home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава тринадцатая

Вызов пришел через три дня. Все это время я вела себя как можно тише и плохо спала. Я не могла заставить себя не думать о предстоящей встрече с Рамзесом. Как мне себя вести? Что говорить? Что скажет мне он? Я волновалась не меньше, чем в тот день, когда Гуи впервые привел меня во дворец. Волнение достигло такого предела, что я послала за дворцовым лекарем и попросила его дать мне немного мака. Наркотик несколько притупил тревожное состояние, но, даже полусонная, я продолжала нервничать.

Однако в тот момент, когда на пороге моей комнатки появился разодетый в белые и голубые одежды младший управляющий, поклонился и торжественно объявил, что сегодня вечером я должна буду предстать перед Владыкой Жизни, все мои сомнения улетучились. Я спокойно поблагодарила слугу и, когда он ушел, послала за Изис. Мы обсудили мое платье, драгоценности, духи, после чего я послала за жрецом. За закрытой дверью моей каморки он зажег благовония, и, пока я лежала, простершись ниц, перед статуэткой Вепвавета, которую мне удалось отыскать в одной из кладовых гарема, жрец возносил молитвы моему божеству. Мне казалось, что этот бог меня любит. «Да, — думала я, прижимаясь носом к полу и зажмурив глаза, — я всегда полагалась на тебя, Озаритель Путей, ты всегда вытаскивал меня из самых трудных переделок, в которые я попадала по собственной глупости, ты всегда приходил мне на помощь, потому что я никогда, с самой ранней юности, не забывала почтить тебя молитвой и принести тебе жертву. Ты научил меня быть дисциплинированной, но при этом не сломал меня, и за это я обязана тебе всем. Не оставь же меня и сейчас, когда я хочу искупить еще одну вину».

«И пусть Рамзес простит меня и отпустит на свободу», — добавила я про себя. Извинившись перед жрецом, что не могу поднести дар ни ему, ни самому Вепвавету, поскольку не имею ничего своего, я пообещала, что в будущем, как только буду располагать большим, чем только собственное тело, обязательно пришлю ему щедрые подарки. Ничего не ответив, жрец улыбнулся и ушел. «Жрецы Вепвавета, — думала я, стоя в ароматных клубах серого дыма, медленно выползающего во двор, — лишены жадности. В отличие от всемогущих слуг Амона».

Перед заходом солнца я наскоро перекусила, и Изис начала меня одевать. После долгих размышлений я остановилась на длинном простом белом платье с широким серебряным воротником, спускающимся до самой груди, и серебряном поясе. Я не собиралась никого обольщать. Эти дни остались в прошлом. Игры закончились. Я предстану перед Рамзесом такой, какая я есть, и буду вести себя с ним как можно более честно и искренне. Служанка нанесла мне голубые тени на веки, подвела черной краской глаза, накрасила хной рот. Изис вплела мне в косы серебряную ленту и над каждым ухом прикрепила серебряный лотос с голубой эмалью. В уши я вдела крупные серебряные анки, на руку надела серебряный браслет с золотым анком. Я решила отказаться от тяжелого, чувственного аромата мирры, предпочтя ему масло лотоса, и терпеливо ждала, пока Изис втирала мне масло в шею и волосы. Затем я поставила у двери стул, села и, сложив на коленях руки, стала ждать, когда Ра медленно опустится в рот Нут и начнут удлиняться вечерние тени.

Завидев младшего управляющего, я встала и пошла ему навстречу. Мы прошли через двор и вступили в узкий проход, соединяющий помещения гарема и дворец. Пройдя коридор, мы оказались перед высокой стеной с воротами, возле которых стояли стражники. Управляющий что-то сказал им, и я впервые за последние семнадцать лет ступила в широкий проход, ведущий в царскую опочивальню. В конце прохода находились массивные двери кедрового дерева, украшенные позолотой. Уверенным шагом, чуть заметно волнуясь, я подошла к этим дверям и сразу оказалась во власти воспоминаний, от которых едва не расплакалась. Управляющий постучал, и одна из дверей приоткрылась. Поклонившись, он знаком велел мне войти, а сам повернулся и двинулся назад. Я осталась одна. Сделав глубокий вдох, я вошла в опочивальню.

Здесь ничего не изменилось. Вдоль стен стояли все те же лампы на деревянных подставках, отбрасывая желтый свет на пол, выложенный драгоценными плитками, в которых поблескивали вкрапления лазурита и пирита. Возле хаотично расставленных низких эбеновых столиков, сверкая золотыми сиденьями, стояли стулья из серебра и электрона. Задняя часть огромной спальни скрывалась в полумраке, где, как обычно, выстроившись в четкую линию, стояли слуги. Царское ложе покоилось на деревянном помосте со ступеньками, возле него стоял маленький столик, заставленный многочисленными кувшинчиками и горшочками с лекарствами.

Я услышала, как за мной глухо закрылась дверь. И сразу опустилась на колени и склонилась так низко, что коснулась лицом холодных плит из прекрасного лазурита. Запах, который я при этом почувствовала, был мне знаком — тяжелый, сладковатый запах смерти, от которого по моему телу пробежала дрожь. «Он умирает, — подумала я. — Рамзес действительно умирает». До сих пор мне почему-то казалось, что он вовсе не так серьезно болен, но теперь, когда из полумрака, откуда-то сверху раздался голос: «Наложница Ту», эхом пролетевший по комнате, у меня едва не сдали нервы. «Он не может умереть, — подумала я. — Он сам Египет, он бог, он Маат, его присутствие дарует жизнь всему — от крошечного зернышка на поле моего отца до широкого Нила, стремящегося к Великой Зелени. Его тень витала надо мной все годы, которые я провела в ссылке. Рамзес!» Но я молчала.

— Это она? — Его голос, слабый, но такой знакомый, прозвучал в моих ушах как удар грома. — Пусть встанет и подойдет ко мне.

Я встала, сбросила сандалии и, поднявшись по ступенькам, хотела вновь опуститься перед ложем на колени. Но, взглянув вниз, застыла, не в силах сделать ни единого движения.

Он лежал на подушках. Его начисто выбритая голова была покрыта, как и полагалось, белой полотняной шапочкой.[9] Выпуклая грудь вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась, прикрытая скомканными простынями. Одну руку он положил на живот, другую бессильно вытянул вдоль тела. На столике стояла одна-единственная лампа, и в ее тусклом свете я увидела опухшее, покрытое потом лицо. Глаза, его карие глаза, которые я помнила так хорошо — то живыми и насмешливыми, то холодными и властными, — были теперь тусклыми, измученными. Внезапно я подумала, что этот человек умирает не столько от болезни, сколько от усталости. И все же он узнал меня и поднял руку.

— Годы изгнания не исправили твоих манер, Ту, — хрипло, задыхаясь, произнес он. — Ты всегда подчинялась лишь своим собственным законам.

