home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I.

Когда учитель школы в Инджиан-Спринге вышел из соснового леса на небольшую проталинку, расстилавшуюся перед школьным домом, то остановился, посвистывая, поправил шляпу, которая слишком уж лихо сидела на его кудрявой голове, бросил полевые цветы, сорванные им по дороге и вообще принял строгий вид, приличный его профессии и его годам: ему было уже двадцать лет!

Не то, чтобы он сознательно драпировался строгостью; нет, по своему серьезному характеру, он твердо был уверен, что все другие считают его, как и он сам себя, человеком суровым и даже скучным, благодаря глубокой и всесторонней опытности.

Строение, отведенное ему и его питомцам департаментом народного просвещения округа Туоломни в Калифорнии, служило первоначально церковью. Оно все еще носило слабый отпечаток прежнего своего назначения, к которому примешался позднее алькоголический дух политических прений, — результат еженедельного превращения школы — с разрешения департамента, в трибуну, с которой излагались принципы различных партий и их преданность народным вольностям. На столе учителя лежало несколько молитвенников, и черная доска не вполне прикрывала страстное воззвание к гражданам Инджиан-Спринга «стать грудью» за Стеббинса и выбрать его инспектором.

Учителя поразил крупный шрифт, которым было напечатано это об явление, и, сообразив удобство такой крупной печати для глаз младших учеников, он оставил его висеть на стене, как приятный образчик орфографии.

К несчастию, хотя дети читали каждое слово по складам, с большим трудом и отчетливостью; но общий смысл его вызывал неуместную смешливость.

Вынув из кармана большой ключ, учитель отпер дверь и настежь растворил ее, отступив из предосторожности назад, так как опыт научил его, что он может найти у порога небольшую, но очень общительную гремучую змейку. Легкое смятение, последовавшее за его вторжением, показало, что предосторожность не лишняя и что горница служила для мирных и частных сборищ различных представителей животного царства. Несколько желтых птиц и белок поспешно юркнули в окна и сквозь трещины в полу, но золотистая ящерица от страха внезапно окаменела на открытой арифметике и так сильно тронула сердце учителя своим сходством с наказанным и запертым на ключ учеником, заснувшим над уроком, которого не мог одолеть, что была осторожно высажена в окно.

Восстановив декорум и дисциплину в горнице, хлопнув руками и произнеся: «тс!», учитель обошел пустые скамейки, положил на место забытую арифметику и смахнул с пюпитров кусочки штукатурки, свалившиеся с потолка.

Дойдя до своей конторки, он приподнял крышку и несколько секунд глядел внутрь ящика, не шевелясь. Его серьезная задумчивость объяснялась в сущности тем, что он гляделся в небольшое карманное зеркальце, спрятанное в ящике, и спрашивал себя: не следует ли ему пожертвовать пушком на верхней губе, который он серьезно принимал за усы, ради строгости профессиональной внешности.

Но вот он услышал звуки тоненьких голосов, слабые крики и серебристый смех в неопределенных и отдаленных расстояниях от школы; это напомнило ему птиц и белок, которых он только что разогнал. Он узнал по этим признакам, что уже девять часов и что его ученики собираются.

Они появились обычным беспорядочным образом — как и все деревенские школьники в мире — неправильно, спазмодически и всегда как бы случайно; некоторые приходили, ведя друг друга за руку; другие гуськом вслед за старшими; иные целыми кучками, но никогда по одиночке. При этом они всегда бывали озабочены чем-то посторонним, появлялись неожиданно из канав, из оврагов, сквозь изгороди, всякими окольными путями, куда они забирались для каких-то неопределенных и непонятных целей, точно они шли всюду, куда угодно, только не в школу.

И каждый раз они вырастали перед удивленным учителем, точно грибы из-под земли. Их нравственное отношение к своим обязанностям было так же одинаково: они всегда приходили как будто утомленные и не в духе; последнее от привычки стало, быть может, уже как бы притворным. До самой последней минуты, уже стоя на пороге школы, они старались как будто выгадать время, а усевшись на скамейках, поглядывали друг на друга с таким видом, точно никак не ожидали здесь встретиться и находят это очень забавным.

