home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



VII. Почтамт

Когда Джордж Роден возвратился домой в этот вечер, они с матерью очень подробно обсудили вопрос. Она горячо убеждала его, если не отказаться от своей любви, то, по крайней мере понять, какую невозможность представляет его брак с леди Франсес. Она была с ним очень нежна, выказала много чувства, сострадания и сочувствия; но упорно повторяла, что от такой помолвки не быть добру. Но он не захотел за йоту отступить от своего намерения, не хотел даже признать, чтобы чьи либо желания могли отвратить его от его цели, пока леди Франсес ему верна.

— Ты говоришь так, точно дочери рабы, — сказал он.

— Рабы и есть. Женщины должны быть рабами: они рабы условий света. Едва ли может молодая девушка противиться семье своей в вопросе о браке. Она может быть достаточно упряма, чтоб победить возражения, но случится это потому, что самые возражения не достаточно сильны. В данном случае возражения будут очень сильны.

— Увидим, мама, — сказал он. Мать, которая хорошо его знала, поняла, что продолжение разговора ни к чему бы не повело.

— Да, — сказал он, — я поеду в Гендон может быть в воскресенье. Этот мистер Вивиан славный малый, а так как Гэмпстед не желает со мной ссориться, я конечно с ним не поссорюсь.

Роден вообще был любим у себя в департаменте, и сумел сделать свои занятия приятными и интересными; но у него были свои маленькие невзгоды, как у большинства людей на всех карьерах. Его неприятности возникали главным образом из неблаговоспитанности собрата-клерка, который сидел с ним в одной комнате, у одного стола. В этой комнате их было пять человек, пожилой джентльмен и четверо молодых людей. Пожилой джентльмен был смирный, вежливый, глуповатый старик, который никогда никому не причинял неприятностей и мирился с легкомыслием молодежи, лишь бы проявления его не были слишком шумны или противны дисциплине. Когда это случалось, это вызывало у него одно только замечание: «Мистер Крокер, этого я не потерплю». Далее этого он никогда не шел, ни в смысле жалоб за своих подчиненных высшим властям, ни в личных ссорах с молодыми людьми. Даже с мистером Крокером, который несомненно был несносен, ему удалось сохранить подобие дружеских отношений. Фамилия его была Джирнингэм; первым, по летам, после мистера Джирнингэна, был мистер Крокер, от неуместных острот которого часто страдал наш Джордж Роден. Это иногда заходило так далеко, что Роден предвидел необходимость объяснить мистеру Крокеру, что между ними установилась вражда, или, что они «не разговаривают» иначе, как по делам службы. Но в подобном действии была бы решительность, которой Крокер едва ли стоил, и Роден воздержался, откладывая со дня на день, но продолжая сознавать, что надо что-нибудь предпринять, чтобы остановить вульгарные и неприятные ему выходки.

Двое других молодых людей, мистер Боббин и мастер Гератэ, которые сидели за отдельным столом и были младшими клерками в этом отделении, были довольно милые и веселые люди. Оба они были очень молоды и пока не приносили еще особо пользы правительству королевы. Они поздно являлись на службу и к четырем часам торопились уйти. В департаменте иногда разражалась буря, порождаемая невидимым, но могущественным и недовольным Эолом, во время которой Боббину и Гератэ угрожали, что их вышвырнут в безграничное пространство. Писались бумаги, налагались взыскания, давали понять, что тот или другой должен будет возвратиться в свое неутешное семейство при первом же случае. Даже в настоящую минуту возник вопрос, не возвратить ли на родину Герата, который с год тому назад приехал из Ирландии. Правда, он блистательно выдержал экзамен для поступления в гражданскую службу; но Эол ненавидел молодых ученых, которые являлись к нему с полными баллами, и объявил, что хотя Герата несомненно — лингвист, философ и математик, но гроша медного не стоил как почтамтский клерк. Но он, так же как и Боббин, пользовался покровительством мистера Джирнингэма и расположением Джорджа Родена.

