home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



21

Я вижу Хироко, поджидающую меня на улице возле школы Черчилля, и мне вспоминается статья, написанная специалистом по отношениям между мужчиной и женщиной. Она посвящена проблемам, связанным с личностью, которая главенствует в этих отношениях.

Эксперт считает, что тот, кому принадлежит большая власть, проявляет меньше нежных чувств к своему партнеру. И пока Хироко смотрит на мои окна с открытой улыбкой на губах и надеждой в ясных глазах, я начинаю понимать, что именно имел в виду специалист по личностным взаимоотношениям.

Но только мне нет необходимости главенствовать над Хироко или каким-либо способом доказывать свое первенство в наших отношениях. Она моложе, умнее, симпатичнее и намного приятнее меня. Короче говоря, какой аспект ни возьми, она во всем гораздо лучше, чем я.

Но при этом Хироко проявляет ко мне куда больше нежных чувств, нежели я к ней. В итоге получается, что все остальное — и ее внешность, и молодость и так далее — уже не имеет никакого значения.

— Я тебя почти не вижу, Элфи.

— В последнее время накопилось слишком много разных дел.

— Как себя чувствует твоя бабушка?

— Она все еще в больнице. Там ее обследуют, берут разные анализы и откачивают жидкость из легких. Но она не скучает, успела подружиться с другими старушками из своей палаты.

— Она всегда такая жизнерадостная!

— Думаю, она скоро поправится.

— Здорово. Ну… может, мы с тобой сегодня пообедаем вместе?

— Пообедаем? Ты знаешь, мне нужно во время обеда встретиться с Хемишем. У нас серьезный разговор.

— Тогда можно вместе поужинать…

Вот видите, что я имею в виду. Предложить пообедать вместе было вполне нормально. В общем, ничего противоестественного. Но из-за того, что она напрашивается на ужин, я понимаю, что Хироко находится в полном отчаянии. К тому же она не оставляет мне возможности улизнуть. И это предложение поужинать вместе буквально загоняет меня в тупик.

— Хироко, понимаешь, в настоящее время нам с тобой нужно оставлять друг другу побольше свободы действий. А то получается так, что мы начинаем претендовать на чужое жизненное пространство.

Она начинает плакать. Нет, это не те слезы, которыми она думает шантажировать меня. И девушка вовсе не намеревается заставить меня изменить свое решение и пойти на уступки. Ну и конечно, не стремится к тому, чтобы я из-за ее слез сейчас же согласился на этот несчастный ужин. Она просто плачет.

— Ты очень хорошая девушка, Хироко.

И это сущая правда. Она отличная девушка. От нее я не видел ничего, кроме добра и заботы. Но тогда в чем же дело? Почему я не могу быть счастлив с ней?

И где все специалисты по отношениям между мужчиной и женщиной, когда мне более всего требуется их совет?..


В школе Черчилля плохие новости. Разразился скандал на сексуальной почве, и связан он с одним из наших учителей. Лайза Смит курит теперь столько, что дым у нее уже валит практически из ушей. Ученики только и обсуждают новость, а на территорию школы уже приходили двое полицейских в форме. Они разнюхивали все и задавали вопросы с таким видом, будто данный скандал являл собой лишь верхушку здоровенного и очень грязного айсберга.

Правда, есть и хорошие новости. Скандал не имеет ничего общего со мной.

Хемиша арестовали за его поведение в общественном туалете на Хайбери-Филдс. Как ни странно, мне знакомо это местечко. И вот что забавно: там стоит такая уборная, что, даже если забежать туда на секундочку при крайней необходимости, все те, кто находится внутри, автоматически посчитают тебя маньяком и грязным извращенцем.

Так или иначе, но Хемиша арестовали за непристойное поведение. Дело в том, что как-то вечером он познакомился с привлекательным незнакомцем, пожелавшим поразвлечься прямо на месте. Но вскоре Хемиш ощутил сильнейший удар полицейской дубинкой. И вот теперь мир уходит у него из-под ног.

Пришлось пригласить его в бар «Эймон де Валера», чтобы немного успокоить, да и самому прояснить ситуацию.

— Мне чудится, что очень скоро я потеряю все, что имел до сегодняшнего дня, — жалуется он. — Семью, квартиру, да и собственный рассудок тоже. И все это из-за сомнительного удовольствия развлечься с первым встречным. Ну разве это честно? Разве справедливо?

— А как воспринимает новости старушка Смит?

