home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 21

Вся жизнь на ферме вращалась вокруг Алисы. Она хотела вести здесь «совершенно простой» образ жизни, и ей он действительно казался простым и непритязательным. Но она привыкла, чтобы все окружающие были постоянно к ее услугам, и не замечала, какого труда это всем стоило. Теперь жили иначе, ели в неустановленное время и совсем по-другому распределяли свой день, считаясь с прихотями важной гостьи. В доме ощущался недостаток веселой непринужденности, царившей здесь со дня приезда Зигварта.

Гунтрам и Герман только что вышли из дома. На Зигварте был охотничий костюм, а за плечами — ружье.

— Извинись за меня перед женой, если я не вернусь вовремя, — сказал он. — Мне хотелось бы сегодня вволю поохотиться в ваших лесах.

— Почему же ты чаще не ходишь на охоту? — спросил Адальберт. — Алиса и Залек охотятся ежедневно. Почему ты ездишь с ними только тогда, когда еду я?

— Потому что мне не доставляет ни малейшего удовольствия разъезжать по лесам с графиней и ее кавалером, берейтором и всей остальной свитой. Мне хочется быть наедине с моим ружьем, охотиться, где мне вздумается, и брести куда глаза глядят. Я хочу заниматься охотой, а не флиртом, как господин Залек.

— Послушай, Герман, между тобой и Дитрихом установились весьма нежелательные отношения. Разговаривая, вы постоянно говорите друг другу колкости, и вечно приходится опасаться, чтобы вы не бросились друг на друга как два боевых петуха.

— С моей стороны тебе нечего бояться. Я умею чтить гостеприимство, но не жди от меня особого почтения к этому барону-авантюристу.

— Сама судьба толкнула его на эту жизнь. Из меня, пожалуй, вышло бы то же самое, если бы ты тогда не помог мне. Но у меня была работа и моя Траудль, две могучие опоры. Дитрих одинок, лишен родины, ожесточен и бесприютно скитается по чужбине.

— А почему он поехал на чужбину? Потому что жил расточительно и наделал кучу долгов. Нет, Адальберт, с тобой все было по-другому. Ты думал, что твой отец очень богат, когда же выяснилось настоящее положение дел, ты так серьезно отнесся к этому, что тебя пришлось насильно спасать. На новый путь ты вступил твердо и сам устроил свою жизнь, как настоящий мужчина. Залек, вероятно, никогда не помышлял о револьвере. Теперь он охотится за миллионами, это, конечно, намного приятнее и выгоднее, чем трудиться. Очень возможно, что на этом поприще он сделает более блестящую карьеру, чем та, которую мог бы когда-либо сделать на родине. Итак, до свидания, и не ждите меня к обеду.

Зигварт направился к лесу, а Гунтрам вернулся домой, досадуя на явную несправедливость своего друга, хотя и вынужден был сознаться, что его антипатия не безосновательна и что Залек иногда вел себя с ним крайне вызывающе.

Зигварт пошел по проезжей дороге в Берклей, так как идти прямиком через лесную чащу, окружавшую ферму, было трудно.

День только еще начинался. В девственном лесу стояла глубокая прохлада, но даже и в самый полдень солнечные лучи редко проникали сквозь густые ветки гигантских деревьев, переплетавшихся наверху непроницаемым лиственным сводом. Могучие стволы деревьев были опутаны вьющимися растениями, густой кустарник, скрывая даль, пестрел массой ярких и причудливых цветов. Но в этом лесном уединении кипела жизнь: маленькие лесные зверьки перебегали дорогу или прыгали с ветки на ветку. Вспугнутые шумом человеческих шагов птицы с криком взлетали на деревья, блестя своим ярким оперением, вдалеке слышался порой рев зверя, прячущегося в недоступную чащу.

В этих лесах охота была легким, хотя не всегда безопасным делом, но Зигварт, по-видимому, не думал в эту минуту об охоте. Медленно шел он, погруженный в глубокое раздумье, и остановился, дойдя до поворота на узкую, проложенную среди кустарника, тропинку. Она вела к порубкам, где было несколько очень удобных для охотника засад. Через четверть часа он уже собирался выбрать себе подходящее место, как вдруг замедлил шаги и сделал движение, собираясь повернуть назад. Но было уже поздно. Дама, сидевшая под высоким кустом, услышала его шаги и обернулась. Он вынужден был подойти к ней.

— Простите, графиня! Я, кажется, помешал вам охотиться.

— Я не охочусь, я гуляю, — возразила Алиса. — Мне захотелось насладиться лесной тишиной. Наконец и вы надумали познакомиться с нашей местностью. Какое же впечатление она на вас производит?

— Безусловно, величественное. Все, что здесь видишь и переживаешь, колоссально, как в глуши, так и в городах.

— Да, здесь не то, что в мирных равенсбергских лесах, где каждое дерево помечено лесничим, где так оберегают всякое удобное для охоты место. Здесь и охота, и охотник вполне свободны. Если у него хорошее ружье и верная рука, то он всегда найдет добычу.