Учитель, чтобы дать время улечься бродяжническому духу в своей маленькой пастве, заставлял обыкновенно учеников рассказывать какие-нибудь интересные эпизоды из путешествия в школу; или же, если ему не удавалось победить их неохоту говорить о том, что их втайне интересовало, то сам рассказывал о чем-нибудь, что случилось с ним в тот промежуток времени, когда они не виделись. Он делал это частию для того, чтобы дать им освоиться с более формальной атмосферой школы, частию же, — боюсь — потому, что, не смотря на его добросовестную серьезность, это чрезвычайно занимало его. Это также отвлекало обычное, беззастенчивое, неотступное внимание, с каким ученики каждое утро разглядывали круглыми, любопытными глазками его собственную персону, не упуская из виду ни малейшей подробности в его туалете и наружности, так что малейшее уклонение или перемена в том и другом вызывали немедленно комментарии, сообщаемые на ухо, или же окаменелое удивление. Он знал, что они видят его насквозь, и боялся проницательности этих маленьких ясновидцев.

— Ну? — произнес учитель важно.

За этим обыкновенно наступала минута смущенного колебания, готового перейти в нервный смех или лицемерное внимание. В продолжении целых шести месяцев этот вопрос учителя неизменно принимался каждое утро за скрытую шутку, которая может привести к зловещему сообщению или скрывать какой-нибудь вопрос из страшных книжек, лежавших перед учителем.

И однако самый элемент опасности имел свое обаяние.

Джонни Фильджи, маленький мальчик, сильно покраснел и, не вставая с места, торопливо и тоненьким голоском залепетал:

— Тигра принесла… — и вдруг перешел в неясный шепот.

— Говори, Джонни, — поощрял учитель.

— Извините, сэр, он ничего такого не видел… это совсем не настоящая новость, — сказал Руперт Фильджи, старший брат, вставая с видом главы семейства и поглядев, сердито нахмуря брови, на Джонни, — это одна глупость с его стороны; его надо бы за уши отодрать.

И увидя себя неожиданно на ногах, он тоже покраснел и торопливо прибавил:

— Джимми Снейдер… вот он, так, видел — нечто, спросите его.

И уселся, чувствуя себя настоящим героем.

Глаза всех, включая и учителя, уставились на Джимми Снейдера. Но этот юный наблюдатель немедленно спрятал голову и плечи в пюпитр и оставался там, захлебываясь точно под водой. Двое или трое из ближайших соседей старались соединенными силами вытащить его снова на свет Божий. Учитель терпеливо ждал. Джонни Фильджи воспользовался диверсией и снова запищал тоненьким голоском:

— Тигра принесла шесть… — и опять спасовал.

— Ну, Джимми, — произнес учитель с оттенком повелительности в голосе. Тут уже Джимми Снейдер поневоле вылез из пюпитра и, весь раскрасневшись, начал рассказывать с необыкновенным пафосом: — Видел черного медведя; он вышел из Девисова лесу. Да прямо на меня и пошел! Большой! большой!.. с лошадь!.. и сопит, и фыркает!.. и все на меня, так прямехонько и прет! Думал, что сцапает меня! Не сцапал! Я кинул в него большущим камнем, право, кинул (в ответ на восклицания и насмешливые комментарии), и он удрал! Если бы он подошел ближе, я бы хватил его аспидной доской, право слово, хватил бы!

Тут учитель нашел нужным вмешаться и заметить, серьезным тоном, что обычай бить аспидной доской медведей величиной с лошадь одинаково опасен для доски (которая составляет собственность округа Туоломни) и для того, кто бьет, а глаголы: «сцапать», «удрать» и «хватить» очень вульгарны и не употребляются джентльменами.

После такого внушения Джимми Снейдер сел на место, нисколько не поколебавшись в вере в собственную храбрость.

