home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


31

Неожиданно маленькая беленькая квартирка моей бабули становится для нее очень большой. В ней вдруг обнаруживается масса препятствий и ловушек, которые напоминают о том, что убивает человека все же не старость. Человека убивает болезнь.

Ступеньки лестницы, ведущие на второй этаж, где находится квартира бабушки, внезапно становятся чересчур крутыми и высокими. Ей приходится останавливаться несколько раз, чтобы отдышаться. При этом она жадно хватает ртом воздух. Ванна тоже оказывается почти недоступной, и, чтобы забраться в нее, бабушке уже требуется посторонняя помощь. Вот поэтому моя мама, Изюмка или кто-нибудь из соседок бабули (а у нее все соседи — женщины) приходят к ней, чтобы помочь сначала залезть в ванну, а потом выбраться из нее. Кроме того, в дом к моей бабушке начинают стучаться все те бюрократы, которые лишний раз напоминают своим присутствием о серьезности ее заболевания. Ее навещает бодрая, жизнерадостная окружная медсестра, которая быстро организует доставку пищи на дом раз в день, а также привозит старенький кислородный баллон, который теперь стоит возле бабушкиного любимого кресла.

Моя бабуля, конечно, хочет сделать что-нибудь приятное этой медсестре, так же как ей всегда хочется угодить окружающим людям. Она понимает, что они от всей души стараются ей помочь и облегчить жизнь. Но все же бабуле очень не нравится здоровенный шкаф, который приволокли в ее крохотную квартирку социальные работники. («Он мне, конечно, вообще-то не нужен, милочка, но все равно большое спасибо за такое беспокойство».) Нечего говорить и об отвратительных бесплатных обедах, которые ежедневно привозят в рамках социальной программы помощи престарелым. Она к этой еде даже не притрагивается. («Лучше я попью чайку с тостами, дорогуша».) Ну а баллон с кислородом вообще никак не помогает ей во время приступов удушья. («Мне кажется, что он уже давно пустой, любовь моя».)

Но бабушка продолжает крепиться. Она встречается с подружками, чтобы выпить чашечку кофе или чая с печеньем, и они подолгу беседуют. Главной целью данных посиделок является общение, бесценное человеческое общение. По воскресеньям бабушка выбирается к моей матери на обед и упорно каждый день отправляется в местный магазин, чтобы купить себе самого необходимого. Сюда входят белый хлеб и кусок ветчины, которые, кажется, и составляют все ее меню. Не считая, конечно, моря чая и горы печенья.

Проходит какое-то время, и бабушка начинает чувствовать слабость в ногах. Тогда социальная работница предоставляет ей бесплатную трость. Бабушка закатывает глаза при виде этой штуковины. Неужели все настолько серьезно? Она начинает ловко размахивать палкой, крутить ею так и этак, пародируя беспомощную старушку, что в ее состоянии выглядит чудаковато, но, в общем-то, даже забавно.

— Ну, я еще хорошо помню старые добрые времена, — заявляет она, покачивая тростью, и мы все, включая социальную работницу, весело смеемся.

Моя бабуля встречает рак точно так же, как она раньше встречала саму жизнь, — изящно, стойко и с неизменным чувством юмора. Как она любит говорить: «Не надо суетиться».

Невзирая на жуткую боль в боку и участившиеся приступы удушья, жизнь у бабули, похоже, несколько стабилизировалась. По утрам она неизменно ходит по магазинам, днем выполняет несложную домашнюю работу, а по вечерам смотрит любимые телевизионные передачи, которые по-прежнему обводит в программе синей ручкой. От этих маленьких кружочков мое сердце болезненно сжимается.

Но в ходе этой относительно спокойной и размеренной жизни я замечаю нечто необычное. Люди, которые всегда любили мою бабулю, теперь готовы ради нее на многое.

Разумеется, мои отец и мать навещают ее каждый день. Правда, приходить стараются все же в разное время. Бабулю не забывают и многочисленные старушки, ее нынешние соседки и соседки по нашему старому дому, тому самому, где вырос мой отец и где он потом написал свою книгу. Это те старые подруги из прошлой жизни, из тех времен, когда дети еще не выросли, а мужья не умерли и никакие врачи-специалисты не ставили вам смертельный диагноз.