— Она говорит, что посмотрит, станет полиция выдвигать против меня обвинения или нет. Но она меня совсем не волнует. Я в любом случае смогу запросто устроиться на такое же место и за такую же нищенскую зарплату. Меня больше беспокоят родители. А еще мой любовник, ведь я живу сейчас на его квартире. Если он меня не простит… В общем, я даже предположить боюсь, чем все это может закончиться!

— Обожди-ка секундочку! Надеюсь, твой приятель не считает, что ты шатаешься по ночам в Хайбери-Филдс, чтобы найти там себе партнера по игре в теннис и честно сразиться с ним на корте? Или я чего-то не понимаю?

— Я сказал ему, что с этим покончено. Ну, со всеми общественными туалетами. Его это всегда очень расстраивало.

— А-а-а, теперь понятно.

— А с матерью и отцом вообще будет плохо. Они, наверное, с ума сойдут. Особенно отец. Бог ты мой! Он работал на судостроительном заводе сорок лет. Когда папа узнает, что я, как он выражается, «педик», он разговаривать со мной перестанет.

— Постой-ка. Так что же выходит? Твои родители не знают, что ты голубой? Твои родители ничего об этом не знают? Господи, Хемиш!..

— Я родился и вырос в Ист-Энде Глазго. Мы еще не успели догнать Лондон. Нет, конечно, если хорошенько подумать, то между Глазго и Лондоном нет такой уж потрясающей разницы. Но когда приезжаешь сюда, то почему-то считаешь, что только тут сможешь получить все на свете и стать по-настоящему свободным. И лишь потом осознаешь, что и здесь, как и в любом другом месте, тоже царит несправедливость!

Мне искренне жаль Хемиша, поэтому я не высказываю свои мысли, которые прозвучали бы примерно так: как ты можешь рассчитывать на спокойную личную жизнь, если выносишь свои тайные желания прямо в общественную уборную?!

Кстати, насчет Лондона он тоже не совсем прав. Конечно, в моем городе не все идет ладно. Но главное заключается в том, что именно здесь можно получить все, чего только захочешь. Все на свете. Даже придумать себе свою собственную жизнь. Только, разумеется, надо постараться, чтобы полиция тобой не интересовалась.

Так я рассуждаю, наблюдая за тем, как Ольга старается донести, не расплескав, кружку пива в дальний угол бара. Только нужно быть предусмотрительным и соблюдать разумную осторожность.


Иногда мне кажется, что в любовных отношениях одного человека очень часто принимают за другого. И эта ошибка повторяется снова и снова.

Ну, например, возьмем нас с Хироко. Она смотрит на меня, но видит кого-то другого, человека более достойного и добропорядочного, такого, каким она хотела бы видеть своего возлюбленного: истым джентльменом, настоящим англичанином. Таким, как, скажем, Хью Грант. Таким, каким я все равно никогда не буду.

Или вот Хемиш и его партнер. Приятель Хемиша наверняка полагает, что тот мечтает о стабильных моногамных отношениях. Он считает, что его возлюбленному хочется по субботам ходить за покупками в местный торговый центр, время от времени давать небольшие, но шикарные званые обеды, а по вечерам слушать мюзиклы Бродвея на компакт-дисках. И разумеется, оставаться верным одному партнеру. Но происходит все та же ошибка. Он принимает Хемиша за кого-то другого.

На самом же деле Хемишу хочется почаще бывать в людных местах и заниматься сексом с парнями, имена которых он не узнает никогда. И именно такие отношения имеют для него значение. А вот его партнер этого не понимает, вернее, просто не хочет понимать.

А могут ли считаться отношения серьезными и настоящими, если ты практически ничего не знаешь о своем партнере?


Насколько я помню, моя бабуля всегда недолюбливала докторов. Вернее, попросту ненавидела. Она искренне считала, что вовлечена в бесконечную борьбу за собственную свободу, которую врачи непременно хотят у нее отобрать. Бабушке всегда хотелось оставаться дома. Доктора же («шарлатаны», как она их называла, даже тех, кто ей нравился) настаивали на том, чтобы отвезти ее в больницу, запереть там и «сгноить».

Но вот теперь получилось так, что она оказалась на больничной койке. И бабушка почему-то резко изменила свое мнение об эскулапах. Теперь она считает, что все доктора достойны повышения, а медсестер нужно показывать по телевизору. Ни больше ни меньше.

