home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава десятая

Было по-прежнему жарко, когда я, покинув дом Несиамуна, быстро пошла по дорожке вдоль озера, чувствуя себя одинокой и беззащитной в этом изысканно-красивом, тихом районе. Сказав Камену, что не боюсь города, я лгала из желания успокоить сына. На самом деле я ничего не знала о Пи-Рамзесе. В доме Гуи мое время было расписано по часам, а передвижение ограничивалось домом и садом. Все остальное было от меня скрыто. По ночам, когда Дисенк отправлялась спать на тюфяк за моей дверью, я приникала к окошку и, всматриваясь в темноту, сквозь переплетение ветвей пыталась разглядеть, что находится там, за деревьями.

Конечно, на пути из Асвата я видела город из ладьи, но тогда я была возбуждена и напугана, а потому все, что я успела заметить, слилось в мелькание цвета, форм и многоголосый шум. Иногда со стороны невидимого озера доносились смех и громкие голоса или мелькал огонек факела с какой-нибудь лодки, которая так быстро проносилась мимо, что мне начинало казаться, что мир заканчивается за стенами сада, а город — это мираж, реальный и вместе с тем призрачный.

Потом меня отправили во дворец, к фараону. Нас с Гуи доставили туда в паланкине. Я упросила прорицателя не опускать занавески, но успела увидеть лишь безлюдную дорожку, солнечные блики на водной глади озера и многочисленные усадьбы с их обязательными ступенями, спускающимися к воде. Когда я жила в гареме, мы с Дисенк всегда ходили одной и той же дорогой. Я хорошо знала центр города, все здания дворца и помещения гарема, но о районах, которые питали город, вливая в него жизненные силы через многочисленные речные притоки, имела весьма смутное представление.

Однажды Гунро взяла меня с собой на рынок, однако мы занимались в основном тем, что валялись в паланкине на подушках и весело болтали, лишь изредка показывая пальчиком, что бы нам хотелось купить; я почти не смотрела на улицы, по которым наш эскорт с трудом прокладывал дорогу. Зачем мне эти улицы? Я ведь была госпожой Ту, изнеженной и надежно охраняемой, мягкие подошвы моих ног никогда не ступали по грязной, горячей земле, привычной скорее для простого люда, а чтобы перебраться через пропасть, отделяющую меня от грязи и вони Пи-Рамзеса, — так на то в моем распоряжении всегда были слуги и солдаты.

Всегда. Я поморщилась. Всегда — как давно это было. Красивый паланкин исчез, а вместе с ним исчезли слуги и солдаты, и ту самую пропасть мне пришлось преодолевать пешком, и за годы изгнания мои ноги так загрубели, что больше не боялись ни горячего песка, ни боли. Фараон объявил, что в ссылку мне надлежит отправляться босой и таковой и оставаться, что было верхом стыда, поскольку о богатстве и положении дамы судили по многим вещам, но основным было состояние ее ног — именно их ухоженность указывала на благородство и знатность происхождения.

Я вспомнила, в какой ужас пришла Дисенк, когда Гуи привел меня в свой дом и приказал ей заботиться обо мне; как день за днем она смазывала мне ноги маслом и скребла щеткой, поливала душистой водой и умащивала благовониями до тех пор, пока они не стали такими же розовыми и нежными, как мое тело. Мне запретили ступать по полу без специальных льняных тапочек. Запретили выходить на улицу без кожаных сандалий. Конечно, Дисенк тщательно заботилась и о моих запущенных волосах, и о загорелой коже, которые волновали ее несколько больше, чем уроки хороших манер и косметики, но ноги — ноги выдавали во мне крестьянку, и Дисенк не успокоилась до тех пор, пока однажды не вошла в мою комнату с чашей хны и щеточкой. Мне предстояло впервые показаться гостям Гуи.

В тот день я перестала быть простолюдинкой и в презрительных, но прекрасных глазах Дисенк превратилась в благородную даму — титул, которым меня позднее пожаловал Рамзес. Свернув в сторону от озера и направившись к рынку, чтобы затеряться в его темных закоулках, я смотрела на свои ноги и вспоминала мать — ее ноги были такими же разбитыми, запыленными и крепкими. Один месяц моего болезненно-кровавого пребывания в ссылке перечеркнул все труды Дисенк, и госпожа Ту, эта испорченная фаворитка царя, исчезла в песках засушливого Асвата.

Я медленно привыкала к грязи и тяжелому труду. Впрочем, я не слишком переживала, будучи внезапно вырванной из роскоши и неги гарема и оказавшись в роли простой служанки при храме Вепвавета, где я мыла полы и кельи жрецов, готовила им еду, стирала белье и бегала с поручениями, а потом возвращалась в крошечную хижину, которую построили для меня отец и брат, где копалась в жалком садике и возилась по хозяйству. Мысль о том, что я никчемное существо, потерявшее все, что имело, — вот что доставляло мне самую сильную боль. Я так и состарюсь в Асвате, а потом умру; я стану такой же измученной и бесполой, как мои односельчанки, которые быстро расцветали и столь же быстро увядали под грузом непосильного труда, высасывающего из них все соки. И в огне страсти мне больше не сгорать, ибо хоть я и находилась в ссылке, но продолжала оставаться собственностью царя, а значит, под страхом смерти не имела права принадлежать другому мужчине.

Только две вещи не дали мне сойти с ума. Первой, как ни странно, была враждебность соседей. Я навлекла на Асват немилость, и односельчане избегали меня. Поначалу взрослые демонстративно поворачивались ко мне спиной, а дети швыряли в меня грязью или камнями, выкрикивая оскорбления, но со временем я научилась не обращать на это внимания. Такое существование лишало меня возможности вернуться к прежней деревенской жизни и вынуждало в одиночку бороться с отчаянием и ощущением неволи, которые так мучили меня в годы ранней юности. Да, я находилась в ссылке, и все же больше не была одной из них, а жила сама по себе, так, как хотелось мне.

Второй была история моего взлета и падения. Я начала записывать ее, чтобы хоть как-то сгладить тоску по своему маленькому сыну, которая наваливалась на меня в ночные часы, а еще для того, чтобы поддерживать в себе огонек надежды, которому я твердо решила не дать угаснуть. Я не хотела, не могла думать о том, что навсегда оставлена гнить в Асвате, и пусть мои мечты были безумны, но я упорно, ночь за ночью, иногда падая от усталости, водила по папирусу скрюченными от напряжения, раздувшимися пальцами, а потом прятала заполненные листы украденного папируса в дыре земляного пола.