От звука его голоса я очнулась и, встав на колени, прижалась губами к его холодным пальцам.

— Простите меня, владыка, — сказала я. — Простите. Вы правы. Мне больно видеть вас в таком состоянии. Что-то случилось со мной — горе, печаль или воспоминания, и я забыла о почтении. Можно? — спросила я и, присев на краешек постели, положила руку ему на лоб. У царя был жар. — У вас хорошие врачи, мой повелитель? — добавила я.

Царь улыбнулся.

— Хорошие или нет, какая разница? Им все равно меня не вылечить, — произнес он. — Они только суетятся да болтают, а сказать правду боятся. А правда в том, что я стар и умираю. Я всегда считал тебя смелой девушкой, которая предпочла бы навлечь на себя немилость, чем солгать мне, но я ошибся, верно?

— Не совсем, повелитель, — ответила я. — Я не лгала, когда говорила, что Египет находится во власти ненасытных храмов Амона, но тогда я была очень зла. Я не лгала, когда призналась, что люблю вас, но эта любовь была не такой сильной, какой я ее изображала. Я не лгала, когда хотела вас убить.

Мутные глаза фараона уставились мне в лицо.

— Как давно это было, моя Ту, — сказал он. — Так давно, что теперь это совсем не важно. Я не умер. Я считал, что разлюбил тебя, когда ты родила мне сына, но ошибся. Я отправил тебя в ссылку и отдал ребенка Мену, но ты постоянно приходила ко мне в снах, и это я чувствовал себя виноватым, не ты.

— Нет, — быстро ответила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Это я во всем виновата, и все эти семнадцать лет я думала о том, как вымолить у вас прощение. Простишь ли ты меня, о Божественный? Я заслуживала смерти, а ты оставил мне жизнь.

Последовало молчание, а затем он начал кашлять. Схватив меня за руку, он крепко сжал ее, пытаясь сделать вдох. К нему со всех сторон бросились слуги, но взмахом руки он остановил их.

— Ничего, завтра мне будет лучше, — наконец смог выговорить он. — Это еще не агония, нет. У меня есть немного времени.

Отпустив мою руку, фараон с трудом приподнялся на подушках, затем снова взял меня за руку.

— Я вижу, ты просишь о прощении, не о помиловании, — прошептал он. — Ты изменилась. Мой маленький скорпион выманил бы у меня помилование лестью, но эта женщина, чья красота способна по-прежнему волновать кровь, просит у меня всего лишь слова. Возможно, ссылка тебя все же чему-то научила, ибо я не вижу хитрости в твоих глазах, Ту. — Он сжал пальцы. — Я прощаю тебя. Я все понимаю. Я не забыл, чьи имена ты назвала моему сыну, и вдруг — кто бы подумал? — колесо поворачивается, Маат поднимает голову, и вот уже эти самые имена становятся именами изменников, которые ждут моего суда. — На искаженном лице фараона заиграла слабая лукавая улыбка. — Ты ведь желала моего сына, а, Ту? Ты хотела скрыть это от меня, но я обо всем догадался.

— Да, владыка.

— Ты спала с ним?

— Нет, владыка. Мы не посмели решиться на такое.

— Хорошо. Хочешь, я прикажу ему подписать с тобой брачный контракт?

Я взглянула в его лицо, внезапно насторожившись. Он, конечно, болен, но неужели решил устроить мне испытание? Или теперь, когда на него веет холодным ветерком из Подземного мира и со скрипом открывается дверь Великого Суда, он решил оказать мне последнюю милость? Как, каким загадочным образом он узнал, что когда-то я заставила царевича подписать документ, согласно которому после смерти старого фараона я должна была стать царицей? За это царевич просил меня, пользуясь положением фаворитки, уговорить царя официально назначить его наследником трона. Да, в то время фараон ни в чем мне не отказывал. Однако после моего ареста документ исчез; несомненно, царевич сжег его, чтобы не оказаться замешанным в деле о цареубийстве.

Рамзес наблюдал за мной; в его глазах блестел тот огонек, который вновь напомнил мне, как велика в этом человеке жажда жизни, сквозившая в каждом его движении. Я покачала головой.

— Нет, владыка, благодарю вас, — ответила я. — Я больше не желаю вашего сына. И не желаю стать царицей Египта.

— Ты лжешь, когда уверяешь, что не хочешь быть царицей, — прокаркал царь. — Но позволь тебя поздравить: уже во второй раз ты отказалась клюнуть на мою приманку. О, Ту, я даже не подозревал, как глубоко ты вонзила в меня свое жало. Но я не только прощаю тебя, но и возвращаю тебе свою милость. Я велю Амоннахту подготовить твою вольную грамоту, согласно которой ты покинешь гарем свободной женщиной. Скажи мне, у тебя есть мужчина, которого ты желаешь?

Фараон задал этот вопрос с печалью в голосе. Вновь на меня нахлынула волна горя, и тихие слезы заструились по моим щекам. Ведь я еще молода. Я буду жить и наслаждаться жизнью, если того пожелают боги, а он умирает и оставляет все, что когда-то любил. Странная, причудливо перекрученная нить, некогда связывавшая нас, скоро порвется, и царь останется в моих воспоминаниях как призрачная тень, которая с каждым годом будет становиться все тускнее.

— Я думала, все произойдет иначе, — мрачно сказала я. — Годами я мечтала о том, как войду в эту комнату, упаду перед вами на колени и стану умолять о прощении, вы будете прежним Рамзесом, каким я вас запомнила, а я — все такой же скверной, нахальной девчонкой. Или так: наступит день, и меня вытащат из грязи Асвата, привезут к вашей постели, и вы вернете мне мой титул и мои драгоценности. Но все оказалось вовсе не так. — Внезапно горло мне сдавили рыдания. — Прошлое умерло, правда? Ибо вы больны той болезнью, от которой нет исцеления, а я запуталась в своей мести, и все вокруг изменилось.

— Подойди ко мне, — задыхаясь, проговорил фараон и, когда я склонилась над ним, притянул мою голову к своему плечу. — Я не глупец, Ту, — сказал он. — Забирай свою свободу. Забирай из гарема все, что тебе понравится. Возвращай себе свой титул. Я так желаю. Ибо разве я не бог? Разве боги не дарят нам свои милости, невзирая на то, заслуживаем мы этого или нет? Я любил тебя, но недостаточно сильно. И ты любила меня, и тоже недостаточно сильно. И ничего уже не изменишь. Через несколько дней начнется суд. Садись рядом с сыном, держи голову высоко и говори, обвиняй тех, кто когда-то поступил с тобой так жестоко. А когда суд закончится, уезжай, куда захочешь, и постарайся все забыть. Попроси у Мена разрешения пожить в его усадьбе в Фаюме, там ты сможешь отдохнуть и восстановить силы. Ступай, и да пребудет с тобой милость старого бога.

