home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ХХIII. Лорд Гэмпстед опять у мистрисс Роден

Несколько недель прошло с тех пор, как лорд Гэмпстед ходил взад и вперед по Брод-Стриту с мистером Фай. Время это было для него самое тяжелое. Страсть его к Марион так завладела им, что во всех отношениях изменила его жизнь. Горе, по поводу ее нездоровья, постигло его до окончания охотничьего сезона, но с этой минуты он совершенно забыл о своих скакунах. Теперь настало время, которое он обыкновенно проводил на своей яхте, но он и не думал о яхте. «Ничего пока еще не могу вам сказать», — писал он своему шкиперу в ответ на все его жалобные воззвания. Никто из близких и дорогих ему людей не знал, как он проводит время. Сестра оставила его, переехала в Лондон, и он почувствовал, что ее отъезд для него — облегчение. Он не хотел даже позволить своему приятелю, Родену, навещать его в его горе. Он проводил все дни в полном одиночестве в Гендоне, изредка совершая поездки в Галловэй, чтоб потолковать о своем горе с мистрисс Роден. Средина лета уже миновала, когда он снова увиделся с квакером. Отец Марион оставил почти враждебное чувство в душе его, вследствие их разговора в Брод-Стрите.

— Я более ничего не хочу для вас, — как будто сказал квакер, — теперь мне нет никакого дела ни до вашего имени, ни до вашего счастия. У меня одна забота — моя дочь, и так как говорят, что лучше вам ее не видать, вы не должны показываться. — Что отец заботится о дочери, было довольно естественно. Лорд Гэмпстед не сердился на Захарию Фай. Но он научился думать, что их интересы враждебны друг другу. Что же касается до Марион, больной или здоровой, он желал бы, чтоб она всецело принадлежала ему одному.

Мало-помалу в нем сложилось убеждение, что действительная преграда существует между ним и целью его стремлений. Собственным словам Марион, пока она обращалась только к нему, он верил не безусловно. Он нашел в себе силу сказать ей, что ее опасения тщетны и что слаба ли она или сильна, ее долг идти на его зов. Пока они были вместе, его доводы и уверения убедили, во всяком случае, его самого. Любовь, которую он читал в ее глазах, лепет, который слышал с ее уст, казались ему так сладки, что эта сладость заглушила ту силу, которая сказывалась в ее словах. Но когда те же уверения, что этот брак немыслим, дошли до него из вторых рук, через сестру и квакера, они почти уничтожили его. Он не посмел сказать им, что готов был жениться на этой девушке, хотя бы она умирала. «Над нами разразился удар, — повторял он себе много раз, прогуливаясь по садам Гендона, — роковой удар, — удар, от которого оправиться нельзя, но, тем не менее, мы должны вынести его вместе».

Он не хотел допустить, чтоб, из-за этого приговора, они должны были расстаться. Пожалуй, что приговор этот произнесен судьей, против которого нет апелляции, но даже этот судья не должен говорить, что Марион Фай ему не принадлежит. Пусть она придет и умрет в его объятиях, если она должна умереть. Пусть она придет и позволит его любви согреть, а, может быть, и продлить остаток ее жизни. Ему казалось несомненным фактом, что, в силу его великой любви, она уже принадлежит ему, а между тем ему говорили, что ему нельзя ее видеть, точно он для нее не более как посторонний. Каждый день он почти решался не обращать на это внимания и посетит маленький коттедж, в котором она жила. Но тут он вспоминал данные ему предостережения и сознавал, что он в сущности не имеет никакого права врываться в дом квакера. Не следует предполагать, чтобы в течение этого времени он не имел никаких сношений с Марион. Сначала это было несколько строк, которые она писала, может быть, раз в неделю в ответ на многое множество его строк; но мало-помалу чувство страха, которым сначала сопровождалось писание ему писем, исчезло, и она не пропускала дня, чтоб не отправить ему маленького отчета о себе и своем житье-бытье. Никто и не думал намекать ей, что эта переписка неприлична или преступна. Если б она выразила желание его видеть, ни квакер, ни, мистрисс Роден не нашли бы против этого сильных возражений. Всякое ее желание, всякое ее решение встретило бы их согласие. С ее слов брак был признан немыслимым. Из послушания ей он должен был держаться вдали. Ей не удалось убедить его своими кроткими речами, а потому она была вынуждена прикрыться чужим авторитетом.