После того наступила небольшая пауза — юный Фильджи, воспользовавшись ею, пропищал было: «Тигра принесла…» — но внимание учителя было привлечено пытливыми взглядами Октавии Ден, одиннадцатилетней девочки, которая по обычаю своего пола предпочитала, чтобы ее заметили, прежде нежели она заговорит. Когда ей удалось привлечь взгляд учителя, она отбросила привычным ловким жестом длинные волосы с плеч, встала и с легким румянцем проговорила:

— Кресси Мак-Кинстри вернулась домой из Сакраменто. М-с Мак-Кинстри говорила маме, что она опять будет ходить в школу.

Учитель поднял голову с поспешностью, быть может, не совместной с его цинической суровостью. Видя, что девочка с любопытством следит за ним с выжидающей улыбкой, он пожалел, что поторопился. Кресси Мак-Кинстри, которой уже было шестнадцать лет, состояла в числе учениц, которых он нашел в школе, когда сюда приехал. Но он нашел также, что она находится в необыкновенно странном для школьницы положении, а именно считается «помолвленной» с неким Сетом Девисом, девятнадцатилетним учеником, при чем последний совсем бесцеремонно ухаживает за дамой своего сердца, находясь в школе, и это с позволения бывшего учителя, его предшественника! Новый учитель вынужден был указать родителям влюбленной четы на неудобные последствия такого порядка вещей для школьной дисциплины. Результатом было то, что он лишился двоих из своих учеников, а может быть с тем вместе и благоволения их родителей.

Был ли теперь принят во внимание протест учителя или же «помолвка» расстроилась? И то и другое было возможно. Его минутное раздумье послужило к выгоде Джонни Фильджи.

— Тигра, — проговорил вдруг Джонни с пагубной отчетливостью, принесла шесть щеняток… — и все желтые.

Хохот, последовавший за этим, долго задерживаемым, известием о приращении в семье желтого и безобразного сетера Джонни, «Тигры», обычно сопровождавшей его в школу и лаявшей за дверью, заразил и учителя.

После того он с удвоенной строгостью произнес: «Принимайтесь за книги». Маленькое lev'ee кончилось, и начался класс.

Он продолжался два часа, с короткими вздохами, нахмуренными лбами, жалобными восклицаниями и писком грифелей по аспидным доскам и другими признаками тоски со стороны юнейших членов паствы и более или менее частым шептанием, движением губ и бессознательным бормотаньем со стороны старейших. Учитель медленно двигался между скамейками, ободряя, объясняя, а порою останавливался, заложив руки за спину, и рассеянно глядел в окно, чем возбуждал зависть самых маленьких. Слабое жужжание точно невидимых насекомых мало помалу воцарялось в школе; самый упорный концерт задавала большая пчела, и ее пение действовало снотворно. Жаркое, благоуханное дыхание сосен неслось в окна и в двери; солнце пекло; пот выступал на личиках малюток; кудряшки на лбу, длинные ресницы, круглые глазенки — все стало влажно, а веки тяжелели. Сам учитель чуть было не задремал и, вздрогнув, увидел пару чьих-то глаз, уставившихся на него. Нерешительная, не то сконфуженная, не то ленивая фигура человека остановилась перед крыльцом в открытых дверях. К счастию, дети, сидя лицом к учителю, а спиною к двери, не заметили ее.

В фигуре не было впрочем ничего зловещего или таинственного. Учитель сразу узнал Бена Добни, или как его обычно звали «дядю Бена», добродушного, но не особенно умного рудокопа, занимавшего небольшую избушку на неважном прииске, на рубеже Инджиан-Спринга. Увидев его, учитель с досадой вспомнил, что Бен уже целых два дня преследовал его, то появляясь, то исчезая на дороге, которая вела в школу, точно не в меру робкое и застенчивое привидение. Это по проницательному заключению учителя означало, что он, подобно большинству привидений, собирается сообщить нечто безусловно неудобное. Однако когда дана была рекреация, и маленькая паства высыпала отдыхать на площадку вокруг школы, оказалось, что дядя Бен исчез. Было ли присутствие детей несовместимо с его таинственной миссией, или у него не хватило храбрости в последнюю минуту — этого учитель не мог решить. И совсем тем, хотя отложенное свидание ничего не сулило ему, кроме скуки, однако учитель был смутно и неприятно разочарован.