Теперь этот пол хранил еще одну тайну, которая спасет моего сына и даст мне свободу, если только я искупила свой грех в глазах богов и они смилостивились надо мной. Но теперь во мне с новой силой вспыхнула ненависть к моим мозолистым рукам, ломким, неухоженным волосам, грубой, обожженной солнцем коже, к моему вынужденному одиночеству. Я смешалась с толпой возле торговых лавок. Никто не смотрел на меня. С босыми ногами и натруженными руками, непокрытой головой, в грубой рубашке, я была всего лишь одной из жительниц города, спешащих куда-то по своим скромным делам. Да, так для меня было безопаснее, и вместе с тем я чувствовала, как во рту появляется сильный привкус горечи.

Моей первой задачей было разыскать улицу Корзинщиков, чтобы каждую третью ночь заходить в пивную, как велел мне Камен. Прохаживаясь в тени навеса, под которым дремал торговец, я стала думать о красивом юноше, который — я до сих пор не могла в это поверить — был моим сыном, но затем отогнала эти мысли прочь. Приближался полдень. Мне нужно было раздобыть себе еду, узнать дорогу к пивной и найти место, где я могла бы спрятаться. Материнскому счастью и гордости придется подождать. Вдруг кто-то резко дернул меня за платье. Это был торговец.

— Если не будешь ничего покупать, иди своей дорогой, — проворчал он. — Ищи тень в другом месте. Ты закрываешь мне прилавок.

— Как мне пройти на улицу Корзинщиков? — спросила я, послушно отступая в сторону, на солнце.

Торговец неопределенно махнул рукой.

— Иди вон туда, мимо храма Птаха, — сказал он. — Далековато отсюда.

— В таком случае не уступите ли вы мне одну дыню? Я голодна и очень хочу пить.

— А заплатить ты можешь?

— Нет, но я могла бы посторожить вашу лавку, если вы захотите освежиться кружкой пива. День жаркий. — Торговец бросил на меня подозрительный взгляд, и я ответила ему своей самой обворожительной улыбкой. — Не бойтесь, я ничего не украду, — заверила я его. — И потом, ну как я смогу украсть дыню, если у меня и мешка-то нет? А просить милостыню у храма не хочется. — Я подняла палец. — Одна дыня за то время, которое вам потребуется, чтобы выпить кружку пива.

Торговец хмыкнул.

— Умеешь ты убеждать, — сказал он. — Ладно. Но если ты что-нибудь украдешь, я вызову полицию.

Я широко улыбнулась. Меня и так искала полиция, только вряд ли они станут обращать внимание на женщину, которая стоит возле лавки и предлагает прохожим дыни. Я кивнула. Повязав голову льняной тряпкой, торговец показал, что можно продавать, и побрел прочь, а я заняла его место под навесом. Я умирала от желания схватить нож, который лежал рядом на столе, и вонзить его в желтую дыню, но, глотая слюни, я переборола соблазн. Взяв в каждую руку по дыне, я принялась громко расхваливать свой товар, предлагая его прохожим, мой голос влился в голоса других торговцев, и на некоторое время я забыла о своих бедах.

К тому времени, когда торговец вернулся, я продала девять дынь, и одну из них — солдату, который едва взглянул на меня, вытаскивая нож, чтобы проверить, хороша ли дыня, после чего скрылся в толпе. Мой новый хозяин со стуком поставил на стол кружку с пивом, затем откуда-то из складок туники извлек еще и чашу. Катнув в мою сторону дыню и бросив вслед за ней нож, он предложил мне выпить.

— Я знал, что ты меня не обманешь, — важно заявил он. — Я неплохо разбираюсь в людях. Пей. Ешь. Что ты делаешь в Пи-Рамзесе?

Пиво, дешевое и темное, освежило горло, как благословенная прохлада, и я, залпом осушив чашу, вытерла рот и принялась за дыню.

Поблагодарив торговца и набив рот сочной мякотью, я начала рассказывать ему какую-то избитую историю о семье из далекой провинции, которая больше не могла платить мне за работу, и тогда я отправилась на север. К лавке дважды подходили покупатели, но торговец тем не менее слушал меня очень внимательно, и, когда я наконец расправилась и со своей историей, и с дыней, он сочувственно закудахтал:

— Я так и думал, что ты служила в благородной семье. Ты говоришь не как крестьянка. Знаешь, я мог бы нанять тебя в лавку на день или два. Мне обычно помогает сын, но сейчас его нет. Соглашайся, а за это будешь бесплатно получать дыни и пиво. Ну как?

Я молчала, быстро соображая. С одной стороны, мне нужна свобода действий, но, если разобраться, сколько времени смогу я продержаться в городе, где мне нечем заплатить за еду? Возможно, этого человека мне послал мой дорогой Вепвавет.

— Вы очень добры, — сказала я, — но разрешите мне подождать с ответом до завтрашнего дня. Сегодня мне нужно найти улицу Корзинщиков.

Торговец обиделся.

— Что тебе там нужно? — спросил он. — В городе много корзинщиков, а еще есть пивные и бордели, а по ночам, когда корзинщики отправляются спать, на улицах полно молодых солдат. — Торговец окинул меня взглядом. — Улица не место для почтенной женщины.

«Я перестала быть почтенной женщиной, — с болью подумала я, — в ту ночь, когда предложила Гуи свою девственность в обмен на краткий взгляд в мое будущее. Мне тогда было тринадцать». Я отогнала эти воспоминания.

— Мне сказали, что я смогу найти там работу, — ответила я. — Благодарю вас за предложение, но в пивной для меня нашлось бы и место для ночлега.

— Дело твое, — смягчился торговец, — но будь осторожна. Эти голубые глаза накличут на тебя беду. Приходи завтра, если не будет удачи.

Поблагодарив торговца за щедрость, я пошла своей дорогой. Он отдал мне свой нож, и я сразу вспомнила Камена, когда сунула нож за пояс и прикрыла складкой платья. Камен убил человека, чтобы спасти мне жизнь, но теперь мне придется защищать себя самой. Солнце начало клониться к западу, превращая пылинки, плавающие в воздухе, в крошечные молнии. Махнув торговцу на прощание рукой, я смешалась с толпой.