Голос фараона задрожал, и он вздохнул. Прижавшись щекой к его груди, я слышала, как ее раздирают хрипы, чувствовала особый запах его кожи, предвещающий скорую смерть. Смех и любовь, страх и восторг, обожание и предательство — все это разом нахлынуло на меня, и, не в силах более сдерживаться, я разрыдалась и рыдала до тех пор, пока силы не покинули меня. Успокоившись, я встала и взглянула на царя. Он лежал, закрыв глаза, и, казалось, спал. Наклонившись, я поцеловала его в полуоткрытые губы.

— Ты хороший человек, Рамзес, — прошептала я. — Хороший человек и великий бог. Благодарю тебя. Вспомни обо мне, когда займешь свое место в Небесной Ладье.

Фараон приоткрыл один глаз.

— А что мне еще там делать? — сонно пробурчал он. — А теперь иди, моя госпожа Ту. Да будут крепкими подошвы твоих ног.

Соскользнув с его ложа, я прикоснулась к его плечам и пошла к выходу. Расстояние до двери показалось мне вдвое больше. Надев сандалии, я обернулась и простерлась ниц на полу. Светильники вспыхивали, словно крошечные звездочки, затерянные в молчаливом пространстве. Ни один звук не нарушал мирную тишину комнаты. Я вышла и тихо прикрыла за собой дверь.

После того как Изис раздела и вымыла меня, я прилегла на постель, думая, что не усну, но внезапно провалилась в тяжелый сон, после которого проснулась вся в слезах. «Это признак старости», — подумала я и стала внимательно разглядывать себя в зеркало. Когда ты молода, то можешь смеяться и плакать часами, пить до беспамятства, а на следующее утро встаешь такая же бодрая и свежая, какой была за день до этого. Или за неделю. Или даже за год. Я вздохнула, но грусти почему-то не было. Еще вчера я пришла бы в ужас при виде своих опухших глаз и раздраженной кожи, но сейчас это не имело никакого значения и казалось мне пустяком по сравнению с медленной и ужасной кончиной царя.

За свою жизнь я любила двух мужчин и испытывала влечение к третьему. Один из них преодолел свою любовь ко мне ради собственных интересов. Другой полюбил мою девственную красоту, а потом отшвырнул меня прочь. А царевич? Прошлой ночью я отказалась от последней возможности принадлежать этому высокому мускулистому человеку, ну и что? Что с того? Я говорила с Рамзесом совершенно искренне. Сегодня я стала такой же старой, как и он, и такой же измученной. Я больше не желала власти ни над людьми, ни над страной. Я хотела только одного: чтобы свершился справедливый суд, а потом уехать в какое-нибудь спокойное место, подальше от Пи-Рамзеса и Асвата, и жить там вместе с Каменом и Тахуру. Прошлой ночью мы с Рамзесом залечили наши старые раны, и в самой глубине своего ка я чувствовала, что изменилась. Словно меня захлестнула волна разноцветных красок, из которых до сих пор я знала только одну — серую.

Я пошла в банный домик, чтобы вымыться и сделать массаж, но посылать за косметологом не стала. Я поела, а потом вышла во двор прогуляться и поболтать с другими женщинами. Все говорили об арестах, обсуждали слухи и строили предположения, но мне это было неинтересно.

После полудня передо мной возник царский глашатай, поклонился и протянул мне тонкий свиток папируса. Решив, что это послание от Камена, я поспешно развернула свиток, даже не взглянув на печать, но обнаружила лишь несколько строк, написанных иератическими письменами. Я узнала руку самого царя. «Дорогая сестра, — начала читать я. — Я велел Амоннахту доставить тебе все те красивые вещи, которые ты хотела бы иметь, а также приказал Хранителю царского архива разыскать и уничтожить документ, по которому ты лишалась своего титула. Когда будешь покидать гарем, мой казначей выдаст тебе пять дебенов серебра, чтобы ты могла купить землю или что сама захочешь. Возможно, небольшую усадьбу в Фаюме. Будь счастлива. — И подпись: — Рамзес».

Поблагодарив глашатая, я вернулась в свою каморку, глотая слезы. Итак, я снова стала госпожой Ту. Я получила право красить хной ладони и ступни, охотиться на болотах на уток с луком и стрелами. Пять дебенов серебра смогут прокормить меня до конца моих дней или… Я попыталась справиться с душившими меня рыданиями. Или на эти деньги я смогу купить дом и землю; я найму управляющего и нескольких работников, буду выращивать овощи и заведу корову.

Рамзес уже дважды упоминал о Фаюме. Значит, он помнил о том поместье, которое передал мне, поддразнивая и называя своей маленькой крестьянкой. Мы ездили смотреть его вместе. Земли вокруг усадьбы были заброшены, дом покосился, но царь позволил мне провести ночь в этом пустом чреве, а когда мы вернулись во дворец, я попросила его послать туда рабочих, чтобы привести дом в порядок. Как он мне понравился! Я искренне поверила, что жизнь среди полей перевоспитает меня, излечит мою душу. Мы будем принадлежать друг другу и за мою заботу поля отплатят мне обильными урожаями и сознанием безопасности и надежности, чем-то таким, что не исказится, не потускнеет, не исчезнет совсем.

После моего падения у меня все отобрали. Все, что я считала своим, было отдано другим людям. Кто владеет сейчас моим поместьем? Я не знала. Но фараон помнил, что значил для меня его подарок, помнил, что, несмотря на платье из тончайшего полотна, несмотря на множество золотых украшений, я по-прежнему оставалась крестьянкой, для которой земля — это живое существо, и потому фараон торопился, пока не наступил тот момент, когда он уже ничего не сможет подписывать, когда… Я долго сидела, держа папирус на коленях и невидящим взглядом уставясь в стену напротив.

Прошла еще неделя. Однажды за мной зашел Амоннахт и повел в огромные, строго охраняемые сокровищницы дворца. Там он откинул крышку пустого сундука и велел мне наполнить его любыми тканями и драгоценностями, которые мне понравятся. Я сложила в сундук не только платья, кольца, ожерелья, анки, серьги и браслеты, но еще и драгоценные масла и свежий натр. Найдя туалетный столик с откидной крышкой, я набила его баночками с краской коул и хной. Затем в небольшой ящичек я уложила ступку, пестик, а также великое множество разных трав и мазей, каких не видела даже у Гуи.

— Я что, очень жадная? — спросила я у терпеливо поджидавшего меня Амоннахта, не сводя глаз с уставленных всякой всячиной полок и не обращая внимания на дворцового лекаря, который с тревогой следил за моими действиями. Впрочем, я не считала, что жадничаю. Я была совершенно спокойна и сосредоточена. Я собирала свое будущее, и Рамзес это знал.