— В этих лесах действительно большое количество дичи, — согласился Зигварт. — Если бы только сами леса не были так мертвы.

— Да ведь тут кипит самая разнообразная жизнь!

— Но она все-таки остается немой. Эти отрывочные звуки лесной глуши ничего не говорят. Были ли вы когда-нибудь весной в равенсбергских лесах? Там вы слышите, как звенит и поет каждая ветка, и все сливается в один торжественный и радостный майский хор, просыпающийся с утренней зарей и прекращающийся с заходом солнца. А летом, когда смолкают брачные гимны птиц, начинается тихое щебетание на каждом дереве, в каждом кусте, в полях звенят жаворонки, а в душный и тихий полдень, когда все отдыхает, по всему лесу слышится жужжание и тихий шелест. Все маленькие крылатые существа, томящиеся в солнечных лучах, имеют свою собственную мелодию, свой тон. Это и есть душа леса, говорящая с нами, здесь же она нема. Мой глаз наслаждается окружающей меня красотой, но душа молчит, я не могу говорить с этой природой, да и она не ответила бы мне.

Это опять был душевный порыв, охвативший Германа помимо его воли. Всю эту неделю, проведенную ими обоими под общей крышей, Зигварт был холодным и спокойно-вежливым. Бывший жизнелюб стал, по-видимому, таким же сдержанным и корректным человеком, как и все остальные. И вдруг в минуту самозабвения в нем с быстротой молнии снова проснулась его прежняя страстная натура.

Взгляд, которым молодая женщина посмотрела в лицо Зигварту, принял странное выражение, когда она возразила:

— Вы совершенно не изменились. Старый идеалист постоянно дает себя чувствовать в вас.

— В ваших глазах, я знаю, это непростительный недостаток, но я боюсь, что эта неприятная особенность характера, от которой жизнь не отлучила меня до сих пор, у меня уже в крови.

Алиса не ответила и рассеянно срывала красные цветы с куста, в тени которого сидела. Зигварт стоял рядом, оба смотрели на просеку, убегавшую в лесную даль. Перед ними расстилалась поросшая густой травой поляна, озаренная ярким солнцем и окруженная темно-зеленой стеной леса. Кругом стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь шумом и ропотом, то явственно доносимым ветром, то едва слышным, это шумела река, протекавшая по лесу. У истоков она еще сохраняла свою прежнюю нетронутую и непокоренную человеком мощь, там она пела на свободе свою могучую, однообразную песню, непонятную людям. Дальше, возле Берклея, у нее уже отняли ее силу и употребили на пользу людям, завоевавшим эту лесную глушь.

Несколько минут длилось молчание, потом Алиса обратилась к своему спутнику:

— Мистер Зигварт!

— Что прикажете, графиня?

— Когда мы виделись в последний раз в Европе на похоронах графа Равенсберга, для нас всех это был тяжелый день.

— Для его сына — разумеется, и, может быть, для меня, но вряд ли для вас, графиня, ведь вы всегда чуждались своего свекра.

— Но ведь это я была причиной его смерти. Неужели вы думаете, что подобные воспоминания легко забываются? Тогда вы сами безжалостно дали мне понять это и до сих пор не простили мне. Впрочем, я сама себе не простила.

Герман был так потрясен этой суровой откровенностью, что не сразу нашелся что ответить. Наконец он медленно произнес:

— В этом вопросе я не могу ни прощать, ни обвинять.

— Нет, именно вы можете, ведь вы потеряли отца. Ваши глаза, все черты вашего лица ясно говорят, чей вы сын.

Герман мрачно опустил глаза, а потом твердо и решительно ответил:

— Меня зовут Германом Зигвартом, я сам прославил это имя и прошу вас не касаться остального.

— Как хотите. Я только хочу спросить вас. Вы тогда отказались объяснить причину смерти графа, а между тем вы один были с ним в его последний час. Эта смерть не была случайной?

— Нет, он знал, что будет убит, и просил меня быть в решительный час в охотничьем доме. И я был там.

— И он… — Алиса, казалось, подыскивала выражения, — умер, ненавидя меня?

— Ненавидя? Видели ли вы когда-нибудь, графиня, как умирает человек? С приближением смерти человеческие страсти смолкают. А здесь смерть была безболезненной. Все, что умирающий думал и чувствовал, — была любовь ко мне, которую он не имел права доказать при жизни. В последнюю минуту он еще взглянул на меня открытым, светлым взглядом, положил голову мне на грудь и тихо уснул.

Зигварт замолчал. Алиса не шевелилась, а только машинально разжала руку, в которой держала цветы, и они медленно скатились ей на платье, а потом на землю.

— Благодарю вас, — еле слышно проговорила она. — Вы были в Равенсберге во время катастрофы, вы предчувствовали ее исход?