Товарищам-клеркам сделалось известно, что Роден дружен с лордом Гэмпстедом. Это обстоятельство отчасти было ему полезно, отчасти наоборот. Его товарищи не могли не ощущать как бы отражения его почестей в собственной близости с приятелем старшего сына маркиза, и желали быть в хороших отношениях с человеком, который вращался в таких высоких сферах. Это было естественно; но не менее естественно было, чтобы зависть обнаруживалась в насмешках и чтобы клерка попрекали лордом. Крокер, когда впервые обнаружилось, что Роден проводит большую часть своего времени в обществе молодого лорда, горячо желал сойтись с счастливым юношей, который сидел против него; но Роден не особенно дорожил обществом Крокера, а потому Крокер и посвятил себя насмешкам и остротам. Мистер Джирнингэм, который от всей души уважал маркизов и чувствовал нечто в роде истинного трепета перед всем, что соприкасалось с парами, непритворно уважал своего счастливого подчиненного с минуты, когда узнал об этой дружбе. Он действительно стал лучшего мнения о клерке, потому что клерк сумел сделаться товарищем лорда. Для себя он ничего не желал. Он был слишком стар и жизнь его слишком определилась, чтобы ему желать новых связей. От природы он был добросовестен, кроток и непритязателен. Но Роден возвысился в его мнении, а Крокер упал, когда он удостоверился, что Роден и лорд Гэмпстед короткие приятели, и что Крокер осмеливался насмехаться над этой дружбой.

Младшие клерки были оба на стороне Родена. Они не особенно любили Крокера, хотя в Крокере был известный шик, из-за которого они иногда льстили ему. Крокер был храбр, дерзок и самоуверен. Они еще недостаточно созрели, чтобы иметь возможность презирать Крокера. Крокер подавлял их своим величием. Но если б нечто вроде настоящей войны возникло между Крокером и Роденом, не могло быть никакого сомнения, что они перешли бы за сторону приятеля лорда Гэмпстеда. Таково было настроение этого отделения почтамта, когда Крокер вошел туда в то самое утро, когда лорд Гэмпстед посетил Парадиз-Роу.

Крокер несколько опоздал. Он часто несколько опаздывал — факт, за который мистеру Джирнингэму следовало бы обратить более строгое внимание, чем он обращал. Может быть, мистер Джирнингэм отчасти побаивался Крокера. Крокер настолько изучил характер мистера Джирнингэма, что понял, что принципал его человек мягкий, пожалуй даже робкий. Вследствие этого изучения, он привык думать, что всегда одолеет мистера Джирнингэма громогласием и нахальством. До сих пор это несомненно ему удавалось, но в департаменте были люди, которые думали, что может настать день, когда мистер Джирнингэм восстанет во гневе своем.

— Мистер Крокер, вы запоздали, — сказал мистер Джирнингэм.

— Запоздал, мистер Джирнингэм. Не люблю я пустых отговорок. Гератэ сказал бы, что часы его неверны. Боббин — что он съел что-нибудь, что ему повредило. Роден — что его задержал его друг, лорд Гэмпстед. — Роден на это не ответил даже взглядом. — Что до меня, я признаюсь, что не явился вовремя. Двадцать минут украл у отечества, но так как отечество ценит такое количество моего времени только в семь пенсов и полпенни, то едва ли стоит об этом много разговаривать.

— Вы слишком часто опаздываете.

— Когда итог достигнет десяти фунтов, я пошлю почт-директору марок на эту сумму. — Он уже стоял у своего стола, против Родена, которому отвесил низкий поклон.

— Мистер Джордж Роден, — сказал он, — надеюсь, что милорд совершенно здоров.

— Единственный лорд, с которым я знаком, совершенно здоров: но я не знаю, зачем вы о нем беспокоитесь.

— Считаю приличным для человека, который получает жалование от королевы, выказывать подобающую заботливость об аристократии, окружающей ее престол. Я питаю величайшее уважение к маркизу Кинсбёри. И вы также, не правда ли, мистер Джирнингэм?

— Несомненно. Но если б вы принялись за работу вместо того, чтоб так много болтать, это было бы лучше для всех нас.

— Я уже принялся за работу. Неужели вы думаете, что я не могу одновременно работать и разговаривать? Боббин, мой милый, как вы думаете, если б вы открыли это окно, оно не повредило бы вашему цвету лица? — Боббин открыл окно. — «Падди»[4], где был вчера вечером? — Падди был мистер Гератэ.

— Обедал у сестры моей тещи.