— Нет, госпожа, — ответил хранитель, — но даже если бы так оно и было, то не имело бы никакого значения. Такова воля царя.

Он упомянул мой титул. Значит, это уже всем известно. Взяв с полки и развязав небольшой мешок, я нашла в нем сушеные листья каты и присоединила их к остальным своим приобретениям.

Однако настоящим открытием, доставившим мне наибольшее удовольствие, оказалась палетка писца с несколькими новыми кисточками разной толщины, папирус, хороший скребок для полировки папируса и чернильницы. Прижав все это к своей довольно запыленной груди, я улыбнулась Амоннахту.

— Обвяжи сундук веревкой, опечатай и убери в кладовую, — попросила я. — Я пошлю за ним, когда решится наше с Каменом дело. А писчие принадлежности я возьму с собой. Я хочу написать царю.

Амоннахт молча поклонился, и я, выйдя из сокровищницы, быстро пошла к себе. Я ничего не писала с тех пор, как закончила свою рукопись, а потому умирала от желания вновь ощутить в руке кисточку и уложить на коленях палетку. Я окажу честь этим вещам, написав с их помощью послание фараону.

О дне суда меня предупредили заранее, поэтому, когда ко мне явились два солдата, чтобы провести во дворец, я была полностью готова. На этот раз я надела голубое платье и золотые украшения, мои ладони и ступни были гордо выкрашены хной, а на пальцах, которые благодаря стараниям Изис снова стали тонкими и нежными, были надеты кольца.

Мы вышли из гарема и двинулись по широкому мощеному проходу, ведущему к главной дороге, которая заканчивалась внушительными колоннами у главного входа во дворец. Все пространство между берегом озера и высокой стеной, окружающей царский дворец, было заполнено людьми. При моем появлении по толпе пробежал ропот, и передний ряд зевак сдвинулся вперед. Меня тут же окружили солдаты, которые начали грубо расталкивать людей, освобождая мне путь. Я шла уверенным шагом, высоко подняв голову, среди рокочущей толпы. Я услышала, как несколько раз прозвучало мое имя.

— Капитан, откуда они узнали? — спросила я одного из провожатых.

Тот пожал плечами:

— Генерал Паис весьма популярен в городе, и его арест скрыть не удалось. Остальное сделали слухи и домыслы. Толпа собралась, потому что запахло кровью. Правда, они еще не знают чьей.

В этот момент раздался крик: «Мама!», передо мной мелькнуло усталое лицо Камена, и в следующий миг я была в его объятиях. Мы крепко прижались друг к другу, а солдаты принялись яростно оттеснять от нас гудящую толпу. Камен улыбался, но я видела, как он измучен — темные круги под воспаленными глазами не могла скрыть даже черная краска.

— Во время нашей последней встречи на тебе не было ничего, кроме грубого короткого платья, — сказал он. — А сейчас я тебя едва узнал. Ты поистине прекрасна.

— Спасибо, Камен, — ответила я. — Но ты плохо выглядишь.

— Да, — небрежно заметил он. — Ожидание далось мне нелегко.

— Нам нужно идти, госпожа, — заторопил нас капитан. — Я не хочу, чтобы нам пришлось отбиваться от людей силой.

Камен удивленно посмотрел на меня.

— Госпожа? — спросил он.

Я кивнула.

— Я помирилась с твоим отцом, — сказала я, — и он вернул мне титул.

За спиной Камена я увидела Мена и Несиамуна, с которыми обменялась кратким приветствием. Затем мы с Каменом вошли под колонны.

— Тахуру каждый день молила богов защитить нас, — сказал мне Камен. — И сегодня она шлет нам свое благословение.

Я почему-то разозлилась.

— Какая она добрая, — сказала я более резко, чем хотела бы, но Камен только обнял меня за плечи и рассмеялся.

— Ты ревнуешь, и мне это льстит, — смеясь, произнес он.

Возле колонн стоял строй солдат с обнаженными мечами и выставленными вперед копьями. При нашем приближении солдаты расступились, и я сказала:

— Камен, а хочешь узнать, какое имя дали тебе дворцовые астрологи, когда ты родился?

Он недоуменно уставился на меня.

— О боги! А я об этом и не думал. Ну конечно, мне же дали имя. А почему ты вспомнила об этом только сейчас, мама?

Мы уже прошли колонны и вступили в прохладный полумрак. Сзади слышался приглушенный гул толпы.

— Потому что когда Распорядитель протокола будет называть имена и титулы обвиняемых и обвинителей, он назовет твое первое имя, а потом то, которое ты носишь сейчас. И я хочу, чтобы свое настоящее имя ты узнал от меня.

Камен не ответил, и я почувствовала, как он напрягся.

— Ну скажи, — попросил он.

Я взглянула на широкие плечи солдата, шагающего впереди нас.

— Тебя назвали Пентауру.

Камен хмыкнул.

— «Отличный писец», — пробормотал он. — Забавное имя для сына фараона и совсем не годится для солдата. Нет, оно мне не нравится. Я останусь Каменом.

Подойдя к дверям тронного зала, мы остановились. Обычно их держали открытыми, чтобы пропускать бесконечные вереницы министров, просителей и делегаций, но сегодня они были наглухо закрыты. Капитан стукнул в дверь рукой в перчатке. Очевидно, суд будет происходить здесь. Двери открылись, и нас впустили в зал. «Не нравится мне все это», — подумала я, шлепая сандалиями по каменному полу. Мне вообще никогда не нравились подобные вещи. Камен был прав, когда решил оставить имя, данное ему человеком, который его любил и воспитывал, и вместе с тем мне очень хотелось, чтобы Рамзес увидел своего сына, пусть даже Камен и родился у простой наложницы. Как мой мальчик поведет себя на суде? Как отнесется суд к сводному брату наследника? Помощник управляющего повел нас к нашим местам у правой стены, и Камен отпустил мою руку. Мы сели все вместе — Камен, Мен, Несиамун и я. Перед нами поставили скамеечки для ног. За нашими спинами встали солдаты.

Я видела, как Камен украдкой обводит глазами огромный зал. Пол и стены, выложенные плитками из лазурита, создавали у меня какое-то странное ощущение — мне казалось, что я глубоко погрузилась в синюю воду, в которой вспыхивали золотистые искры пирита, священного камня, владеть которым могли только боги. Огромные алебастровые лампы стояли на золотых подставках высотой с человеческий рост, на золотых цепях качались курильницы, из которых вился голубой дымок, наполняя зал тонким ароматом. Слуги держались с важностью, достойной богов; их облачение состояло из бело-голубых туник с золотым шитьем и сандалий, украшенных драгоценными камнями. Все они молча и торжественно выстроились вдоль стен, ожидая приказаний.