Несколько часов спустя, когда школьники были отпущены домой, учитель увидел, что Октавия Ден вертится у его конторки. Поглядев в лукавые глазки девочки, он добродушно откликнулся на сообщенную ему по утру весть.

— Я думал, что мисс Мак-Кинстри уже вышла замуж, — беспечно сказал он.

Октавия отвечала решительно:

— О, нет! Боже мой! Нет!

— Отчего бы и нет? — заметил учитель.

— Я думаю, она никогда и не собиралась замуж, — отвечала Октавия, хитро поглядывая из-под своих длинных ресниц.

— В самом деле?

— Нет; она только морочила Сета Девиса; вот и все.

— Морочила?

— Да, сэр. Шутя водила за нос!

— Шутя водила за нос?

На минуту учитель почувствовал, что профессиональный долг требует, чтобы он протестовал против такого в высшей степени неженственного и легкомысленного отношения к матримониальным задачам, но, при вторичном взгляде на выразительное лицо юной собеседницы, он заключил, что ее инстинктивное знание собственного пола надежнее его несовершенных теорий. Он отвернулся в конторке, не говоря больше ни слова. Октавия перекинула через плечико свой ранец, не без кокетства, и направилась к двери. В это самое время малютка Фильджи из безопасного убежища под крыльцом, куда он укрылся, внезапно решился на последнюю дерзость! Словно поразясь оригинальной идеей и взывая как будто в пространство, он закричал:

— Кресси Мак-Кинстри влюблена в учителя! — и моментально исчез.

Сурово презирая все эти инциденты, учитель засел за приготовление прописей на следующий день, когда замолкли голоса его разбегавшихся учеников. Безмолвие воцарилось в школьном домике. Чрез раскрытую дверь прохладный, успокоительный ветерок тихо пробирался в горницу, как будто природа опять украдкой вступала во владение своей собственностью. Белка смело перебежала через крыльцо, несколько щебечущих птиц подлетели было, похлопали с секунду крыльями в нерешительности и застенчиво отлетели прочь при виде неожиданного одинокого гостя. После того произошло новое вторжение, но на этот раз человеческого существа, и учитель сердито подняв голову, увидел дядю Бена.

Он вошел с досадной медлительностью, еле передвигая ногами, высоко поднимая громадные сапоги и осторожно опуская их на пол, точно боялся, что пол под ним подломится, или желал фигурально выразить, как путь знания тернист и труден.

Дойдя до конторки учителя, он неуклюже остановился и краем мягкой войлочной шляпы как будто старался стереть робкую улыбку с своего лица, которая на нем застыла с той минуты, как он вошел. Случилось при этом, что он вступил на порог как раз вслед за тем, как на нем красовалась фигура малютки Фильджи, а потому казался теперь настоящим великаном по сравнению с тем и конфузился от этого еще сильнее. Учитель не делал попыток вывести его из затруднения, но холодно-вопросительно глядел на него.

— Я предполагал… начал тот, смахивая вдруг шляпой пыль с сапогов, я предполагал… то есть вернее сказать… я думал… или как бы это точнее выразиться… я ожидал, что застану вас одного в это время. Вы в это время обыкновенно бываете одни, знаете. Это тихое, хорошее, разумное время, когда человек, так сказать, может оглянуться назад и проверить свои знания. Вы совсем как я, а потому, видите, я и понял сразу ваши привычки.

— Почему же в таком случае вы приходили сегодня утром мешать школьникам заниматься? — резко спросил учитель.

— Да, это правда, — согласился дядя Бен с улыбкой раскаяния. — Но ведь я, знаете, не входил, а только побыл около, чтобы привыкнуть и к себе приучить.

