями о том, как взглянет на вопрос какая-нибудь еще скрывающаяся в тумане молодая особа. Но девушка, если она вообще останавливается на подобных мыслях, мечтает о них и как о мыслях человека, которого она надеется когда-нибудь полюбить. Перейди она, протестантка, в католицизм и поступи в монастырь, она чувствует, что, отказываясь от надежды на любовь, она приносит величайшую жертву, какую только может принести религии, которой открывает свое сердце. Если она предается музыке, живописи, изучению языков, она думает о впечатлении, какое ее таланты могут произвести на какого-нибудь идеального мужчину. Все это, совершенно бессознательно, представлялось уму леди Франсес по мере того, как месяц за месяцем и год за годом в ней складывались ее радикальные убеждения. Она не думала ни о чьей любви — вообще мало думала о любви — но среди ее размышлений о слабостях и тщеславии аристократии, ей постоянно представлялся вопрос: что сталось бы с нею, если бы с ней встретился один из тех людей, хотя и пролетариев, но кого в мечтах своих она считала благороднее герцогов, и если бы этот человек стал просить ее руки? Она говорила себе, что если б такой человек явился, она оценит его по достоинству, будь он герцог или бедняк. При таком душевном настроении она, конечно, склонна была ласково отнестись к предложению приятеля брата. Чего в нем недоставало такого, что девушка могла требовать? В этих выражениях, задала она себе этот вопрос. По манерам человек этот был джентльмен. В этом она не сомневалась. Бедняк он или нет, в нем не было ничего, что оскорбляло бы вкус самой благорожденной дамы. В том, что он лучше образован, чем любой из окружавших ее высокообразованных молодых людей, она была совершенно уверена. У него всегда находилось больше материала для разговора, чем у других. О его происхождении и родстве она не знала ничего, но почти гордилась своим незнанием, в силу своего правила, что человека следует ценить только по тому, что он сам представляет, а отнюдь не по тому, что он может заимствовать от других. Его наружностью, которой она придавала большое значение, она очень гордилась. Он, без сомнения, был красивый молодой человек с легкой походкой, с движениями, полными природного изящества, но нисколько не заученными, с высоко поднятой головой, с живыми глазами, красивыми руками и ногами. Ни ум, ни политические убеждения не открыли бы человеку доступа в ее сердце, если б наружность его была неприятная; к тому же с минуты их первой встречи он никогда ее не боялся, — дерзая, когда не соглашался с нею, трунить над ней и даже распекать ее. В сердце девушки нет более сильной преграды для любви, чем сознание, что человек ее боится. Она не сразу отвечала ему, и много думала о предстоявших ей опасностях. Она знала, что не может отречься от своего происхождения. Она признавалась самой себе, что хорошо ли это или дурно, а дочь маркиза не то что другая девушка. Она имела серьезные обязанности по отношению к отцу, к братьям, отчасти даже к мачехе. Но был ли задуманный ею поступок такого рода, что его можно было считать злом для семьи? Она видела, что в обычаях света произошли мало-помалу большие перемены в течение последнего столетия. Аристократия не стояла так высоко, как прежде — и следовательно люди неаристократического происхождении не стояли так низко. Дочь королевы вышла за ее подданного. Разные лорды Джоны и лорды Томасы каждый божий день вступали в то или другое предприятие. Было не мало примеров, что девушки-аристократки поступали именно так, как собиралась поступить она. Чем почтамтский клерк ниже всякого другого?

Затем представился серьезный вопрос, должна ли она говорить отцу? Девушки вообще советуются с матерью, а претендента посылают к отцу. У нее не было матери. Она прекрасно сознавала, что не пожелает оставить свое счастие в руках настоящей маркизы. Заговори она с отцом, она знала, что вопрос будет сразу решен против нее. Отец ее был слишком под властью жены, чтобы ему позволили иметь в подобном деле собственное мнение. А потому она решила действовать на собственный страх. Она примет предложение, а затем воспользуется первым удобным случаем, чтобы сообщить мачехе, что она сделала. Так и случилось. Рано утром она дала ответь Джорджу Родену и в тот же день, ранним же утром, собралась с духом и все рассказала маркизе.