В дальнем конце зала, лицом к входу, от стены до стены тянулся помост. На нем стояли два золотых кресла с ножками в виде львиных лап; на спинках, украшенных золотом, был изображен Амон, чьи животворящие лучи должны были касаться священной спины сидящего на троне. Одним из этих кресел был, несомненно, Престол Гора, святыня фараона. Другое кресло предназначалось для Верховной царской жены, царицы Аст. Но было еще и третье.

Здесь было сердце Египта. Здесь простирались ниц и прославляли Божественного, здесь он принимал иноземных сановников и издавал законы; огромные размеры зала подавляли атмосферой благоговения перед властью. За креслами находилась маленькая дверь, ведущая, как мне было известно, в скромную комнатку для переодеваний. Однажды я уже была в этом зале вместе с Гуи, который приводил меня, чтобы представить Рамзесу. Я решила, что нужно будет об этом упомянуть. Я ведь пришла, чтобы обвинять, в том числе и прорицателя. Но думать об этом почему-то не хотелось.

Открылась маленькая дверь, и показались десять человек, которые под перешептывание зала прошли через помост и расселись на стульях, стоявших в один ряд лицом к помосту. Я не знала, что это были за люди.

— Это судьи, — прошептал Несиамун на ухо Камену. — Люди суровые, но, надеюсь, беспристрастные. Трое из них — чужеземцы. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

Я внимательно разглядывала судей, пока они занимали свои места, тщательно расправляли на коленях юбки и тихо переговаривались между собой. Большинство из них были среднего возраста или чуть старше, за исключением одного, довольно приятного молодого человека с острым взглядом и угодливой улыбкой.

Но вот судьи затихли. Я заметила, что они изредка поглядывают на меня. Конечно, они уже знали, кто я такая, поскольку читали материалы дела, однако их лица ничего не выражали. Мне вдруг стало страшно. Возможно, судьи сочли, что показаний свидетелей им недостаточно. Возможно, они решили, что такие могущественные и влиятельные люди, как Паис и Гуи, не могут обвиняться в измене, что все мои показания — ложь и что спустя семнадцать лет я должна понести заслуженное наказание. Но Рамзес помиловал меня, а царевич счел обвинения против заговорщиков столь серьезными, что назначил суд. Нет, глупо с моей стороны пугаться большого зала и нескольких человек с суровыми лицами.

Дверь открылась снова, на этот раз все встали и склонились в поклоне, ибо появился глашатай и объявил:

— Гор-в-гнезде, командир пехотных войск, командующий дивизией Гора, царевич Рамзес, возлюбленный Амона!

Вслед за глашатаем появился царевич, облаченный в парадную военную форму. Подойдя к третьему трону он сел и оглядел зал.

— Садитесь, — произнес глашатай и занял свое место в углу помоста, у ног Рамзеса.

Я села и стала смотреть на человека, которого некогда так желало мое тело.

Ему было немного за двадцать, когда я впервые увидела его в царской спальне и сначала приняла за самого фараона. Его мускулистое тело солдата, легкие движения, удивительно правильные черты лица и пронзительные карие глаза в полной степени соответствовали моим девичьим мечтам. Да, именно так я и представляла себе бога Египта. Но тогда он был просто царевичем, даже не старшим сыном, и сражался за милость отца против двух своих братьев, тоже Рамзесов. Человек же, к которому меня отвел Гуи, настоящий бог, обладавший реальной властью, поверг меня в глубокое разочарование — полный, с округлыми формами, сладострастный и довольно добродушный. Прошло очень много времени, прежде чем я поняла, что за равнодушным телом и заурядной личностью скрываются величие и ясный ум, достойные бога. Царевич любил проводить много времени в пустыне, охотясь или беседуя с жителями Красной Земли. Он делал все, чтобы прослыть воплощением доброты и беспристрастности, но я узнала, что под этой маской скрывались амбиции не менее сильные, чем мои. Он готов был использовать меня в угоду милостям отца точно так же, как Гуи был готов пойти на все, чтобы добиться смерти фараона. Когда я это поняла, мне было очень тяжело.

Разглядывая же царевича сейчас, я заметила первые признаки приближения старости. Несомненно, он подолгу тренировал свое тело и все же немного располнел в талии, а его лицо потеряло былые четкие очертания, которые притягивали к нему взгляды. Кожа на руках немного обвисла, а когда царевич нагнулся к глашатаю, чтобы что-то ему сказать, я заметила, что у него начинает появляться второй подбородок. И все же он по-прежнему оставался воплощением мужской силы и красоты. Я видела это, хотя царевич перестал волновать мое воображение. Видимо, он почувствовал мой взгляд, поскольку посмотрел в мою сторону. Наши взгляды встретились. Приподняв темную густую бровь, царевич улыбнулся, передавая приветствие от победителя победителю, и я улыбнулась ему в ответ. Значит, все будет хорошо.

Глашатай встал, и по его сигналу главные двери широко распахнулись. Вошел строй солдат, за ним показались обвиняемые, которых со всех сторон охраняли стражники. Я думала, их закуют в цепи, но нет — они шли свободно. Видимо, то была дань их высокому положению. Двери закрылись со зловещим стуком. Пленников подвели к стульям, стоявшим напротив нас, и по приказу глашатая все сели.

Вот они, мои старые друзья, мои старые враги, облаченные не в простые, грязные и пропахшие потом юбки, как я надеялась, но в собственные роскошные одежды. Косметика на лице, драгоценности. На Паисе — генеральские знаки отличия. При виде всего этого я пришла в негодование, поскольку после моего ареста у меня отобрали вообще все. На вопросы судей я отвечала, не успев ни вымыться, ни одеться. «Но тогда ты была простой наложницей, — напомнила я себе. — Кроме того, все эти люди, включая Гунро, еще не осуждены». Я смело посмотрела на них.

Паис почти не изменился. Он по-прежнему выглядел грязным распутником. Косметика была наложена на его лицо слоями, рот выкрашен в ярко-оранжевый цвет, глаза густо подведены. Заняв свое место, он уставился на меня с угрозой и вызовом, очевидно желая разозлить, но я осталась к нему равнодушна. Когда-то я находила его человеком весьма романтичным. Какой же наивной я была!

Мой взгляд упал на Паибекамана. Он был бледен и смотрел прямо перед собой, сложив руки на коленях. «Вот тебя я ненавижу, — со злостью подумала я. — И с удовольствием буду следить за твоим падением, высокомерный, чванливый человек. Ты использовал каждую возможность, чтобы напоминать мне о моих крестьянских корнях, даже тогда, когда сопровождал меня в спальню фараона, и хотя тебе нужна была его смерть, ты тем не менее радовался, увидев меня в беде. Надеюсь, перед казнью с тебя сдерут кожу».