До улицы Корзинщиков оказалось действительно далеко, и когда я наконец нашла ее, то чуть не умирала от жажды и усталости. Узкая, извилистая улочка, по обеим сторонам которой тесно жались друг к другу жалкие лачуги, извиваясь, уходила куда-то в темноту, хотя солнце заливало красным светом площадь перед храмом Птаха. Корзинщики грузили непроданный товар на ослов, и по всей улице эхом разносился рев недовольных животных и ругательства людей. В этой суматохе я заметила солдат, в основном молодых парней, громогласных и оживленных, разыскивающих некие двери, из-за которых на улицу лился мягкий свет.

Медленно шагая по улице, я вдруг услышала веселую музыку, от которой кровь быстрее побежала у меня по жилам и усталость немного отступила. Ведь, что бы там ни было, я жива и свободна. Теперь никто не может мне приказывать, никто не заставит меня мыть полы или таскать воду. Если мне захочется просто гулять и глазеть на людей, я так и сделаю — прислонюсь к теплой стене и буду стоять, вдыхая запахи навоза и пива, мужского пота и тонкий аромат тростника, из которого каждый день плели сотни корзин, кучами сложенных возле лавок. Столь странное, дурманящее состояние, о котором за много лет рабства я успела забыть, казалось мне таким непривычным, что я, забыв обо всем, наслаждалась им, смакуя его вкус, прекрасно понимая, что вечно так продолжаться не может.

Внезапно на моем пути вырос солдат, который, загородив мне дорогу, окинул меня откровенным взглядом с ног до головы. Не успела я сделать шаг в сторону, как он принялся с видом знатока трогать мои волосы и ощупывать платье, явно пытаясь определить под ним формы моего тела. Затем солдат, едва взглянув на меня, улыбнулся.

— Пиво и чашка супа, — объявил он.

— Что-что?

Стыд и отвращение пронзили меня насквозь. Мне было стыдно не за него, за себя. Ибо второй раз за день моя цена равнялась самым элементарным вещам, необходимым лишь для удовлетворения естественной потребности. «Если я так мало стою, — нашептывал мне внутренний голос, — почему бы не согласиться? Какая тебе разница? Тебе нужно жить, этот солдат даст тебе поесть, а за что — ты уже поняла».

Собравшись с духом, я посмотрела ему в глаза, хотя мне ужасно хотелось убежать и где-нибудь спрятаться.

— Нет, — ответила я. — Я собой не торгую. Извини.

Пожав плечами, солдат не стал спорить. Видимо, он еще не успел накачаться пивом и не был разгорячен солеными шуточками своих приятелей, поэтому просто обошел меня и не спеша отправился своей дорогой. Но мое хорошее настроение пропало, мне больше не хотелось глазеть на толпу. Последний красный язычок заходящего солнца подобрался ко мне, скользнул и скрылся за поворотом улочки. Показалась шумная ватага солдат, которые с гомоном и свистом ввалились в открытую дверь какого-то дома. Я подняла глаза. Скорпион, нарисованный на стене, казалось, хотел побежать вслед за ними. Я нашла пивную, о которой мне говорил Камен.

Замирая, я вошла внутрь и увидела маленькое скромное помещение, заставленное столиками и скамейками, чистенькое и хорошо освещенное. Посетителей было немного, но, пока я стояла на пороге, не решаясь идти дальше, мимо меня прошли еще несколько стражников, встреченных приветственными криками приятелей. В углу тихонько сидела небольшая компания уличных девок. Увидев меня, они насторожились, вероятно решив, что я тоже пришла сюда подзаработать, но вскоре потеряли ко мне интерес и принялись внимательно разглядывать посетителей.

Я начала привлекать внимание солдат. Они поглядывали на меня, а я потихоньку разглядывала их, стараясь уловить в чьем-нибудь взгляде признак того, что меня узнали. Возможно, Камен уже передал мне весточку, но солдаты один за другим отворачивались.

Мне нельзя было здесь стоять. Может быть, среди них находились люди Паиса, у которых было мое описание, и тогда мне пришлось бы отвечать на вопросы. Эта улица представляла для меня опасность. Откуда-то из глубины комнаты потянуло запахом супа, отчего у меня сразу потекли слюнки, но я повернулась и вышла на улицу, постаравшись быстро уйти в тень. Завтра я легко украду что-нибудь из еды, а пока можно и поголодать. Мне хотелось пить, но рядом протекали Воды Авариса — пей, сколько хочешь, если не брезгуешь. Впрочем, нет, лучше взять воды в каком-нибудь храме, где жрецы всегда держали огромные чаши с водой, предназначенной специально для путников и молящихся. Вскоре я входила во двор храма Птаха.

Вознеся короткую молитву Создателю Мира, я вволю напилась воды, а потом снова отправилась бродить по городу, постепенно продвигаясь в сторону доков и причалов, где намеревалась провести ночь. Поначалу я пряталась каждый раз, когда вдали показывался богато разукрашенный паланкин в сопровождении стражников, которые охраняли его спереди и сзади, и со слугой, который шествовал впереди и криком велел прохожим расступиться. Часто за поднятыми занавесками паланкина я успевала заметить тончайшие ткани с серебряным и золотым шитьем, выкрашенную хной и обвешанную драгоценностями руку, смазанные маслом, роскошно убранные косы. Даже спустя семнадцать лет мне не хотелось быть узнанной кем-нибудь из подружек по гарему, хотя вряд ли они бы теперь меня узнали. Иногда мне казалось, что я вижу знакомое красивое лицо, но потом сердце говорило мне, что все это просто былые воспоминания, которые все еще живо стоят у меня перед глазами. По мере приближения к докам и складам Пи-Рамзеса богатые паланкины стали попадаться все реже, и я могла уже не прятаться. Теперь я шла открыто, то и дело нащупывая рукоять ножа, поскольку улицы и переулки стали узкими и темными, а у людей, попадавшихся мне навстречу, был какой-то вороватый вид.

На берегу озера, там, где на фоне неба чернели силуэты ладей и огромных плотов, а вдалеке сгрудились здания складов, под пирсом я нашла укромное местечко, где и устроилась, подоткнув под себя платье. Я лежала на рыхлой земле, надо мной громоздился пирс, а впереди, в свете луны, мирно поблескивало озеро. Я вспомнила Асват, луну, бросающую черные тени на песчаные дюны, среди которых я сбрасывала одежду и танцевала, танцевала каждую ночь, бросая вызов богам и своей судьбе.