— Привыкнуть к чему? — спросил учитель нетерпеливо, хотя и смягчился несколько при виде раскаяния виновного.

Дядя Бен не тотчас ответил, но огляделся сначала, как бы ища, где сесть, ощупал один или два пюпитра своей большой рукой, как будто удостоверяясь, безопасно ли будет ему на них сесть, и в конце концов оставил эту мысль, как опасную, и уселся на эстраду, около стула учителя, предварительно смахнув с нее пыль шляпой. Но убедившись, что от того, что он уселся, дело не подвинулось нисколько вперед, он снова встал и взял с конторки учителя один из учебников, неловко повертел его в руках и положил обратно.

— Я думаю, вы здесь не употребляете арифметику Добелля? — робко спросил он.

— Нет, — отвечал учитель.

— Плохо дело. Он, должно быть, вышел из моды, этот Добелль. Я сам учился по Добеллю. А грамматику Парсинга? Вы, кажется, не употребляете также и грамматику Парсинга?

— Нет, — отвечал учитель, смягчаясь еще более при виде смущенного лица дяди Бена и с улыбкой глядя на него.

— И то же самое, вероятно, придется сказать об астрономии и алгебре Джонса? Времена переменились. У вас тут в ходу все новенькое, — продолжал он с напускной беспечностью, но старательно избегая взгляда учителя. — Для человека, обучавшегося по Парсингу, Добеллю и Джонсу, в наше время совсем нет ходу.

Учитель ничего не отвечал. Заметив, как краска приливала к лицу дяди Бена и снова отливала, он с серьезным лицом склонился над своими книгами. Это обстоятельство как будто успокоило его собеседника, и тот все еще отвернув лицо и глядя в окно, продолжал:

— Если бы у вас были те книги… которых у вас нет… Я думал было попросить вас кое о чем. Мне пришло в голову… так оказать, обновить свои знания. Опять пройти старые книги… так… знаете, для препровождения времени. Думал, после окончания ваших школьных занятий, заглянуть, эдак, знаете, к вам и кое-что повторить? Вы считайте меня сверхштатным учеником… и я буду платить особо… но это, знаете, останется между нами… только для времяпровождения, знаете…

В то время как учитель, улыбаясь, поднимал голову, он вдруг опять отвернулся к окну.

— Сорока, знаете, очень смелая птица, и залетает в самую школу. Я думаю, им кажется, что тут прохладнее…

— Но если вы серьезно хотите учиться, дядя Бен, то не все ли равно, по каким книгам… правила те же самые, как вам известно, — поощрил его учитель.

Лицо дяди Бена, повеселевшее было, вдруг омрачилось. Он взял книгу из рук учителя, стараясь не встретиться с ним глазами, повертел ее в руках и положил обратно так осторожно, точно она была стеклянная, и он боялся разбить ее.

— Разумеется, — пробормотал он с притворной развязностью, — разумеется. Правила одни и те же.

Тем не менее он совсем задыхался, и крупные капли пота выступили на его гладком большом лбу.

— Что касается письма, — продолжал учитель еще дружелюбнее, заметив эти признаки смущения, — то, как вам известно, всякая пропись годится.

Он беспечно подал свое перо дяде Бену. Большая рука застенчиво взялась за перо, но при этом ухватилась за него так робко и так неуклюже, что видно было сразу, что совсем не привыкла держать его, и учитель должен был отойти к окну и тоже поглядеть на птиц.

— Ужасно смелые — эти сороки, — сказал опять дядя Бен, кладя перо обратно около книг и глядя на свои пальцы с таким видом, как будто они совершили операцию необычайной трудности и деликатности. — Они ничего-таки не боятся, не правда ли?

Наступило вновь молчание. Учитель вдруг отвернулся от окна.