Взглянув на Гунро, я вновь испытала стыд и жалость, как при нашей встрече в ее каморке. Гунро держалась прямо и спокойно. Она сидела, выпрямив спину и сдвинув свои крошечные ножки в изящных сандалиях. Гунро держала за руку какого-то мужчину, сидевшего рядом с ней, в котором я с удивлением узнала генерала Банемуса, большую часть своей жизни проведшего в гарнизонах на южных границах Египта и Нубии. Коренастый, с обветренным, открытым и честным лицом, он приходил иногда к Гуи, и я хорошо его помнила. «Я не хочу, чтобы он умирал», — подумала я. Хотя вряд ли его обвинят в измене, в отличие от Гуи и Паиса. Слишком далеко он находился от главных заговорщиков. Что касается остальных — Мерсуры, Панаука, Пенту, то я едва обратила на них внимание. Для меня они не значили ровным счетом ничего.

В зале воцарилась тишина. Кто-то кашлянул. Зазвенели чьи-то браслеты. Затем открылась маленькая дверь, и в зал вошел распорядитель. Поклонившись царевичу, он встал посреди зала. На нем была длинная бело-голубая юбка и широкая белая лента, переброшенная через плечо. Голова была обрита. За распорядителем стоял писец с большой кипой папирусов. Слуга поставил перед распорядителем складной столик. Писец занял свое место, и слуга ушел.

Повернувшись к помосту, распорядитель вновь поклонился. Царевич поднял унизанный перстнями палец. У меня забилось сердце.

— Именем Амона, Величайшего из Величайших, Царя всех богов, и священной власти Рамзеса Усер-Маат-Ра, Мери-Амон, Хек-Он, Владыки Таниса, Могучего Быка, Возлюбленного Маат, Вседержателя Земель, Владыки Святилищ Нехбет и Уатхет, Повелителя Празднеств Та-Тенен, Гора Золота, Повелителя Времени, Защитника Египта, Покорителя Чужих Земель, Победителя Сати, Усмирителя Ливии и Расширителя границ Египта, провозглашаю суд открытым, — нараспев произнес распорядитель. — Я — Распорядитель протокола. Суд будет проходить в присутствии и под надзором повелителя нашего царевича Рамзеса Гора-в-гнезде, согласно воле фараона, продиктовавшего следующий указ…

Писец положил палетку на колени, открыл чернильницу, выбрал кисть и приготовился. Распорядитель протокола достал из кипы нужный свиток и начал читать звучным голосом:

— «Я, Рамзес Усер-Маат-Ра, возлюбленный Маат и Опора пера правосудия, приказываю судьям, рассматривающим данное дело, проявлять полную беспристрастность в отношении людей, представших перед судом. Да будет доказана их вина, прежде чем вы вынесете приговор. Но помните, что за все свои дела они отвечают собственной головой, в то время как я неподвластен суду и вечности, ибо принадлежу к справедливым царям, находящимся в присутствии Амон-Ра, Царя Богов, и Осириса, Владыки Вечности…»

«Странное заявление, — подумала я. — В чем оправдывается Рамзес? Показывает, что эти люди обладают властью? Дает понять, что сделал не слишком много после того, как в его руки попал мой список, тогда как более тщательное расследование быстрее освободило бы меня из ссылки?» Те слова, что зачитал распорядитель, не могли принадлежать богу, ибо боги не извиняются. Я встревожилась.

— «…Тем не менее, — продолжал распорядитель, — если окажется, что они виновны в том, в чем их обвиняют, я хочу, чтобы они приняли смерть не от рук палача, а от своих собственных».

Я знала, что так наказывают только знатных вельмож, и все же, приказывая им умереть, не давал ли Рамзес волю собственной злобе, чего никогда не должен делать бог? Хотя в свое время Рамзес и был великим воином, покорившим множество враждебных племен, он не смог вырвать власть над Египтом из жадных рук жрецов Амона. Так он и взошел на трон, будучи вынужденным считаться с более богатым и влиятельным Верховным жрецом Амона, и теперь связанное с этим постоянное напряжение наконец-то нашло выход. Царь доверял очень немногим, и тогда я подумала, что Паис и все остальные, кто решился укусить царскую руку, кормившую их, видимо, намеренно вонзили зубы именно в эту открытую рану, чтобы сделать царю побольнее. Какая неблагодарность. Я посмотрела на Паиса. Он качал ногой и смотрел, как на украшениях его сандалий играют лучики света.

Распорядитель протокола протянул указ писцу. По его сигналу судьи встали. Распорядитель громким голосом начал объявлять имя каждого из них. После оглашения своего имени очередной судья садился.

— Ваал-махар, управитель царскими слугами, — начал распорядитель.

«Один из чужеземцев, которых упоминал Несиамун, — подумала я. — Сириец, наверное».

— Йенини, управитель царскими слугами.

«Еще один чужеземец, ливиец».

— Пелока, царский советник.

«Ливиец», — решила я.

— Пабесат, царский советник. Мэй, писец суда. Хора, носитель царского штандарта.

Это был молодой подвижный человек с живым взглядом.

— Менту-эм-тауи, царский казначей. Каро, царский опахалоносец. Кеденден, царский советник. Пен-ренну, царский переводчик.

Все десять судей вновь заняли свои места. После некоторой паузы распорядитель поклонился царевичу. Тот кивнул, и распорядитель повернулся к залу.

Поднялся глашатай.

— Обвиняемые, встаньте на колени, — приказал он. — Повелитель огласит обвинение.

Те подчинились, Паис равнодушно, Гунро неловко, с убитым видом. Они коснулись лбом пола, затем встали, и Рамзес продолжал:

— Распорядитель уже представил формальное обвинение, и мы все знаем, в чем оно состоит. Мне не нужно обвинять каждого из вас в отдельности. Все вы обвиняетесь в одном и том же. Первое: заговор с целью убийства царя, с использованием в качестве орудия невежественной и обманутой девушки. Второе: заговор с целью сокрытия улик, включающих людей и документы, которые могли бы вас выдать. Вы находитесь в Египте, не в какой-нибудь варварской провинции, а в Египте даже фараон подчиняется законам Маат. Мне печально видеть, как низко пали вы, люди благородной крови.

«Но у тебя вовсе не печальный вид, — подумала я. — Скорее, радостный». Сейчас царевичу следовало сделать из дела Паиса и остальных показательный процесс, такой, чтобы люди надолго запомнили цену измены, особенно когда он взойдет на Престол Гора.

— Были допрошены ваши слуги, члены ваших семей и ваши друзья, — продолжал царевич. — Судьи ознакомились с показаниями, однако распорядитель зачитает их вслух еще раз, дабы вы исправили неточности, если таковые найдутся. Можете сесть.

Царевич кивнул, и распорядитель вытащил один из папирусов.