Я вспомнила лицо брата. Мы очень любили друг друга. Он научил меня читать и писать, а когда приходил домой после учебы в храме, всегда проводил со мной тот час послеобеденного отдыха, когда всем полагалось спать. В дни моего величия, когда весь Египет лежал у моих ног, а будущее казалось абсолютно безоблачным, я просила брата приехать в Пи-Рамзес и стать моим писцом, но он отказался, сославшись на то, что собирается жениться и вообще предпочитает служить при храме в Асвате. Я была уязвлена до глубины души, ибо к тому времени привыкла получать все, к чему тянулись мои жадные пальчики. Но когда наступили кошмарные дни изгнания, одиночества и всеобщего презрения, именно его верная любовь поддержала меня и помогла выжить. Брат и сейчас оставался моей тихой, надежной гаванью.

Наше последнее расставание было тяжелым. Он сразу согласился солгать, сказав, что я нахожусь в его доме, хотя мы оба прекрасно понимали, как сурово его накажут, если моя затея провалится. И что теперь? Теперь я лежу, жалкая и дрожащая, под пирсом, моя жизнь разбита, а где он? Нашу хитрость наверняка раскрыли, и брат, наверное, арестован. Или управитель Асвата, вспомнив о том, как любят и уважают брата односельчане, позволил ему уйти, решив дождаться, чем закончится вся эта история — моим возвращением в ссылку или полным помилованием. Паари. Я шептала его имя, ворочаясь на твердой земле. Он подарил мне искреннюю любовь, которой я не заслуживала, а я так и продолжаю платить ему бесконечными проблемами.

Думать о родителях я не смела. Мать давно уже со мной не разговаривала, зато отец воспринял мое падение с тем чувством собственного достоинства, которое не оставляло его никогда, изо всех сил стараясь устроить меня поудобнее. И все же между нами возникло болезненное ощущение неловкости, которое сводило наше общение к отдельным фразам и не позволяло залечить раны, полученные от прошедших лет и моего поступка.

Нож уперся мне в бедро; я вытащила его и взяла в руку. Как там остальные? Камен, хорошенькая Тахуру и Каха, который заменил мне брата, пока я жила в доме Гуи. А Паис? А сам Гуи? Мне нужно было поспать, но в голове вставали образы прежних времен, наслаиваясь друг на друга и причиняя боль. В конце концов я уцепилась за проплывающий перед глазами образ Камена, того Камена, который был мне еще чужим; я вспомнила, как расширились его глаза, когда я протянула ему ящичек с рукописью, как ночью, в темноте, он пробрался в мою хижину, чтобы предупредить о грозящей опасности; я вспомнила, как побелело и исказилось его лицо, когда из раны на шее наемника хлынула кровь; вспомнила, как держала за руку его, Камена, моего сына, моего сына, с которым встретилась вопреки всему — хороший знак, значит, боги меня простили. И тогда я успокоилась. Закрыв глаза, я подтянула колени к груди и уснула. Проснулась я только утром, когда над головой застучали шаги и заскрипели канаты.

Когда я, потягиваясь, вылезла из-под пирса, никто не обратил на меня внимания. Солнце ласково согревало кожу, и я подставила лицо его первым лучам; немного так постояв, я вновь отправилась на рынок. Стоять за прилавком и продавать дыни я не собиралась, решив, что сначала стащу какую-нибудь еду, а потом посижу в одном из храмов. Возле них всегда толпился народ, и я могла спокойно сидеть у колонны и прислушиваться к разговорам. Если же появятся солдаты, я легко смогу улизнуть во внутренний двор, где обычно царит полумрак. Наверное, жрецы меня оттуда не выгонят. Только сейчас, когда до назначенной в «Золотом скорпионе» встречи оставалось еще три дня, я поняла, что мне предстоит бороться не только с тревогой и волнением, но еще и со скукой. Может быть, навестить Гуи? При этой мысли я рассмеялась и ускорила шаги.

В городе было полно маленьких рыночных площадей, и после нескольких неверно выбранных поворотов, а также перебранки с торговцем, чей терпеливый осел, нагруженный горой глиняных кувшинов, полностью перегородил узкий переулок, не давая мне пройти, я наконец вышла на залитую солнцем оживленную площадь, где расставлялись столы, разворачивались навесы, дети разгружали ослов, снимая с них корзины со всевозможными товарами — от свежего салата с еще дрожащими на листьях капельками росы до грубо намалеванных картинок с изображением богов, которые охотнее всего раскупали приезжие крестьяне из отдаленных номов. Среди прилавков уже сновали слуги с корзинами, высматривая продукты к обеденному столу своих хозяев, а в дальнем конце площади начала собираться небольшая группа пришедших в поисках работы мужчин и женщин.

Пробираясь в толпе, я ловила на себе взгляды; от запаха вареной рыбы у меня потекли слюнки, проходя мимо торговца, склонившегося над жаровней, я отвернулась — красть горячую пищу было бы неразумно. Не имело смысла воровать с прилавка и живую утку, поскольку, даже если бы я и смогла ее разделать своим ножом, приготовить ее все равно было невозможно — я бы не смогла разжечь огонь. Я остановила свой выбор на сушеном инжире, буханке хлеба и разбросанных по земле листьях салата, поскольку продавцы инжира и хлеба целиком погрузились в утреннюю беседу, ничего не замечая вокруг, а продавец салата, наоборот, так бдительно следил за своим прилавком, застыв, словно каменное изваяние, что мне пришлось довольствоваться лишь тем, что валялось у него за спиной.

Быстро убравшись подальше со своей добычей, я оказалась у святилища Хатхор. В этот час маленькое обиталище богини пустовало, и я смогла спокойно присесть на землю, прислонившись спиной к стене ниши, чтобы позавтракать. Правда, долго наслаждаться покоем мне не пришлось, поскольку вскоре к святилищу подошли две женщины, чтобы возложить дары на алтарь богини, и я была вынуждена уйти, провожаемая укоризненными взглядами. Теперь, когда в желудке у меня появилась приятная тяжесть, я решила, что самое время помыться, так как после ночи под пирсом мои волосы, ноги, руки и платье были в пыли и грязи. Я побрела в западную часть города, где находились Воды Авариса, чтобы искупаться в относительном уединении. Я знала, что на берегу озера Резиденции, а также на востоке, у Вод Авариса располагаются казармы, зато на юге находились районы бедняков, которые стекались туда с севера, из развалин древнего города Авариса, а следовательно, там на меня никто не обратит внимания.