— Как — у О'Келли, великого законодателя и народного вождя, которого его родина так любит и парламент так ненавидит! По-моему, никаких родственников народных вождей не следовало бы допускать на службу. Как по-вашему, мистер Джирнингэм?

— По-моему, мистер Гератэ, лишь бы он был только немного позаботливее, будет очень полезен на службе, — сказал мистер Джирнингэм.

— Надеюсь, что Эол того же мнения. Он как будто питал некоторые сомнения насчет бедного Падди. — Это был неприятный предмет, и все почувствовали, что лучше пройти его молчанием. С этой минуты очередные занятия продолжались с незначительными перерывами до завтрака, когда обычный прислужник явился с обычными бараньими котлетами. — Желал бы я знать, подают ли лорду Гэмпстеду бараньи котлеты на завтрак? — спросил Крокер.

— Отчего же нет? — наивно отозвался мистер Джирнингэм.

— Должны существовать какие-нибудь золоченые телячьи котлеты, которыми угощаются представители высшей аристократии. Роден, вы вероятно видали милорда за завтраком?

— Конечно видал, — сердито сказал Роден. Он сознавал, что ему досадно, и сердился на себя за собственную досаду.

— Они золотые или только золоченые? — спросил Крокер.

— Вы, кажется, желаете говорить неприятности? — сказал Роден.

— Совершенно напротив. Я желал бы быть приятным; только вы, за последнее время, так высоко воспарили, что обыкновенный разговор не имеет для вас никакой прелести. Есть ли какая-нибудь основательная причина, по которой не следует упоминать о завтраке лорда Гэмпстеда?

— Конечно есть, — сказал Роден.

— Так, право, я не вижу. Если б вы стали толковать о моей бараньей котлете, я бы не обиделся.

— Мне кажется, человек никогда не должен толковать о том, что другой ест, если он не знает этого другого. — Изрек это Боббин, с самыми лучшими намерениями, желая вступиться за Родена, как умел.

— Мудрейший Боб, — сказал Крокер, — вы, по-видимому, не знаете, что один молодой человек, т. е. Роден, есть особенно короткий приятель другого человека, т. е. графа Гэмпстеда. А потому правило, так ясно вами выраженное, нарушено не было. Pour en revenir `a nos moutons[5], как говорят французы, что ж милорд кушает на завтрак?

— Вы решились всем надоесть, — сказал Роден.

— Призываю вас в свидетели, мистер Джирнингэм, неужели я сказал что-нибудь неприличное?

— Если вы призываете меня в свидетели, мне кажется, что «да», — сказал мистер Джирнингэм.

— Вам это, во всяком случае, так удалось, — продолжал Роден, — что я должен вас просить держать язык на привязи насчет лорда Гэмпстеда. Не от меня вы узнали о моем знакомстве с ним. Шутка эта плоская, а при повторении сделается вульгарной.

— Вульгарной! — воскликнул Крокер, отодвигая тарелку и вставая.

— Я хочу сказать: недостойной джентльмена. Я не желаю употреблять резких выражений, но не позволю и приставать ко мне.

— Аллах, — сказал Крокер, — подняли шум из-за того, что я случайно намекнул на благородного лорда. Меня называют вульгарным за то, что я упомянул его имя. — Он засвистал.

— Мистер Крокер, этого я не допущу, — сказал мистер Джирнингэм своим самым сердитым тоном. — Вы больше шумите, чем все остальные вместе.

— Тем не менее, я продолжаю недоумевать, что лорд Гэмпстед кушал за завтраком. — Это был последний выстрел, после этого все пятеро действительно серьезно принялись за работу.

Когда пробило четыре часа, мистер Джирнингэм, с достохвальной аккуратностью, взял шляпу и ушел. Жена и три дочери-девицы ожидали его в Велингтоне, а так как он всегда был на своем месте ровно в десять часов, он имел право оставить его ровно в четыре. Крокер минуты с две расхаживал по комнате, в шляпе, желая показать, что на него нисколько не подействовали полученные им выговоры. Но он также скоро ушел, не решившись снова произнести имя аристократического приятеля Родена. Младшие клерки остались, желая сказать слово утешения Родену, который продолжал писать у стола.

— Слова Крокера показались мне очень неприличными, — сказал Боббин.