— Показания Дисенк, — начал он, — служанки из дома госпожи Кавит из Пи-Рамзеса, ранее служившей в доме прорицателя Гуи.

Впервые на суде прозвучало имя Гуи. Показания этой маленькой изящной задаваки Дисенк состояли в описании дней, когда она учила меня благородным манерам и спала у меня под дверью, чтобы я не сбежала, но я смотрела только на Паиса. Он сидел, откинувшись назад и скрестив на груди руки, и улыбался. «Этот человек знает что-то такое, чего не знаем мы, — со страхом подумала я. — Он считает, что его оправдают. Почему? Он знает, где находится Гуи? Или они приготовили нам какую-то неожиданность? Или он придумал, как свалить все на прорицателя, поскольку тот неизвестно где и его нельзя допросить?» Я испугалась и рассердилась. Если Паиса освободят, что будет со мной и Каменом? Станет Паис нас выслеживать, чтобы убить? Весьма возможно. Я старалась думать о Дисенк, но ничего не получалось.

Чтение показаний заняло очень много времени; в зале было тесно и душно, и когда распорядитель наконец положил руку на кипу папирусов и охрипшим голосом сказал: «Вот все, что записано. Кто-то хочет это опровергнуть?» — в зале повисла тягостная, почти сонная тишина.

Я тоже слушала распорядителя без должного внимания, думая только о генерале. Казалось, он догадался о моем волнении. Когда я украдкой посмотрела на него, то увидела его открытый и наглый взгляд, который он не сводил с моего лица.

Распорядитель повторил вопрос. Никто не ответил. Тогда встал глашатай.

— Заседание возобновится через два часа, — объявил он. — Приветствуйте царевича.

Рамзес встал и в окружении своей свиты направился к задней двери. Все склонились в низком поклоне. Судьи принялись о чем-то переговариваться. Ко мне подошел глашатай.

— Вам накрыли стол в саду, — тихо сказал он. — Следуйте за мной.

— Я бы лучше поспал, чем поел, — заметил Несиамун, когда мы выходили из зала, и вернулся к беседе с Меном.

Я взяла Камена под руку. Выйдя из зала суда, мы свернули налево и пошли через пиршественный зал, темный, со множеством колонн. Я почувствовала легкий запах гнили, но вскоре мы уже вышли на ослепительно яркое солнце.

Перед нами раскинулась широкая лужайка, по которой пролегала мощеная дорожка, ведущая, как мне было известно, в личный кабинет фараона и кабинеты его министров. Посреди лужайки находился фонтан, вода из которого с шумом и плеском стекала в каменный бассейн. Возле фонтана был устроен навес, под которым стоял стол, уставленный блюдами. Возле стола расположились слуги. Камен высвободил руку и быстрым взглядом окинул приготовленные блюда. Я опустилась на подушки; передо мной немедленно вырос слуга и налил мне вина. Второй слуга разложил у меня на коленях кусок ткани и поставил передо мной поднос с едой.

Я оглянулась по сторонам. Наша охрана расположилась полукругом недалеко от нас. Я понимала, что нас не столько охраняли, сколько следили за тем, чтобы мы ни с кем не разговаривали. С кем? Может быть, с обвиняемыми? Нет, скорее всего, они следили, чтобы мы не вздумали подкупать судей или склонять их на свою сторону.

Камен присел на траву рядом со мной.

— Интересно, — заметил он, отхлебнув вина, — как им удалось заставить слуг говорить правду? Их рассказ совпадал с тем, о чем писала ты в своих записках, мама, но ведь когда тебя арестовали, они все лгали.

— Тогда их хозяева были в ином положении, — ответила я, с удовольствием наблюдая за сильными пальцами сына, когда он брал еду. — Ни одно показание не представляло для них опасности. А сегодня все по-другому. Камен, ты заметил, как ведет себя генерал?

Он задумчиво взглянул на меня.

— Да, — ответил он. — Паис явно что-то знает, и мне это не нравится. А где прорицатель?

У меня сразу пропал аппетит, и я передала слуге чашу, чтобы он налил в нее вина.

— Он не только отсутствует на суде, но даже не был упомянут, когда зачитывали обвинения, — ответила я. — Странно, его все равно должны были упомянуть, даже если он еще и не найден. Дисенк и Каха о нем говорили, но, Камен, где показания Харширы?

— Харшира тоже исчез, — сказал Камен. — Разве ты не знала? Мне кажется, он скрывается вместе с Гуи.

— Ты думаешь, Паис знает, где они?

Камен пожал плечами:

— Возможно. Но у меня такое чувство, что это знает и царевич.

Я в ужасе схватила его за руку.

— О боги, Камен! Неужели Гуи заключил тайную сделку с двойной короной? Пожертвовал Паисом, Паибекаманом и Гунро, чтобы спастись самому? Или даже… — Я сжала пальцы. — Даже убедил царевича предать суду и меня?

— Ну что ты, мама, — с упреком сказал Камен. — Фараон простил тебя. Ты уже понесла свою часть наказания. Теперь тебе ничто не угрожает.

Я посмотрела вокруг; стоял яркий, сияющий полдень. «Думаю, что ты ошибаешься, — подумала я. — Гуи есть чем мне угрожать, и он это сделает, если захочет. Я это знаю. Паис — грубый недотепа по сравнению с ловким, изворотливым Гуи, который уже предпринял какие-то действия. Но какие?»

По настоянию Камена я проглотила несколько кусочков пищи, принесенной из дворцовой кухни, откинулась на подушки и стала смотреть на колыхающийся под легким ветерком полотняный навес. Мен и Несиамун горячо обсуждали проблемы вывоза фаянса в другие страны. Их голоса да и сама мирная тема их беседы действовали на меня усыпляюще, и все же я не могла избавиться от страха, что суд закончится для меня решением, которое начисто перечеркнет всю мою жизнь.

— А госпожа Гунро совсем не такая красивая, какой ты ее описывала, — сказал Камен. Он лежал рядом со мной, опершись на локоть, и улыбался, глядя в мои глаза. — Я-то думал, что увижу женщину тонкую и гибкую, как тростник… Она что, болела?

— Болела — от разочарования и досады, — ответила я. — Годы не пощадили женщину, чье сердце высохло от вечного желания найти любовь и нежность.

Камен внимательно посмотрел на меня.

— В таком случае, какая же любовь помогла тебе остаться такой молодой, мама? — тихо спросил он.

От ответа меня спас глашатай, который объявил о продолжении заседания суда. Мы вернулись в тронный зал.

Обвиняемые уже заняли свои места. Не знаю, кормили их или нет. Вошли судьи, за ними слуги внесли шесть опахал. Встав за нами, они принялись беззвучно обмахивать нас белыми страусовыми перьями. Распорядитель и его писец подошли к столу; усевшись на полу, писец, как обычно, приготовил палетку. Стражники закрыли двери и выстроились вдоль стены. Царевич занял свое место на троне, рассеянно отвечая на приветствия. Его взгляд упал на Паиса. Что-то в его улыбке было мерзкое, неприятное.