Но в это время, хотя она день это дня становилась слабее, хотя доктор постоянно навещал свою пациентку, сама Марион была почти счастлива. Она, правда, горевала об его горе, и не будь этого, она испытывала бы скорее торжество и радость, чем скорбь. Ежедневное писание этих коротеньких записочек было для нее счастием, о котором она до сих пор не имела никакого понятия. Иметь поклонника и такого поклонника было для нее радостью, — радостью, которую ничто почти не омрачало, так как теперь ей бояться было нечего. Она знала, что ей невозможно видеть его подле себя, как другие девушки видят своих поклонников. Но читать его послания, писать ему ласковые слова, говорить с ним о его будущем, просить его вспоминать о ней, его бедной Марион, не дозволяя своему мужественному сердцу слишком переполняться бесполезными воспоминаниями, было для нее истинным счастием. «Зачем хотите вы приехать? — писала она. — Несравненно лучше, чтоб вы не приезжали. Теперь нам все ясно, мы поняли, что Господь для нас сделал. Для меня не хорошо было бы быть вашей женой, а для вас — моим мужем. Но мне кажется, что любовь к вам послужить мне на пользу, а если вы научитесь думать об этом, как думаю я, то и ваша любовь вам не повредит. Любовь эта придает прелесть моей жизни, но именно от этого я чувствую, что должна радостно встретить преждевременную смерть. Если б я могла выбирать, я выбрала бы то, что достается мне на долю».

Но эти ее поучения не оказывали на него никакого влияния. По его понятиям, жгучее горе уже началось. Для него не могло быть другой любви, другого брака, другой Марион. Он слышал, что мачеха тревожится за своего сына. Ребенку этому откроется дорога. Ему, действительно, казалось, что долгая жизнь будет для него немыслима, когда Марион у него отнимется.

— О, да; он опять там, — говорила мисс Демиджон своей тетушке. — Он бывает по большей части по вторникам, четвергам и субботам. Из-за чего он ездит, я совершенно не понимаю. Крокер говорить, что это — истинная любовь. Крокер говорит, что герцог говорит…

— Отвяжись ты с герцогом, — воскликнула старуха. — Не думаю, чтоб Крокер и Джордж Роден когда-нибудь и разговаривали-то.

— Почему ж им не разговаривать, когда они, вот уже пять лет, короткие приятели? Крокер говорит, что лорд Гэмпстед должен присутствовать на свадьбе лэди Амальдины, в августе. Милорд дал слово. И Крокер думает…

— Не особенно я доверяю этому Крокеру, голубушка. Гляди в оба, а то, пожалуй, выйдешь за него, да тогда и увидишь, что Крокер и кровли тебе дать не может.

Лорд Гэмпстед пришел в Парадиз-Роу пешком и сидел у мистрисс Роден во время этой маленькой стычки.

— Не можете же вы думать, что я должен оставить все так, как есть, — говорил он мистрисс Роден. — Невозможно, чтоб я ее не видел. Я хочу ее видеть.

— Если б вы с ней повидались, а затем решились расстаться с ней, это, мне кажется, было бы хорошо.

— Повидаться с ней и проститься навеки?

— Да, милорд.

— Конечно, нет. Этого я никогда не сделаю. Если б я должен был лишиться ее навсегда, я желал бы держать ее в объятиях до самой последней минуты!

— В такую минуту, милорд, те — друзья, которых дала ей сама природа.

— Разве природа не судила и мне быть ее другом? Может ли какой угодно друг любить ее искреннее, чем люблю я? Когда мы умираем, при нас должны быть те, для кого наша жизнь всего важнее. Есть ли кто-нибудь, для кого ее жизнь может быть вполовину так дорога, как дорога она мне? Муж жене всех дороже. Теперь, когда я смотрю на нее, как на отходящую от меня навеки, неужели я не могу сказать, что она для меня то же, что жена.

— Ах, зачем, зачем, зачем!

— Знаю, что вы хотите сказать, мистрисс Роден. Что пользы спрашивать: «зачем», когда дело сделано? Она стала моим сокровищем. Могу ли я что-нибудь тут изменить, потому что вы спрашиваете: «зачем»? Зачем я сюда попал, зачем познакомился с вашим сыном, зачем у меня тут, в груди, что-то убивает меня. Я не могу подумать, что буду разлучен с нею, а между тем меня точно покрывает слава, когда я сознаю, что она меня любила. Если ей суждено меня покинуть, придется это вынести. Что я буду делать, куда денусь, не знаю. Человек никогда сам себя не знает, пока не подвергнется испытанию. Но какова бы ни была моя участь, ее теперь не изменить никакой заботой, никаким надзором. Она — моя, и я не позволю разлучать меня с ней. Если б она умерла, я бы знал, что ее нет. Она бы покинула меня. Я ничего не мог бы тут сделать. Но она жива, может жить, и я хочу быть с нею. Я должен поехать к ней, или она должна приехать ко мне. Если старик позволит, я найму себе какое-нибудь помещение по соседству с ней. Не все ли равно теперь, хотя бы все узнали? Пусть их все знают. Если она останется жива, она будет моей. Если ей суждено умереть, что узнает свет, кроме того, что я лишился той, которая должна была быть моей женой? — Даже мистрисс Роден не имела духу сказать ему, что он видел Марион в последний раз. Бесполезно было бы говорить ему это, так как он не послушался бы приказания, которое заключалось бы в таком уверении. Осторожность, забота о ее здоровье до сих пор его сдерживали, но только на время. Никто не смел намекнуть ему, что он никогда более не должен видеть свою Марион.