— Они такие же симпатичные, как и те девушки, что передают прогнозы погоды, — поясняет бабуля. А в ее устах это звучит как наивысшая похвала.

Моя мама, Джойс Чан и я сидим в палате у бабули, а она услаждает наш слух последними новостями. Она рассказывает о медсестре, которой впору работать фотомоделью, настолько она хороша собой. Потом упоминает пожилую женщину, лежащую на соседней койке. Но это сообщается нам полушепотом. Оказывается, у бедняжки не все в порядке с головой. Еще тут работает доктор-индус, пообещавший бабуле, что совсем скоро она будет «как новенькая». Есть санитар, который не пропускает ни одной юбки; медсестра, толстая и неуклюжая, как корова на льду; и еще старушка, соседка по палате, с которой есть о чем поговорить и посмеяться и с которой бабушка обязательно продолжит дружбу, когда их выпустят отсюда. Бабуля болтает без умолку. У нее столько интересных наблюдений, она весела и возбуждена! Может, ей что-то подмешивают в томатный суп-пюре?

Бабушка счастлива, и такой радостной я не видел ее очень давно. И это несмотря на ее незавидное положение. Рядом с койкой стоит приземистый отвратительного вида аппарат, от которого отведена трубка-катетер. Она уходит под длинную белую сорочку бабули (из-за которой она стала похожа на небесного ангела) и заканчивается глубоко в теле старушки. Этот аппарат понемножку откачивает жидкость, которая собралась в легких и мешает им нормально работать.

Одно бабушкино легкое на рентгеновском снимке почти полностью белое. Оно заполнено жидкостью, которой в нем не должно быть. Доктора собирались на консилиум и в страхе долго разглядывали злополучный снимок. Они были изумлены, как она вообще могла до сих пор дышать!

Но моя бабуля весела и жизнерадостна и совсем не обращает внимания на жужжание этой жуткой машины, что стоит рядом с ней на полу и откачивает жидкость из ее легких. Бабушка не жалуется и на боль, которую, несомненно, испытывает из-за катетера в легких. И днем и ночью эта трубка остается в ее теле и будет там до тех пор, пока легкие не избавятся от ненужной жидкости. А бабуля все продолжает улыбаться. Как ей это удается?!

Я знаю, она храбрая и выносливая женщина. Но ее солнечное настроение — это не только ее смелость, которой у бабули, конечно же, не отнять. Возможно, теперь она поняла, что находиться в больнице не так уж отвратительно. И к тому же уверена, что, в отличие от моего дедушки, она здесь не умрет. Во всяком случае, не в этот раз. Ее время еще не пришло. Рановато будет.

Внезапно она замолкает, глядя в сторону двери. Мы дружно поворачиваемся и видим, как в палату входит мой отец и неловко останавливается. В руках у него букет цветов и большая коробка конфет. Он явно смущен.

— Здравствуй, ма, — несмело произносит он и целует ее в щеку.

— Майк, — отвечает она. — Мой Майк.

Я боюсь, что Джойс захочется прямо сейчас расчихвостить отца за его половую жизнь с Леной, но она остается на удивление молчаливой. Она кажется мне даже загадочной, потому что на этот раз никак не реагирует на его появление. Наверное, это происходит впервые в ее жизни. Джойс как ни в чем не бывало берет за руку мою бабушку и начинает уверять, что та скоро будет «как огурчик».

Мои родители со стороны сейчас больше похожи на брата и сестру, чем на супругов. Видно, что их связывает долгая совместная жизнь, но не более. Правда, ненависти друг к другу они не испытывают, но и нежных чувств тоже не проявляют. Они вежливы, деловиты, обсуждают прогнозы врачей и говорят о том, что еще нужно привезти бабушке, пока она находится здесь. Лишь один признак свидетельствует, что у каждого из них уже есть адвокат, который будет защищать их интересы на бракоразводном процессе. Они избегают смотреть друг другу в глаза.

Впервые за все время мне становится искренне жаль отца. Сегодня он даже не побрился. Волосы здорово отросли, ему нужно срочно к парикмахеру. К тому же он заметно похудел, и произошло это вовсе не из-за активных занятий в спортзале.

Вроде бы у него есть все, о чем он мечтал, и все же отец не кажется мне счастливым человеком. Внезапно я осознаю, что он постарел. И выглядит… как это говорится? Как простой смертный. Только и всего.


Первое домашнее задание Джеки Дэй — дать критическую оценку двух стихотворений: «Ты стара и седа» Йейтса и «Уходя на войну» Ловласа.