— Начинайте, — приказал распорядителю Рамзес.

Распорядитель повернулся ко мне.

— Госпожа Ту, встаньте и скажите, в чем вы обвиняете этих людей.

Сколько лет мечтала я об этом моменте! Там, в храме Вепвавета, с тряпкой в руке, стоя на коленях и отмывая каменные плиты, я представляла себе, как все это будет происходить. Я мечтала об этом, работая в своем крошечном садике за хижиной, когда сидела на корточках и вырывала сорняки. Я думала, что будет так: я вхожу в спальню Гуи, сжимая в руке нож; я обольщаю Паиса, а потом перерезаю ему, спящему, горло; я хватаю Гунро за волосы и валю ее на пол, а она визжит и царапается.

Позднее, когда я немного успокоилась, эти сцены приобрели более реалистичный характер: я стою перед фараоном в зале, где полно каких-то людей, и рассказываю историю собственного обольщения и хладнокровного заговора.

В действительности же все оказалось еще прозаичнее, и все же мой час настал. Пришло время мщения. Я встала, поклонилась царевичу, склонила голову перед распорядителем и повернулась к судьям. И начала так:

— Мой отец был наемником…

Я говорила долго. Несколько раз мне приходилось прерывать свой рассказ, чтобы выпить воды или справиться с душившими меня переживаниями. Я не видела ничего вокруг себя, только какие-то расплывчатые тени — царевич, не сводивший с меня глаз, распорядитель, зрители в зале. Я забыла обо всем, даже о Камене. Постепенно моя речь оживала — или это сама жизнь вливалась в мои слова? Передо мной возникали образы, ясные и четкие, исполненные злобы или радости, страха или удивления, отчаяния или гордости. Снова сидела я в пустыне рядом с Паари и кричала, чтобы боги услышали о моем крахе. Снова стояла я в темной каюте Гуи, слушая, как плещется Нил, и умирала от страха. Я вспомнила, как впервые увидала Харширу, когда наша ладья прибыла в Пи-Рамзес.

Потом я стала рассказывать о годах своей учебы, сначала под руководством Кахи, а потом самого Гуи, который готовил меня для гарема, постепенно направляя мое детское воображение в русло ненависти к царю и правительству, что в конечном итоге привело к попытке убийства Рамзеса. Я ничего не скрывала и не пыталась себя выгородить; я честно рассказывала о том, как натаскивали меня, словно охотничью собаку, как превратили в послушное орудие, ценный живой инструмент.

Я расплакалась только один раз, когда описывала, как получила от Гуи мышьяк, смешанный с массажным маслом, и передала его Хентмире, новой фаворитке царя. Я не пыталась сдерживать слезы. Они тоже были частью моего наказания, это публичное искупление вины, последнее действие, за которым должно было следовать исцеление. Я знала, что Хентмира, скорее всего, умрет. Тогда я уверяла себя, что судьба находится в ее собственных руках, будет она делать массаж фараону или нет, но сейчас я ненавидела себя за это. Тогда я не помнила себя от ненависти и страха, но потом, после долгих лет изгнания, стала глубоко сожалеть о своей жестокости, лишившей молодую женщину всяких надежд на исполнение ее мечтаний.

Я не стала рассказывать о своем аресте и приговоре. Это не имело отношения к преступлению. Судьи знали, что тогда лгали все — от самого Великого Прорицателя до последнего раба на кухне; я должна была умереть. Не стала я рассказывать и о своей сделке с царевичем, когда в обмен на милость отца он пообещал мне корону. Это было нашим с ним делом. Возможно, царевич даже забыл об этом. Наконец мой рассказ подошел к концу. Я поведала о заговоре все. Моя роль была сыграна.

Снова объявили перерыв, и мы снова вышли в сад. Я с удивлением увидела, что солнце уже клонилось к закату и вода в фонтане окрасилась в красный цвет. Было прохладно, в воздухе плавал аромат каких-то цветов. Внезапно я почувствовала сильнейший голод, поэтому плотно поела и выпила вина. Все было позади, почти все. Завтра я смогу начать новую жизнь.

Когда мы вернулись в тронный зал, там уже горели светильники. Наши слуги с опахалами ушли. Судьи с усталым видом заняли свои места. Обвиняемые также выглядели усталыми. Это был трудный день для всех. Только царевич и распорядитель казались совершенно бодрыми. Они о чем-то посовещались, после чего распорядитель подошел к своему столу и обратился к Камену:

— Царский сын Пентауру, известный как офицер Камен, встаньте и приступите к обвинениям.

Итак, теперь Камен, поклонившись царевичу и распорядителю, начал свой рассказ звучным и твердым голосом. Я внимательно слушала, как он рассказывал о нашей первой встрече, о том, как согласился помочь мне, еще не зная, что я его мать. Он рассказал, как отнес мой ящичек генералу Паису и как вскоре после этого был послан в Асват, чтобы якобы арестовать меня; как начали расти его подозрения в отношении человека, который плыл вместе с ним на юг. Потом рассказал, как убил наемника и закопал его в моей хижине.

«Это мой сын, — с гордостью и удивлением думала я. — Этот умный, способный, честный молодой человек — моя плоть и кровь. Кто мог бы подумать, что боги сделают мне такой подарок?» Как я была благодарна Мену, который сидел рядом с Каменом, опустив голову и внимательно слушая сына. Он был ему хорошим отцом, а Шесира — хорошей матерью, которая растила его разумно и строго, чего никогда бы не было, останься он в гареме. Камен научился полагаться только на самого себя, научился скромности и самодисциплине, которой мне самой до сих пор не хватало, и тогда я поняла, что, если бы его воспитывала я, молодая и эгоистичная девчонка, он не был бы таким.

Стоило мне закрыть глаза, и в речи Камена я могла уловить те же повелительные нотки, что были в голосе его родного отца, и я уверена, что весь зал заметил физическое сходство между сидящим на троне царевичем и его сводным братом, стоящим перед помостом. В жилах Камена текла кровь бога. Если бы царь подписал брачный контракт, о чем я молила его в приступе отчаяния, когда страх остаться в гареме навечно вынудил меня унижаться в присутствии его министров, тогда мой сын получил бы все привилегии и богатства, полагающиеся царевичу. Его даже могли бы назвать Гор-в-гнезде, наследник. И тут я решительно отогнала от себя эти мысли, растаявшие, словно дым. «Ты действительно неблагодарная и жадная женщина, Ту, — упрекнула я себя. — Ну когда ты перестанешь желать все на свете?»


Глава двенадцатая | Дворец наслаждений | Глава четырнадцатая