— Надо спросить мистера Фай, — ответила она.

Сама она имела больше влияния, чем квакер, и прекрасно это знала, но надо было сказать что-нибудь.

— Мистер Фай имеет тут даже менее голоса, чем я, — сказал Гэмпстед. — По-моему, сама Марион одна из всех нас сильна. Не будь ее решимость так тверда, он уступил бы, и вы также.

— Кто может знать лучше ее? — сказала мистрисс Роден. — Кто из нас так чист, так честен, так исполнен любви, как она? Совесть ее говорить ей, как следует поступать.

— Я в этом не уверен, — сказал он. — Совесть ее может наполнять и ее душу бесполезными опасениями. Я не согласен, чтоб окружающие должны были поощрять девушку произносить над собой подобный приговор. Кто вправе сказать, что Бог положил ей рано умереть? — Мистрисс Роден покачала головой. — Я не собираюсь проповедывать другим, чего требует религия, но мне кажется, что мы должны предоставлять эти вещи Богу. Что сама она сомневается, это пожалуй, довольно естественно, но другим не следовало поощрять ее.

— Вы это на мой счет говорите, милорд?

— Не сердитесь на меня, мистрисс Роден. Вопрос этот для меня так важен, что по неволе приходится говорить об этом откровенно. Мне действительно кажется, что меня удаляют от нее, тогда как, в силу всех уз, какие могут связывать мужчину с женщиной, мне следовало бы быть возле нее. Всякик приличия и церемонии теряют значение, когда я подумаю, что она составляет для меня, и вспомню, что ее скоро возьмут у меня.

— Что было бы, если б у нее была мать?

— Почему бы матери отвергнуть мою любовь в дочери? Но у нее нет матери. У нее есть отец, который дал мне свое согласие. Я убежден, что будь это дело предоставлено ему, Марион теперь была бы моей женой.

— Я была в Италии, милорд.

— Не позволю себе сказать такому другу, как вы, что жалею, что вы там не остались; но я чувствую, я не могу не чувствовать.

— Милорд, мне кажется, дело в том, что вы едва ли знаете, как непреклонна может быт сама наша Марион в таком деле. Ни отец, ни я не влияли на нее. Теперь я могу, без всякой нескромности, рассказать вам обо всем, что произошло между вами; когда я в первый раз заметила, что вы как будто обратили на нее внимание…

— Обратил на нее внимание! — сердито воскликнул Гэмпстед.

— Когда мне в первый раз пришло в голову, что вы начинаете к ней привязываться…

— Вы говорите, точно здесь было какое-то пустое дурачество. Разве я не поклонялся ей? Разве не сложил сердце к ее ногам, с первой минуты, когда увидал ее? Разве я скрывал это, хотя бы от вас? Было тут какое-нибудь притворство, какая-нибудь ложь?

— Нет.

— Так не говорите, что я обратил на нее внимание. Это возмутительная фраза. Когда она мне сказала, что любит меня, она мне сделала честь.

— Когда вы в первый раз обнаружили перед нами, что любите ее, — продолжала она, — я уже боялась, что это не поведет к добру.

— Почему?

— Я теперь об этом говорить не стану, но это была моя мысль и я ее сообщила Марион.

— Сообщили?

— Да; мне кажется, что сделавши это, я только исполнила свой долг по отношению к девушке, у которой нет матери. О доводах, которые я привела ей, я теперь ничего не скажу. Ее собственные были настолько сильнее, что мои не могли оказать никакого влияния. Я всегда знала, что Марион чиста душой, самоотверженна, что она почти совершенство. Но до этого я никогда не видала, до какой высоты она может подняться. Она не знала и минуты сомнения. Она с самого начала видела, что этому не бывать.

— Это будет, — сказал он, вскакивая со стула и вскидывая руки кверху.

— Ни я не могла убедить ее, ни отец ее. Даже вам не убедить ее. Раз она утвердилась на мысли, что, выйдя за вас замуж, она причинила бы вам вред, вся ее страстная любовь не заставит ее помириться с безграничной радостью уступить вам.

Тем не менее мистрисс Роден обещала съездить в Пегвель-Бей и постараться привести Марион в Галловэй. Чтобы лорд Гэмпстед сам поехал в приморское местечко, где жила Марион, казалось ей неприличным; но она дала слово из всех сил похлопотать, чтоб устроить хотя бы одно свидание в Парадиз-Роу.


XXII. «Не без горечи» | Марион Фай | XXIV. Лорд Гэмпстед опять у Марион