Я шла медленно, время от времени прячась от солдат, которые небольшими отрядами патрулировали территорию. Может быть, им не было до меня никакого дела, но все же я решила быть осторожнее, поэтому до западной части города добралась к тому времени, когда солнце стояло уже высоко. Здесь, возле полосы ила у самой воды, я остановилась. Далеко справа, сквозь чахлые, поникшие деревья виднелась стена, окружающая военное заведение. Слева и сзади протянулись лабиринты жалких глиняных лачуг, которые лепились друг к другу на пышущей жаром, без единой травинки земле, где воздух пронизан вечным шумом и царит постоянная неразбериха. Я смело двинулась вперед. Обитатели этого района были большей частью люди миролюбивые, в отличие от ночных посетителей доков. Это были крестьяне, оставившие свои селения в поисках призрачных радостей города, или городские бедняки, люди законопослушные и самодостаточные. Место, где я остановилась, было пустынным, но я знала, что вечером сюда придут прачки и примутся колотить о камни белье, а их голые ребятишки будут с визгом плескаться в воде.

Пока же здесь никого не было. Развязав пояс, я с удовольствием скинула платье. Сунув нож во влажный песок у воды и держа платье в руке, я вошла в воду, наслаждаясь ее прохладой. Вот она дошла мне до бедер, затем до пояса, и вот она уже ласкает мою грудь. Я окунулась.

Сначала я просто лежала на воде, чувствуя, как она оживляет и очищает мое тело, затем принялась изо всех сил тереть себя и платье. У меня не было ни натра, ни щетки, только руки. Решив, что на сегодня достаточно, я выбралась на берег, надела мокрую одежду и устроилась в тени акации, пытаясь пальцами расчесать волосы. Кое-как распутав свалявшиеся пряди и распустив волосы по плечам, я встала и пошла к казармам. Сытой и вымытой, мне нужно было выспаться.

Солнце уже преодолело точку зенита, и стена вокруг казарм отбрасывала густую тень; встав возле нее, я прислушивалась к звукам, доносившимся с другой стороны, — там ржали боевые кони, раздавались команды, резко трубили рожки, которыми военные пользовались в мирное время. Подойдя к огромным воротам, я смело двинулась вперед по широкому мощеному проходу. Солдаты Паиса были расквартированы не здесь, а на другой стороне города. Если ничего не изменилось, то здесь стояли дивизия Гора, которой командовал царевич Рамзес, и дивизия Сета, в данное время находившаяся на маневрах. Двадцать тысяч человек, которых нужно было накормить, напоить и занять делом, чтобы их нерастраченная энергия не вылилась в беспорядки. «Интересно, — подумала я, — скольких из них отправят на восточную и южную границу и что они будут там делать, когда умрет отец нашего царевича?»

Я вспомнила о фараоне, и внезапно у меня закружилась голова. Неужели я когда-то лежала под ним на его тонких белых простынях, в его огромной спальне, вдыхая запах духов, благовоний и мужского пота, а возле поблескивающих позолотой стен, скрытые от глаз, стояли слуги, готовые выполнить любое его желание, стоило ему щелкнуть пальцами? Рамзес! Божественный Царь, такой добрый и такой непредсказуемо жестокий, думаешь ли ты обо мне, жалеешь ли, что в твоей памяти я осталась всего лишь мечтой?

Внезапно я наткнулась на еще одну стену, более высокую и более гладкую, за которой виднелись дворец и сады, этот город внутри города, закрытый и неприступный, протянувшийся через весь Пи-Рамзес до самого озера Резиденции. Я подошла к дворцу с задней стороны, и если сейчас брошу через стену камешек, он наверняка стукнет по крыше комнатки какой-нибудь наложницы. Я напряженно прислушивалась со смешанным чувством отвращения и тоски, надеясь услышать те звуки, которые долго еще мучили меня по ночам в моей хижине в Асвате, — женский смех, крики царских отпрысков, резвящихся у фонтана, звуки арфы и барабанов, но время было послеобеденное, и вокруг стояла тишина. Я пошла вдоль стены, ведя по ней пальцами, словно их кончики могли увидеть за стеной то, чего не видели глаза. Интересно, сидит ли еще Хатия, загадочная Хатия, которая всегда ходила в черном, возле своей двери, со своим вечным кувшином вина и рабыней, которая всегда стояла у нее за спиной? А те две маленькие наложницы из Абидоса — Нубхирмаат и Небт-Иуну, — любят ли они друг друга по-прежнему? Помнится, в час послеобеденного отдыха, этот самый драгоценный час, они частенько уединялись, чтобы насладиться объятиями друг друга. А Старшая царская жена, Аст-Амасарет, с ее голосом, и резким и елейным, и ее странно привлекательными неровными зубами? По-прежнему ли она живет в огромных апартаментах, расположенных над комнатами госпожи Обеих Земель Аст, и все так же, сидя в своем резном кресле и приоткрыв полные, сильно накрашенные хной губы, мысленно плетет паутину шпионской сети, опутывающую весь дворец?

Там была еще танцовщица Гунро, гибкая, энергичная Гунро, с которой я делила комнату, а однажды поделилась и тайной, стоившей мне свободы. Ее привязанность ко мне оказалась не чем иным, как притворством. Под маской искренней дружбы она скрывала глубокое презрение к моим крестьянским корням, а когда провалилась попытка убить царя, когда я перестала быть нужной, с легкостью отвернулась от меня. При мысли о Гунро я сжала кулаки. Гарем был ужасным местом, хотя и утопал в роскоши, и мне не хотелось бы вновь увидеть его блеск.

Наконец стена закончилась, и я осторожно заглянула за угол. Дальше находились кухни и помещения слуг, но я туда не пошла. Передо мной, посреди огромной поляны, окруженной пальмами, раскинулась знакомая громада храма Амона. В воздухе стоял густой запах благовоний, который исходил от мириад курильниц, возносивших молчаливые молитвы к величайшему из всех богов, слышались тихие, но отчетливые звуки пения. Мои бедные ноги с радостью ступили на прохладную траву. Возле стены святилища я нашла уголок, скрытый густыми кустами, где, положив нож на грудь и свернувшись калачиком, тут же и уснула.