И конечно, у бабушки еще появилась Изюмка. Среди всех посетителей сразу же выделяется эта неуклюжая девочка, которой каким-то образом удалось установить с моей бабушкой крепкую связь. Не обращая внимания на длительные поездки из Банстеда в Лондон и обратно, Изюмка ежедневно приезжает к моей бабуле, и они вместе смотрят телепередачи, обведенные синей ручкой. Кроме того, они следят за победными боями Скалы и по телевизору, и на специальных видеокассетах. Изюмка держит бабушкину ладонь, гладит ее по волосам, расчесывает их с такой нежностью, будто именно эта старушка и представляет собой для нее самое дорогое, что только есть на этой планете.

Окружная медсестра и социальная работница заглядывают в маленькую квартирку раз в неделю, но я не знаю, как бы нам удавалось справляться, если бы бабушку не любили так сильно ее подруги — и старые, и новые, все те, с кем ей когда-либо приходилось сталкиваться в жизни. Если бы нам пришлось полагаться только на доброту местных властей, мы, наверное, очень скоро оказались бы в весьма незавидном положении.

Потому что наступает такое время, когда бабушке уже нельзя оставаться одной. Кто-то должен находиться с ней все время. Мы все прекрасно понимаем, что она может потерять сознание в любую минуту. Бабуля все еще считает, что она так внезапно «засыпает», но врач, который приходит к ней, пояснил, что обмороки случаются из-за нехватки кислорода в мозге.

Как-то вечером я сижу рядом с ней и вдруг понимаю, что бабуля перестала комментировать выпуск новостей своими обычными «смехотворно» и «отвратительно», а глаза у нее постепенно закрываются. В следующий момент голова ее клонится, челюсть отвисает, и она начинает заваливаться вперед, в сторону камина. Но прежде чем я успеваю отреагировать на происходящее, Изюмка бросается к ней, подхватывает бабушку и очень осторожно усаживает ее снова в кресло.

Проходит какое-то время, и мы начинаем воспринимать ее приступы как нечто само собой разумеющееся, как часть нашей обычной жизни. И сама бабуля лишь отмахивается при воспоминаниях о них, считая, что нет такого недуга, который не мог бы вылечить хороший ночной сон.


В учительской Международной школы иностранных языков Черчилля пусто. Еще очень рано. Парочка студентов шатается по улице возле входа, но наверх пока никто не поднялся. Я небрежно швыряю свою сумку на журнальный столик, и с него порывом ветерка срывает какую-то яркую листовку. Но это не реклама нашей школы. Я поднимаю ее с пола и читаю: «Счастливая уборщица. Уборка и чистка старомодными способами. Делаем все своими руками».

Тут еще имеется рисунок тушью: домохозяйка в стиле пятидесятых годов держит пушистую перьевую пуховку для вытирания пыли. Женщина кажется мне симпатичной и какой-то домашней. Ну, как Саманта в сериале «Зачарованные». Чуть ниже напечатаны два телефонных номера: один явно не лондонский, а другой — мобильный. Разумеется, я узнаю оба.

В комнате напротив, в кабинете Лайзы Смит, гудит пылесос. Джеки занимается старым потертым ковром, стараясь, насколько это вообще возможно, его реанимировать.

— Что бы это значило? — интересуюсь я, помахивая листовкой.

Джеки лучезарно улыбается:

— А разве я тебе еще ничего не говорила? Мой бизнес процветает. Я уже, кажется, весь район снабдила своими рекламами. Ну и сюда решила положить несколько штук, раз уж тут работаю.

Она кажется мне какой-то слишком уж радостной. Непонятно только почему.

— Значит, ты действительно считаешь себя счастливой уборщицей? — хмыкаю я.

Она перестает улыбаться:

— А что тут плохого? Даже если у меня появится много заказов, это никак не повлияет на наши занятия. Ты ведь не против?

— А почему я должен быть против?

— Не знаю. Но теперь я точно вижу, что тебе эта затея не нравится. Что случилось?

Я и сам толком не могу объяснить.

Я сознаю, что мне неприятно видеть, как она убирается в школе. Как она «старомодными способами», при помощи собственных рук, драит полы и отскребает от них всякую дрянь. Мне не нравится, что и преподаватели, и ученики даже не замечают ее, как будто она для них — так, пустое место. И кстати, мне вовсе не приятно, что она работает на чопорных снобов на Корк-стрит. Да и не только там, будь это где угодно, мне все равно пришлось бы не по душе.

Но я и сам не знаю, чего желаю. Наверное, чтобы Джеки занималась более достойным делом. Я совершенно четко знаю, что мне не хочется, чтобы она работала здесь. Уже не хочется.