— Крокер животное, — сказал Гератэ.

— Что ему за дело — кто что ест за завтраком? — продолжал Боббин.

— Он просто любит повторять аристократическое имя, — сказал Гератэ.

— По-моему, верх неприличия толковать о чьих бы то ни было друзьях, если вы сами с ними незнакомы.

— По-моему, также, — сказал Роден, поднимая голову.

— Но что еще неприличнее, так это желание надоедать кому-нибудь. Я не особенно нежно люблю Крокера, но лучше, кажется, нам всем об этом больше не думать. — На это молодые люди обещали, что они, по крайней мере, об этом и думать забудут, и ушли. Джордж Роден скоро последовал за ними, так как никто в этом департаменте не имел привычки засиживаться за работой после четырех часов.

На возвратном пути домой Роден думал об этой маленькой стычке больше, чем она того заслуживала. Он сердился на себя зато, что она не шла у него из ума, а между тем продолжал думать о ней. Неужели такое ничтожное существо, как Крокер, могло рассердить его двумя, тремя словами? Но он был раздосадовав, и не знал чем бы помочь горю.

Если Крокер захочет продолжать толковать о лорде Гэмдстеде, ничем нельзя будет заставить его замолчать. Нельзя надавать ему пинков, поколотить его, вытолкать из комнаты. В смысле реальной помощи мистер Джернингэм был бесполезен. Что же касается до того, чтоб пожаловаться департаментскому Эолу на то, что известный клерк говорит о лорде Гэмпстеде, об этом, конечно, не могло быть и речи. Он уже употребил сильные выражения, назвав поступки его вульгарными и недостойными джентльмена, но если человек оставляет сильные выражения без внимания, что ж может еще ему сделать рассерженная жертва?

Затем мысли его обратились к его отношениям к семейству маркиза Кинсбёри вообще. Не дурно ли или, по меньшей мере, не глупо ли он поступил, выйдя из собственной сферы? В настоящую минуту лэди Франсес была ему ближе, чем даже лорд Гэмпстед, играла большую роль в его жизни, занимала большее место в его мыслях. Не достоверно ли, что из отношений между ним и лэди Франсес возникнет больше горя, чем счастия? Не вероятно ли, что он отравил всю жизнь любимой женщины? С спокойным лицом и самоуверенной улыбкой объявил он матери, что никакие земные силы не станут между ним и его невестой, что также несомненно, что она найдет возможность выйти из замка отца своего и обвенчаться с ним, как несомненно, что любая служанка или дочь хлебопашца соединится с своим возлюбленным. Но что в этом толку, если она выйдет только на встречу горю? Страна так организована, что он и эти Траффорды действительно принадлежать к различным породам; различие между ними так же велико, как различие между негром и белым. Почтамтский клерк может, правда, сделаться герцогом; тогда как кожу негра не отмыть до бела. Но пока они с лэди Франсес в своих настоящих условиях, расстояние между ними так велико, что им невозможно сблизиться, не порвав других отношений. Свет мог быть неправ в этом. По его мнению, он был неправ. Но пока факты эти существуют, они слишком сильны, чтобы можно было оставлять их без внимания. Он мог исполнить свой долг по отношению к свету, стараясь пропагандировать собственные воззрения, в виду того, чтоб расстояние несколько уменьшилось и при его жизни. Он был уверен, что расстояние уменьшается, ему казалось, что он должен был бы довольствоваться этим. Насмешки такой личности, как Крокер, были неважны, хотя неприятны, но и они обнаруживали общее настроение. Такая дружба, как его дружба с лордом Гэмпстедом, показалась Крокеру смешной.

Крокер не заметил бы комической стороны, если б другие также ее не замечали. Даже родная мать его ее замечает. Здесь, в Англии, считалось такой нелепостью, чтобы он, почтамтский клерк, был близок с такой особой как лорд Гэмпстед, что даже какой-нибудь Крокер мог над ним смеяться! Что же скажет свет, когда станет известным, что он намерен вести лэди Франсес «к алтарю»?

Благодаря всем этим размышлениям, он был не в радужном настроении духа, когда достиг своего дома в улице Парадиз-Роу.


VI. Парадиз-Роу | Марион Фай | VIII. Мистер Гринвуд