Дом, куда ее повезли, был большой, немецкий замок, очень удобно устроенный, которому горы служили фоном, а Эльба протекала почти у самого подножии окружавших его террас. Маркиз потратил на него не мало денег и на его резиденцию все прохожие бросали завистливые взгляды. Замок этот был куплен, под влиянием минутной фантазии, за красоту, но до настоящего случая в нем никогда не жили более недели. При других обстоятельствах лэди Франсес была бы здесь совершенно счастлива, и часто выражала желание прожить несколько времени в Кенигсграфе. Но теперь, хотя она старалась смотреть на их пребывание здесь, как на одно из заурядных событий их жизни, она не могла отделаться от мысли о тюрьме. Маркиза решила не давать ей отделаться от этой мысли. На первых порах и она и маркиз не говорили ни слова о невозможном обожателе. Так было условлено между ними. Но они вообще ничего не говорили. Во всех движениях замечалась суровость, угрюмое безмолвие царило в замке, нарушало его только присутствие мальчиков. Пытались даже как можно чаще разлучать ее, с братьями, и это раздражало ее более всех других оскорблений, которые ей причинялись. Недели через две было объявлено, что маркиз возвращается в Лондон. Он получил несколько писем от «своих»; присутствие его там было совершенно необходимо. При этом, лэди Франсес не было сказано ни слова о том, сколько, приблизительно, продолжится их собственное пребывание в замке.

— Папа, — сказала она, — вы возвращаетесь в Лондон?

— Да, моя милая. Присутствие мое в городе необходимо.

— Сколько времени пробудем мы здесь?

— Сколько времени?

— Да, папа. Я очень люблю Кенигсграф. Я всегда считала его самым красивым местом, какое я только знаю. Но мне неприятна перспектива жить здесь, не зная, когда я уеду.

— Лучше бы ты спросила мама, моя милая.

— Мама никогда не говорит со мной. Мне бесполезно было бы ее спрашивать. Папа, вы должны сказать мне что-нибудь, прежде, чем уедете.

— Что сказать тебе?

— Или позволить мне сказать вам кое-что.

— Что ты хочешь сказать мне, Франсес? — спросил он сердитым тоном, с суровым видом, но ни тон его не был достаточно сердят, ни лицо достаточно сурово; ему нисколько не удалось напугать дочь. В сущности ему не хотелось, чтобы о почтамтском клерке зашла речь прежде, чем он не убежит; он был бы очень рад напугать ее настолько, чтобы заставить замолчать, если б это было возможно.

— Папа, мне хотелось бы, чтобы вы знали, что никакой пользы не будет от того, что меня здесь запирают.

— Никто тебя не запирает.

— Я говорю о Саксонии. Конечно, я пробуду здесь несколько времени, но не можете же вы ожидать, чтобы я осталась здесь навсегда.

— Кто говорит о «навсегда»?

— Вижу, что меня привезли сюда, чтоб… разлучить меня с мистером Роденом.

— Я предпочел бы не говорить об этом молодом человеке.

— Но, папа, если он будет моим мужем…

— Он не будет твоим мужем.

— Это будет, папа, сколько бы времени меня здесь ни держали. Это-то я и хочу дать вам понять. Раз давши слово — и не одно слово — я конечно от него не откажусь. Я предполагаю, что вы увезли меня сюда с целью попытаться отучить меня от этой мысли.

— Об этом и толковать нечего; дело невозможное!

— Нет, папа. Если он захочет… и я захочу… никто помешать нам не может. — Говора это, она смотрела ему прямо в лицо.

— Неужели ты хочешь сказать, что не обязана послушанием родителям?

— Вам, папа, я конечно обязана послушанием… до некоторой степени. Я полагаю, что настанет же когда-нибудь время, когда дочь сама может судить о том, что касается ее счастия.

— И опозорит всю свою семью?

— Не думаю, чтобы я опозорила свою. Я стремлюсь доказать вам, одно — что вы не обеспечите себе моего послушания, держа меня здесь. Мне кажется, я скорей была бы покорна дома. В усиленном надзоре заключается понятие, которое едва ли можно согласить с послушанием. Не думаю, чтобы вы меня заперли на ключ.

— Ты же имеешь никакого права говорить со мной в этом тоне.

— Мне хочется объяснить, что наше пребывание здесь ни к чему повести не может. Когда вы уедете, мы с мама только будем мучить друг друга. Она не захочет говорить со мной, будет смотреть на меня, точно я несчастное, погибшее существо. Я вовсе не считаю себя погибшим существом, но я нисколько не буду лучше здесь, чем была бы дома, в Англии.

— Когда ты заговоришь, ты не лучше твоего брата, — сказал маркиз, уходя от нее.

После его отъезда жизнь в Кенигсграфе сделалась чрезвычайно мрачна. Ни одна из дам никогда не упоминала имени мистера Джорджа Родена. Конечно, существовала почта, и сначала почта была доступна лэди Франсес; но скоро настало время, когда она была лишена и этого утешения. С такой дуэньей, как маркиза, нельзя было предполагать, чтобы ей было предоставлено право вести бесконтрольную переписку.


III. Маркиза | Марион Фай | V. Мистрисс Роден