— Я боялся его, видя настроение графа. Он ведь уже стоял на пороге старости, а в эти годы трудно начинать новую жизнь, если старая рушится. Ему предлагали такую же участь, какая выпала на долю его старого друга, барона Гельфенштейна. На это он не хотел и не мог согласиться, я бы тоже не согласился.

— Он глубоко оскорбил моего отца, — прервала Алиса. — Во время их последнего свидания были произнесены слова, которые невозможно простить, отец, всем обязанный исключительно себе и своей энергии, не мог позволить этого человеку, вся заслуга которого в его происхождении.

— И потому он отомстил этому человеку, — докончил Зигварт. — Я ни минуты не сомневался в том, что мистер Морленд продиктовал свои условия, на него падает и вся ответственность.

— Нет, потому что я дала на это свое согласие, я могла помешать отцу, но не сделала этого. Не снимайте с меня вины, я знаю, что виновата.

Алиса говорила спокойно, казалось, без малейшего волнения. Герман долго и мрачно смотрел на ее бледное, неподвижное лицо. Когда-то ожесточение и горе заставили его произнести жестокие слова, что, если они были несправедливы? Ведь она до сих пор не могла примириться с трагедией, это было ясно.

— Все это старые, грустные воспоминания, — сказала она своим обычным тоном. — Трудно не касаться прошлого, хотя это совершенно излишне. Вам, мистер Зигварт, оно, бесспорно, дало многое, вы шли от успеха к успеху, всегда сознательно стремились к намеченной цели прямой и верной дорогой, которая привела вас к счастью.

— Это верно, если труд и успех вы называете счастьем. Мистер Морленд тоже достиг того, в чем видел цель жизни. Власть, дающаяся богатством, — в его руках. Во всяком случае, есть что-то величественное в возможности быть полновластным повелителем людей и событий на таком обширном поприще.

Алиса, пожав плечами, продолжала с легким оттенком презрения:

— Мой отец не особенно дорожит людьми и не нуждается в них. Он нуждается только в силах, которые может использовать, и в сотрудниках для выполнения своих замыслов. Это вполне его удовлетворяет. Он весь ушел в свое дело.

— А вы счастливы, графиня? — неожиданно произнес Зигварт.

— Я богата, а у нас это высшее счастье. Вы слышали старинное предание, о царе Мидасе. Все, к чему прикасается мои отец, тоже превращается в холодное золото, и все, что приближается ко мне, даже люди с их любовью и ненавистью — все также застывает, каменеет. Все ищут только моего богатства, только к нему простирают руки. Я часто чувствую на себе проклятие, связанное с богатством.

Опять наступило продолжительное молчание. Среди окружавшей их тишины снова раздался и стих шум потока. Наконец Зигварт тихо произнес:

— Алиса!

Отзвук прошлого, того прощального часа, когда это имя было произнесено им в первый и последний раз! Но теперь оно не нашло отклика.

— Алиса! Я любил вас.

Она улыбнулась, но ее лицо сохранило прежнее суровое выражение.

— Да, вы сказали мне это, расставаясь со мной, чтобы я не стала «несчастьем всей нашей жизни». Вы были правы, Герман. Мы с вами принадлежим к различным мирам и никогда не могли бы сойтись. Вы не хотели даже попытаться найти счастье с преуспевающей женщиной, которая не могла любить и чувствовать как все люди. Может быть, в то время я еще могла бы научиться этому, но вы спасли свою свободу, будущее и боялись рисковать ими, вступая в борьбу с женщиной, которую любили. Вначале нам, конечно, пришлось бы вступить в борьбу.

— Может быть, борьба продолжалась бы и до сих пор, — мрачно проговорил Зигварт.

— Очень возможно. Поэтому мы, вероятно, и не решились начать ее. Как вы тогда выразились: «Искупить короткий счастливый сон жизнью страданий и расстаться с ненавистью». Судьба уберегла нас от этого, и мы очень довольны, что все миновало.

Она встала и ушла, не прощаясь. Герман остался один. Все кончено!

Но действительно ли кончено? Сам он был убежден в этом, когда ехал сюда и когда так холодно и спокойно отнесся к первой встрече с Алисой. Юношеская страсть не могла иметь значения в его теперешней жизни, у которой были теперь другие задачи, другое содержание. Он часто говорил это себе во время неизбежных свиданий с Алисой и не хотел обращать внимание на то, что так бесполезно и мучительно шевелилось в его груди. То было жало ревности, пробуждавшейся всякий раз, когда он видел, что другой питал смелые надежды и, может быть, не без основания. Но теперь, после этого первого свидания наедине, уже нельзя было обманывать себя, теперь Герман знал, что чувство, которое он считал умершим, пробудилось снова, что былая страсть вспыхнула с новой, неудержимой силой.

То, что в минуту разрыва казалось ему мужеством, не было ли, в сущности, только трусостью? Может быть, у этой женщины была душа, которую можно было пробудить и привязать к себе? Он даже не попытался сделать этого, а бежал, бежал от своего большого, прекрасного счастья и без борьбы признал себя побежденным.


Глава 20 | Два мира | Глава 22