Проснулась я мгновенно, почувствовав на лице что-то липкое и холодное. Не открывая глаз, сжала в руке нож и вскочила. Возле меня стояла коричневая собака с лоснящейся шерстью и длинной любопытной мордой, в ошейнике, украшенном бирюзой и сердоликом. Послышался голос — кто-то подзывал собаку к себе, и я не стала дожидаться, когда ее хозяин придет сюда. Оттолкнув животное, я побежала и внезапно оказалась в широком дворе храма Амона, где стояли толпы молящихся. Это была вечерняя молитва, значит, я проспала весь день, и меня не обнаружили только чудом. Я поступила очень глупо.

Постояв некоторое время среди людей, я собралась с духом и смело начала выбираться из толпы, после чего направилась к центру города. На следующую ночь Камен должен прислать мне записку, но я уже начала уставать и нервничать. Все чаще на меня накатывали приступы страха, а значит, было недалеко и до паники. Не могу же я болтаться по городу вечно, и от солдат Паиса мне все равно не уйти. И тогда мне пришла в голову одна мысль: а что если спрятаться в таком месте, где Паису и в голову не придет меня искать?

Можно дождаться темноты, а потом пробраться в усадьбу Гуи. В конце концов, я знала его дом не хуже, чем свою жалкую лачугу в Асвате. И даже лучше, ибо его плиточные полы и разрисованные стены часто казались мне более реальными, чем тот грубый ящик, в котором я провела семнадцать лет своей жизни. «А почему бы и нет?» — спрашивала я себя, проталкиваясь сквозь многоголосую толпу, собравшуюся на улицах, чтобы успеть доделать свои вечерние дела. Гуи не держит в доме стражников. Для этого он слишком высокомерен. Народ и так обходит его усадьбу стороной, ибо его репутация колдуна известна по всей стране, но я его не боюсь. Я легко проберусь мимо старого привратника, а затем буду в безопасности, спрятавшись в саду, где нет толпы, солдат и грязи.

Но я лгала самой себе. Не страх гнал меня к дому Гуи, а жажда увидеть его, человека, который некогда был мне отцом и учителем, любовником и врагом, и эта жажда была сильнее рассудка. Что мне с ним делать — убить или зарыться лицом в его прекрасные белые волосы? Я не знала.

Приняв решение, я уже не могла ждать. Аппетит у меня пропал, а с ним и желание прятаться в толпе. Стараясь держаться узких переулков, я направилась на восток, а дневной свет между тем медленно, медленно угасал, превращаясь из розового в бледно-оранжевый, а потом в красный, и к тому времени, когда я добралась до длинной дорожки, ведущей вдоль больших усадеб, солнце закатилось.

Забраться на стену, окружавшую дом Гуи, я не могла, кроме того, его садовники предусмотрительно подрезали все ветви деревьев, которые свешивались над стеной. Попасть в дом можно было только со стороны пилона, а это означало, что мне придется каким-то образом проскочить мимо стражников, стоящих вдоль берега озера. Небо потемнело, начали зажигаться звезды, и в их бледном сиянии я направилась к воде. Сейчас я не стану показываться стражникам. Я спрячусь под густыми ветвями платанов и подожду смены караула; вот в этот момент я и попытаюсь проскочить.

Я ждала долго. Сквозь листья я видела двух солдат, которые стояли по обеим сторонам дорожки и время от времени перебрасывались короткими фразами. Им было скучно, они устали, хотели поесть и отдохнуть. На озере начали появляться лодки и ладьи — обитатели усадеб выезжали на вечернюю прогулку. Народу на дорожке тоже прибавилось. Словно сверкающие бабочки, мимо меня проплывали веселые компании с факелами, которые беспечно болтали о всяких приятных вещах, и тогда вместе с завистью ко мне вернулась та горечь, с которой мне удавалось справляться во время ссылки и которая теперь снова взяла верх. Я была богаче, чем эти люди, и гораздо знатнее; в который раз, сжав зубы, я напомнила себе, что потеряла все это исключительно благодаря собственным ошибкам. Впрочем, нет, нельзя винить только себя. Я принялась наблюдать за стражниками.

Наконец явилась их смена и прозвучал рапорт сдающего караул. Я тихо встала и по воде направилась мимо солдат, внимательно следя за ними. Я старалась идти так, чтобы в тишине не раздавался плеск и чтобы мой силуэт не был виден на фоне неба. Все было спокойно. Стражники тихо разговаривали. Наконец дорожка сделала поворот, и я смогла без опаски бежать к дому Гуи.

Был поздний вечер, а значит, прорицатель мог куда-нибудь уйти, чтобы поразвлечься. Тем лучше. Я посижу в саду, может быть, немного посплю, а когда он вернется, то сразу завалится спать и не узнает о моем присутствии. Я начала вспоминать расположение помещений дома, решая, с какой стороны в него лучше попасть, и в результате остановилась на задней двери, которой редко кто пользовался. К этому времени я уже стояла перед пилоном.

Хоть я и пыталась уверить себя, что не боюсь дара провидения, которым был наделен Гуи, я остановилась. Луны не было, но пилон отбрасывал мрачную, грозную тень, сад погрузился в непроглядную тьму. Я посмотрела в сторону ниши, где обычно сидел старый привратник, и возле одной из колонн заметила крохотный огонек. Если старик сейчас готовит еду или просто смотрит на горящие поленья, значит, он меня не заметит. «Глупый Гуи, — мрачно улыбнулась я про себя, неслышно проскальзывая под пилоном и сразу отступая в сторону, на траву, заглушающую мои шаги. — Глупый, самонадеянный Гуи. В каждой усадьбе ворота охраняют стражники, только не в твоей. Почему ты так уверен, что неуязвим?»

Оказавшись в саду, среди густых кустов, я сразу сбилась с дороги, но мои ноги сами знали, куда идти, и вскоре я все вспомнила. Я находилась возле живой изгороди, которая росла вдоль дорожки, ведущей к дому. Я вспомнила ее: сначала нужно пройти алтарь Тота, затем будет пруд, потом клумбы, а после них свернуть налево, к бассейну, где я плавала каждое утро под бдительным оком Небнефера, потом направо, пересечь дорожку и выйти к другой изгороди, за которой начинается низкая стена, разделяющая двор и дом. Ступая по траве, я прошла мимо пруда, на темной воде которого виднелись неясные очертания лилий и лотосов, и, продравшись через заросли кустов, вышла в пустынный двор, за которым возвышался огромный дом.