— Ну, все эти уборки. Не знаю. Они меня расстраивают, что ли.

Она смеется:

— Тебя? Расстраивают? А тебе-то до них какое дело? И если уж я сама не расстраиваюсь, почему тебя это должно так волновать? Мне казалось, что в уборке нет ничего недостойного.

— Совершенно верно.

— И что любой труд благороден.

— Разумеется. Я имел в виду другое. Я же не говорил тебе, что считаю уборку помещений неблагородным занятием.

— Но ты утверждал, что в том, чем я занимаюсь, ничего позорного нет.

— Верно.

— И все равно тебе за меня стыдно.

— Ничего подобного. Я просто хочу, чтобы ты занималась чем-нибудь другим. Ну, нашла для себя работу получше, чем то, что тебе приходится делать сейчас. Я хочу, чтобы ты перестала чистить унитаз, в который только что помочился Ленни. Но постыдного тут, конечно, ничего нет и быть не может.

— Ну, не знаю. Мне кажется, тебе за меня стыдно.

— Смешно слышать! Но мне, наверное, просто неприятно видеть тебя в этой школе. Почему именно здесь, где работаю я?

— Мне приходится соглашаться на любые предложения, в какое бы место меня ни позвали. Мне нужно зарабатывать на жизнь, чтобы иметь возможность оплачивать собственные счета. По-моему, все предельно ясно. Я же не могу рассчитывать на мифического мужчину, который содержал бы меня и заботился о нас с дочерью.

— Элфи, ты здесь? — В дверях появляется Ванесса.

Она внимательно смотрит на Джеки. Та тоже удостаивает мою ученицу пристальным взглядом. Трудно сказать, узнали ли они друг друга, ведь один раз они встречались в доме моей матери. Сейчас, похоже, мне этого не определить.

— Пардон, — негромко извиняется Ванесса.

— Ничего страшного, — отзывается Джеки. — Вы нам ничуть не помешали.

Между девушками разница всего в несколько лет, но они смотрятся так, будто принадлежат к разным поколениям. Джеки стоит в синем нейлоновом рабочем халате, Ванесса — в каком-то причудливом черно-красном наряде из дорогого бутика. Создается впечатление, что они являются представительницами разных цивилизаций. И у каждой из девушек имеется своя собственная, не похожая ни на чью другую жизнь. Впрочем, так оно и есть.

— Я ищу Хемиша, — объясняет Ванесса. — Он должен принести мне конспекты.

— Хемиш еще не подошел.

— Ладно.

Она снова переводит взгляд на Джеки, силясь вспомнить, где же они встречались раньше.

— А мы с вами не знакомы? — спрашивает Джеки на чистом французском, чем вводит меня чуть ли не в состояние шока. Но потом я вспоминаю, что она когда-то хвасталась своими знаниями французского языка, и немного успокаиваюсь.

— Нет, — по-английски отвечает Ванесса. — Кажется, нет.

Джеки улыбается. Но мне думается, что она собралась немного поспорить с француженкой.

— Pourquoi pas?[3]

Ванесса неуверенно замирает, словно не зная, как ей поступить и что ответить.

— Мне пора, Элфи.

— Увидимся позже, Ванесса.

— А у тебя симпатичная знакомая, — смеется Джеки. — Я ее не забыла.

— Оставь ее в покое, — отмахиваюсь я, после того как Ванесса скрывается в коридоре. — Она ведь тебе ничего плохого не сделала.

— А знаешь что? Она ведь посмотрела на меня сейчас сверху вниз.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что мне приходится убирать за ней и ей подобными сопливыми маленькими стервами.

— Что ж, хорошо хоть, что ты на них зла не держишь.

— А могла бы. Как бы ты относился к миру, если бы постоянно смотрел на него с половой тряпкой в руках?

— А мне-то казалось, что ты в своей дурацкой листовке как раз и хвастаешь тем, что все делаешь исключительно собственными руками.

Джеки качает головой:

— Забавно именно то, что грязь пристает, как правило, к тем, кто вечно ее убирает. А не к тем, кто ее создает. — Она поднимает с пола маленький современный пылесос и направляется к двери. — Но я только вот что тебе скажу, причем совершенно безвозмездно. Лично я себя не стыжусь. И мне не нужно ни перед кем извиняться за то, чем приходится заниматься, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Мне показалось, ты обрадуешься за меня, когда увидишь эти листовки. Я считала, тебе будет приятно сознавать, что я пытаюсь заработать побольше, чтобы оплатить свою учебу. Надо же! Какая я наивная.