Я читаю ее сочинение, написанное витиеватым женским почерком, а она сидит напротив меня, по другую сторону стола, и нервно грызет накрашенные ногти.

Возле окна нечто (у нее, вообще, есть имя, или, может быть, мне его уже называли?) развалилось на диване, заняв почти всю его площадь, и листает один из своих омерзительных журналов. На блестящей обложке изображены два потных мужика в борцовках, навалившихся друг на друга. Удивительно, как только мать разрешает ей читать подобную мразь. Но я ничего не говорю по поводу этого. Слышно, как кто-то разучивает на виолончели гаммы. На улице идет дождь.

— Неплохо, — говорю я, кладя сочинение на стол.

Похоже, Джеки разочарована.

— Неплохо? И только-то?

— Тебе не давали задание рецензировать стихотворения. Впрочем, я и не ждал от тебя профессиональной критической статьи. В конце концов, ты не Барри Норман. Надо было просто дать краткую оценку этих произведений.

— Я так и сделала.

— Нет, не совсем так. Ты дала понять, что тебе понравился Йейтс, а второй поэт, Ловлас, не произвел никакого впечатления.

— Ты же хотел, чтобы я вкладывала больше собственного отношения.

— Совершенно верно, это необходимо. Но я не просил, чтобы ты высказывала собственное мнение о том, что тебе понравилось, а что — нет. Никого не интересуют твои личные вкусы. Это же не конкурс красоты, понимаешь?

— Но Йейтс здорово пишет! Разве нет? В его стихотворении рассказывается, как люди стареют и стареют вместе с любимым человеком. Он утверждает, что любить нужно на протяжении всей жизни, даже тогда, когда человек становится старым и немощным.

— Я знаю, о чем это стихотворение, — терпеливо произношу я.

Джеки вдруг закрывает глаза и начинает декламировать:

— «О, сколько вздыхало мужчин о тебе. Их сотни признаний привыкла ты слушать. Но только один твою светлую душу сумел оценить, не оставив в беде». — Джеки замолкает и открывает глаза, которые сверкают от возбуждения. — Это великолепно, это несравненно. «Твою светлую душу!» Мне очень нравится.

— Ты очень хорошо описала это в своем сочинении, — соглашаюсь я, — но почти ничего не рассказала о Ловласе. На экзамене ты потеряешь на этом баллы.

— Этот тип… этот твой Ловлас… ну, что он понимает в любви? Тут только о тех вещах, которые он ставит выше любви. Его честь. Его страна. Ну и подобная чепуха. — Она презрительно фыркает, потом корчит нелепую рожицу и писклявым голоском произносит: — «Я не могу любить тебя так сильно. Как родину свою бесценную люблю…» Да он просто старый пустобрех и балабол!

— Это одно из самых известных стихотворений о любви, написанных на английском языке. А если ты назовешь балаболом Ловласа на экзаменах, думаю, тебе придется за это поплатиться баллами.

— Мам?

Это нечто!

Оно заговорило.

Опаньки! Значит, оно живое!

— Что такое, дорогая?

— Там, на улице, возле дома, стоит женщина. Стоит под дождем. Она была там, когда мы сюда заходили.

Мы с Джеки подходим к окну.

Под уличным фонарем, на противоположной стороне улицы, действительно стоит женщина. Лица ее не видно: она одета в куртку с капюшоном, в руках зонтик, который вот-вот вывернется наизнанку от яростных порывов ветра. Но я узнаю ее и по бежевой клетчатой ткани зонтика, и по куртке, и даже по волнам черных блестящих волос, выбивающихся из-под капюшона.

Это Хироко.

Она держит букет цветов, скорее всего, предназначенных для моей бабули. Это очень похоже на Хироко. Такой небольшой жест, знак внимания и уважения. У этой девушки доброе сердце.

— Почему ты так живешь? — спрашивает Джеки.

На секунду я теряю дар речи. Почему я так живу?! Господи боже мой! Этого еще не хватало. Не верю своим ушам.

— Что ты сказала?

— Почему ты причиняешь боль этим девушкам?

Джеки Дэй и ее дочь-толстуха внимательно смотрят на меня. Мои щеки начинают пылать.

— Я никого не обижаю.

— Еще как обижаешь, — уверенно произносит Джеки Дэй. — Еще как!


_____ | One for My Baby, или За мою любимую | cледующая глава