Стояла тишина. Покрытая мелкими камешками земля слегка отсвечивала, но колонны перед домом скрывались во мраке. Разумеется, перед входной дверью сидит слуга, который встречает гостей и вызывает паланкины, когда посетители собираются уезжать. Однако сейчас во дворе не было ни паланкинов, ни носильщиков. Тишина царила повсюду, та тишина, которая всегда отличала дом Гуи, погружая его в некое вневременное пространство. Когда-то из-за этой тишины у меня начали появляться мысли об утробе матери, где ребенку так хорошо и безопасно. Потом я с трудом избавлялась от этого ощущения. В то время дом Гуи был и моим домом, миром мечты и волнующих открытий, которые я совершала под руководством моей опоры и защиты — моего господина. Или так мне казалось.

Я присела на траву. Наверное, Гуи еще не спит. Слишком рано. Скорее всего, работает в своем кабинете, просто мне отсюда не виден свет того окна. И тут я вспомнила, что Гуи все-таки держал одного стража, который каждую ночь дежурил возле его кабинета, поскольку там находилась еще одна комната, где Гуи хранил свои травы и препараты. И яды. Дверь в ту комнату была перевязана веревкой с невероятно сложными узлами, обращаться с которыми Гуи меня тоже учил, но веревка бессильна против ножа, а страж — гарантия того, что в ту комнату никто не сможет войти. Внешняя дверь кабинета открывалась в коридор, который вел из приемного зала в заднюю часть дома, а значит, идти этой дорогой нельзя, меня могут заметить. Нужно попасть в дом до того, как Гуи закроет кабинет, или подождать, пока уйдет слуга, сидящий перед домом.

В этот момент сзади послышались голоса, замелькали огни факелов, и я поспешно пригнулась, скрывшись за стеной. Осторожно выглянув вновь, я увидела, что дом ожил. Гостеприимно распахнулись двери, из них хлынули потоки света. Ворота со скрипом отворились, возле них встала огромная тень, и во двор, колыхаясь, вплыли четыре паланкина и остановились у входа. Занавески паланкинов поднялись, и тут меня пронизала холодная дрожь, ибо из паланкина выбрался не кто иной, как сам Паис, который по-прежнему двигался с той развязной грацией, которую я помнила так хорошо. Других гостей я не разглядела, только слышала шарканье их сандалий и голоса.

Паис не слишком изменился. Может быть, немного располнел, а может, и поседел, я не видела, но его лицо, которое я разглядела, когда он повернулся к своей спутнице, было по-прежнему удивительно красивым — живые черные глаза, точеный прямой нос и полные губы, которые, казалось, всегда чему-то усмехались. На Паисе была короткая алая юбка, вся его грудь скрывалась под многочисленными золотыми цепочками. И все же это очарование дикого зверя больше на меня не действовало, как раньше, когда я была молоденькой девчонкой, ибо теперь я знала, что за ним скрывается — пустота. Но, как видно, вульгарная, кричащая красота Паиса все так же притягивала женщин. Обняв свою спутницу за голые плечи, он весело помахал свободной рукой.

— Харшира! — крикнул он. — Разливай вино! Ореховые пирожные уже готовы? Сегодня я хочу всласть повеселиться. Где мой брат?

Женщина что-то прошептала ему на ухо, генерал рассмеялся, она положила руку на его мускулистый живот, и они вошли в дом. Гости потянулись за ними. Двери закрылись, в окнах зажегся свет, и вскоре из дома послышалась музыка.

Я ждала, пока все рассядутся за столиками, обменяются приветствиями, попробуют лучшего в городе вина. Я ждала, когда Харшира кончит ходить по приемному залу, подгоняя слуг, а потом займет свое место возле дверей обеденного зала. Я ждала, когда носильщики устроятся поудобнее и задремлют, ожидая своих хозяев. Затем я легко перепрыгнула через стену и пошла через двор.

Как я и думала, слуга, сидевший у входа, ушел. Я открыла входные двери, вошла в дом и пошла мимо белоснежных колонн по безупречно чистому залу, выложенному гладкой узорчатой плиткой. Здесь ничего не изменилось. Все та же изящная мебель, кресла из кедрового дерева, инкрустированные золотом и слоновой костью, маленькие столики со столешницами из зеленого и голубого фаянса, живописно разбросанные по всему залу. На стенах все те же застывшие мужчины и женщины с чашами вина в руках и цветами в волосах, голые детишки, кувыркающиеся у их ног, и мистические кошки.

Я подошла к широкой лестнице, уходящей в темноту. Откуда-то справа слышались смех, голоса, звон посуды и звуки арфы. Я не стала прислушиваться. Я была абсолютно спокойна и полна холодной решимости. На полу валялось несколько засахаренных фруктов, которые, видимо, упали с подноса пробегающего слуги. Я подняла их и съела. Мне было наплевать, что мои сандалии громко хлопают по полу. Я поднялась по лестнице. Мне не нужен был свет. Бессчетное число раз ходила я по этим ступенькам, именно ходила, поскольку Дисенк запрещала мне бегать, говоря, что настоящая дама должна ходить медленно и величаво, и давние воспоминания вновь вернулись ко мне.

Я подошла к своей бывшей комнате и распахнула дверь. Окно было открыто, и в комнату струился бледный свет звезд. Я увидела свой столик, за которым всегда обедала, а Дисенк при этом стояла у меня за спиной и внимательно следила, чтобы я соблюдала хорошие манеры. Помню, как она сидела, склонившись над шитьем, освещенная красными отблесками заката, зашивая швы на платье, которые я, вздорная девчонка, разорвала в который раз, поскольку шаг у меня был всегда широкий и я никак не могла привыкнуть к мелким, семенящим шажкам, которым учила меня Дисенк. Кончилось все тем, что Гуи сделал мне выговор, после чего я смирилась, обуздав свою непокорность в угоду вкусам знати.

Моя кровать, вернее, ее деревянный остов стоял на прежнем месте. Тюфяк, гладкие льняные простыни, мягкие подушки — все это исчезло. Не было ковра, не было сундуков, ничего, что говорило бы о том, что в комнате кто-то живет. На какое-то мгновение мне пришла в голову нелепая мысль, что это Гуи в приливе сентиментальности приказал оставить все так, как было, но затем я громко рассмеялась. «Ту, — сказала я себе, — ты все такая же тщеславная дура. В этом доме никогда не было нежных чувств. Внизу пируют двое из твоих возможных убийц, наслаждаясь яствами и поздравляя друг друга с еще одним состряпанным планом, а ты пришла сюда только для того, чтобы мстить. Да стань же ты взрослой!»