— Прости.

— Перестань!

— Я просто не ожидал увидеть здесь твою рекламу. Ну, не знаю. Ты очень скоро станешь студенткой. Именно такой я тебя уже вижу и представляю.

Я хочу, чтобы она успокоилась, но на Джеки мои слова не действуют.

— Ничего страшного. Я просто постараюсь теперь убираться у вас пораньше, до того, как ты приходишь на работу. И когда сюда заявляются твои маленькие ученицы. Вот тогда ты сможешь делать вид, будто все здесь убирается и чистится само собой, как по волшебству.

— Ну не сердись уж ты так!

Джеки резко поворачивается, чуть не задевая меня одной из насадок для пылесоса. Глаза ее сверкают.

— А почему бы и нет? Ты, оказывается, принадлежишь к самому отвратительному сорту снобов. Ты сам не можешь ни мыть полы, ни протирать пыль, ни убирать грязь, но зато презираешь тех людей, которые выполняют эту работу для твоего же блага!

— Но я вовсе не презираю тебя.

— Тем не менее я тебя смущаю. Джеки-уборщица, которая к тому же мечтает стать студенткой, как будто в этом есть некий смысл. А на самом деле это ничто, пустой звук.

— Ты вовсе не смущаешь меня, Джеки.

— Тебе не хочется находиться рядом со мной. Тебе не нравится, как я разговариваю, как одеваюсь. Тебе не нравится та работа, которую я выполняю.

— Но это же неправда.

— А ведь совсем недавно ты хотел переспать со мной. Но видимо, только лишь потому, что здорово напился.

— Ты мне нравишься. Я уважаю тебя и восхищен тобой.

Я понимаю, что не лгу. Но Джеки все равно мне не верит.

— Да уж, конечно.

— Давай с тобой сходим куда-нибудь вместе в субботу вечером.

— Что? Сходим? Куда сходим?

— У моего друга Джоша будет помолвка. Это очень старый и проверенный друг. Мы с ним в последнее время стали меньше общаться, но сейчас он пригласил меня к себе на торжество. А я приглашаю тебя.

— Ну, даже не знаю. А как же Изюмка?

— Ну, Джеки, нельзя же успеть все на свете. Иногда приходится чем-то жертвовать. Нельзя ненавидеть этот мир за то, что тебе пришлось в нем несладко, а потом возненавидеть его еще и за то, что кто-то приглашает тебя на праздник. Перестань изображать из себя мученицу, ладно? Так ты хочешь пойти со мной на вечеринку?

Она задумывается на пару секунд:

— Но что мне надеть?

— Надень то, в чем ходишь всегда, — советую я. — Что-нибудь симпатичное.


Наступает день, когда становится понятно: бабуля больше не в состоянии продолжать жить так же, как это было раньше. Ее донимает сильная боль, приступы удушья участились. Она боится, что отключится на людях, ей страшно от одной мысли о том, что она упадет где-нибудь на улице, а рядом уже не окажется Изюмки-спасительницы. И никто не сумеет ей помочь, никто не приведет домой и не усадит в любимое кресло.

Поэтому она решает никуда не выходить. Все больше и больше времени она проводит в кровати. Она уже не ходит по магазинам, не проводит время с подружками в кафетериях за чашечкой ароматного напитка.

Я сижу рядом с ней и думаю о том, что моя бабуля — единственный человек в мире, чья любовь ко мне всегда оставалась искренней и не знающей границ. К чувствам других людей примешивалось что-то еще. Они все чего-то хотели от меня, на что-то надеялись и рассчитывали, может, даже мечтали и строили планы, связанные со мной.

А моя бабуля просто любила меня.

Понимая, что теряю ее, я беру бабушку за руку, хрупкую, всю в рисунке старческих вен. Я внимательно и озабоченно гляжу на ее лицо, лицо человека, которого я любил всю свою жизнь. Бабуля подрисовала брови, но как-то неровно, и эта немного размазанная краска словно рвет мне сердце.

— С тобой все в порядке? — задаю я самый, наверное, глупый вопрос на свете, замирая в ожидании положительного ответа.

— Просто замечательно, — улыбается она. — И ты у меня такой замечательный!

Моя бабуля до сих пор уверена, что у нее замечательный внук. И тут я задумываюсь.

Она или знает меня лучше всех остальных, или не знает совсем.


предыдущая глава | One for My Baby, или За мою любимую | cледующая глава







Loading...