— Знаете, что я вам скажу, дядя Бен, — проговорил он с решимостью и очень серьезно, — бросьте вы Добелля, и Парсинга, и Джонса, и старинные гусиные перья, к которым, я вижу, вы привыкли и начните сначала, точно вы никогда ничему не учились. Забудьте их, говорю вам. Конечно, это трудно сделать, — и он отвернулся от окна, — но вы должны так поступить.

Он должен был снова отвернуться к окну: радость, преобразившая лицо дяди Бена, когда он это говорил, вызвала слезы на его собственных глазах. Смиренный ревнитель знания торопливо ответил, что он постарается.

— И начните опять сначала, — продолжал учитель ласково. — Совсем, знаете, как если бы вы были ребенком.

— Так, так, — с восторгом потирал руки дядя Бен, — вот это по-моему! Вот это я говорил как раз Рупу…

— Значит, вы уже говорили с другими об этом, — удивился учитель. — Я думал, вы хотите держать это в секрете.

— Да, конечно, но я, знаете, условился с Рупертом Фильджи, что если вы ничего не будете иметь против этого, то я буду ему платить по двадцати пяти центов каждый раз, как вы позволите ему прийти сюда и помогать мне, и сторожить школу и, знаете, никого в нее не пускать. А Руп умный мальчик, сами знаете.

Учитель подумал с минуту и решил, что дядя Бен по всей вероятности прав! Руперт Фильджи, красивый четырнадцатилетний мальчик, был также оригинальный, сильный характер; юная живость и смелый, честный нрав его привлекали учителя. Руперт был хороший ученик и обещал стать еще лучше, и занятия с дядей Беном не только не помешают школьной дисциплине, но могут быть даже полезны.

Тем не менее он добродушно спросил:

— Но разве вы не могли бы легче и безопаснее заниматься у себя дома? Я мог бы, знаете, дать вам денег на поддержание и приходить два раза в неделю.

Радостное лицо дяди Бена вдруг омрачилось.

— Это было бы не так удобно для меня и для Рупа, — сказал он нерешительно. — Видите ли, что обстановка шкоды тут важна, и тишина, и общий характер, напоминающий об учении. И ребята, которые непременно заберутся ко мне в избушку, если узнают, что я учусь, сюда не посмеют придти.

— Хорошо, — отвечал учитель, — приходите сюда.

Заметив, что его собеседник старается извлечь из горла слова благодарности, а из кармана кошелек, при чем то и другое ему никак не удается, он спокойно прибавил:

— Я приготовлю вам несколько прописей для начала.

И продолжал писать несколько начатых им примеров для малютки Джонни Фильджи.

— Премного вам благодарен, м-р Форд, — сказал дядя Бен чуть слышно, — и если бы вы были так добры назначить плату…

М-р Форд быстро повернулся и протянул руку собеседнику, так что тот вынужден был вынуть свою из кармана, чтобы пожать ее.

— Милости просим, приходите, когда хотите; но я могу дозволить это только даром, и вы мне лучше и не говорите о том, что намерены вознаградить Руперта.

Он потряс руку смущенного дяди Бена и, сказав, что оставит его теперь на некоторое время одного, взял шляпу и направился к двери.

— Так вы думаете, что мне лучше выкинуть за борт Добелля и компанию, — медленно проговорил дядя Бен, глядя на приготовленную для него пропись.

— Без сомнения, — отвечал учитель с полной серьезностью.

— И начать сначала как малый ребенок?

— Как малый ребенок, — подтвердил учитель, выходя из-под крыльца.

Несколько минут позже, докурив сигару на площадке, он заглянул в окно школы. Дядя Бен, сняв сюртук и жилет и засучив рукава рубашки на мощных руках, очевидно, отбросил Добелля с товарищами и, согнувшись в три погибели, с вспотевшим лбом, склонил смущенное лицо над конторкой учителя, стараясь выводить буквы, вкривь и вкось, действительно как малый ребенок.


ВЪ ПРIИСКОВОЙ ГЛУШИ. Романъ въ двухъ частяхъ. Бретъ-Гарта. | В приисковой глуши | cледующая глава