И все же я стояла в полной темноте, пытаясь найти хоть какие-то следы той девчонки, которой была когда-то. Но не было в этой комнате запаха мирры, которой меня умащивала Дисенк, не валялись повсюду тонкие, прозрачные ткани, не слышно было криков радости или боли или укоризненных речей. Осталась одна комната, молчаливая и безликая, которая даже не пыталась выгнать меня вон; я сама, вздохнув, повернулась и вышла, вернувшись в коридор, а оттуда на лестницу, ведущую в ванную комнату. На лестнице также было темно, но я хорошо помнила, где находилось это помещение — на заднем дворе, рядом с одинокой пальмой.

Войдя в ванную комнату, я глубоко вдохнула влажный воздух, смешанный с чувственными ароматами благовоний и ароматических эссенций. Сколько же лет к моему телу прикасались лишь мои собственные руки, чтобы вымыть его и сделать массаж? Когда-то я каждый день приходила сюда, становилась на каменную плиту, и слуги принимались тереть меня натром, обливать душистой теплой водой, а потом, вся розовая, с мокрыми растрепанными волосами, я выходила во двор, где меня поджидал молодой массажист. Дисенк всегда тщательно удаляла с моего тела все волосы, и массажист своими безжалостно-опытными руками гладил и постукивал его, натирая ароматными маслами. Тогда мне, красивой и честолюбивой девочке, жизнь казалась прекрасной, полной надежд и осуществимых желаний.

Я обошла ванную комнату, наслаждаясь прохладой каменных плит и заглядывая во все горшки и горшочки, расставленные на полках. Сняв платье, я зачерпнула кувшином воды из большого чана, набрала натра и, встав на каменную плиту, принялась мыться. Затем окунула голову прямо в чан, после чего взялась за ароматические масла. Кожа впитывала их жадно, как и волосы. Сев на плиту, я заплела свои мокрые волосы.

Заметив в углу сундук, я подошла к нему и откинула крышку. Там лежали мужские туники и юбки, а еще длинный легкий плащ и узкое платье, такое легкое и тонкое, что лишь глаза сказали мне, что я держу его в своих руках. Харшира все предусмотрел — у гостей хозяина было все, что нужно, включая и ванну после веселого пиршества. Отшвырнув в сторону свою грубую рубаху, я почтительно взяла платье в руки. Скользнув по чистому, умащенному телу, воздушная ткань словно прильнула к нему, как будто это платье было сшито специально для меня. Я очень жалела, что со мной нет зеркала, потому что впервые за много лет ощутила себя прежней Ту. Я порылась в сундуке, надеясь найти сандалии, но их там не оказалось, и тогда я решила, что обойдусь и без них. От сандалий столько шума, к тому же ноги от них отвыкли, а если мне придется бежать, то они мне только помешают.

Теперь я готова. Сунув нож за пояс, я вновь поднялась по лестнице, прошла по коридору и, не таясь, вышла в приемный зал. Здесь взрывы хохота и голоса были слышнее, музыка звучала более резко. Вино Гуи явно разгорячило кровь его гостям. Повернув налево, я вышла в коридор, ведущий в сад, миновала кабинет Гуи, маленькую дверь, ведущую, скорее всего, в комнатку слуги, и подошла к внушительным дверям личных покоев прорицателя. Не колеблясь, без малейшего волнения я открыла двери.

В этом святилище я побывала всего один раз, за день до событий, о которых мне не хотелось вспоминать, но сначала я все же бросила быстрый взгляд направо, в сторону комнатки слуги. Там умер Кенна, угрюмый Кенна с его ядовитым языком, всегда ревновавший меня к Гуи, ненавидевший меня и боготворивший своего хозяина. В приступе паники я убила его, чтобы он не встал между мной и Гуи. Я не хотела убивать, я только хотела сделать ему больно, но тогда я еще не умела обращаться с оружием, а настойка мандрагоры оказалась слишком сильной. Я не знала, что все мои страхи были напрасны, поскольку для Гуи я значила куда больше, чем его слуга. Смерть Кенны висела на моей совести таким тяжким грузом, с которым не могла сравниться даже моя попытка убить фараона. Это был жестокий и бессмысленный поступок.

Дверь в комнатку слуги была закрыта, но я не сомневалась, что он там, сидит и ждет, когда хозяин проводит гостей и придет спать. Нужно вести себя очень тихо. Я оглядела спальню. Массивное ложе Гуи по-прежнему стояло на своем помосте. Простыни были свернуты. Рядом уютно горел светильник. Стены были расписаны знакомыми мне картинами, изображающими радость жизни: виноградные лозы, цветы, рыбы, птицы, заросли папируса, и все это в ярких, живых красках — алых, голубых, желтых, белых и черных. Вдоль стен стояли золоченые стулья и узкие столики, украшенные мозаикой. На один из стульев была брошена длинная шерстяная накидка.

На столике возле ложа стоял кубок, полный темно-красного вина. Я поднесла его к лицу и принюхалась. Не ощутив запаха снотворного, я залпом осушила кубок. Вино было похоже на самого Гуи — такое же сухое, дорогое и невероятно успокаивающее. Поставив кубок на стол, я стала думать, где бы мне спрятаться. Ничего подходящего. В комнате стояло несколько больших сундуков черного дерева, но вряд ли я смогла бы поместиться в таком сундуке.

Мое внимание привлекла накидка, очень просторная и плотная. Немного поразмыслив, я взяла ее и пошла к самому дальнему сундуку, стоящему в темном углу. Разложив на нем накидку, чтобы один ее угол остался приподнятым, я забралась под нее. Сжавшись в комок и прижав лицо к узенькой щелочке, которую я себе оставила, я лежала под теплой и мягкой накидкой, и вдруг в ноздри мне ударил тонкий аромат жасмина — запах духов Гуи. Я закрыла глаза, вновь почувствовав глухую тоску, и вдруг, сжав пальцами мягкую ткань, поднесла ее к губам и поцеловала.

Лучше бы я этого не делала. Только первые тринадцать лет своей жизни я прожила без него, это время осталось в моей памяти как время призрачных, неясных миражей без формы и содержания. Гуи стал для меня опорой, иногда сознавая это, а иногда и сам того не желая, он оставался ею и сейчас и будет всегда, до самой моей смерти, как бы я ни пыталась изгнать его из своего ка. Я прижалась спиной к стене, подтянула колени к груди и положила рядом нож. Я ждала.


Глава девятая | Дворец наслаждений | Глава одиннадцатая