home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава пятнадцатая

В ту ночь я не спала. Я поужинала, и, когда Изис прибралась в моей комнате, во дворе уже никого не было. Мне не хотелось ложиться спать. Несмотря на выпитое вино и пережитое волнение, пусть даже и от приятных известий, усталости я не чувствовала. Мне было хорошо, легко и приятно. Изис распустила и расчесала мне волосы, смыла косметику с лица и хну с ладоней и ступней и помогла надеть рубашку. Затем задула светильник и, пожелав мне спокойной ночи, ушла. Подождав, когда стихнут ее шаги, я встала и вышла во двор.

Ступая босыми ногами по мягкой и влажной траве, я наслаждалась ее нежностью и прохладой. Ночной воздух был мягким, как шелк, я вдыхала его полной грудью, чувствуя, как нежно прикасается к телу тонкое полотно рубашки. Подойдя к фонтану, я села на край чаши. По спине потекли тонкие струйки воды. Я чувствовала, как они стекают по волосам и рукам, но это было очень приятно.

Во дворе было темно, в небе сиял месяц и звезды, которые казались совсем бледными, но чем дальше от месяца они находились, тем ярче горел их свет. Двери комнаток наложниц были закрыты, лишь из-за некоторых во двор проникали полоски света, которые исчезали, растворившись в залитой ночной чернотой траве.

Я чувствовала себя как-то странно. Я улавливала каждый ночной шорох, чувствовала каждое дуновение ночного ветерка, словно перестала видеть и слышать, а только осязала кожей. Не только мое тело, но и разум впал в это полудремотное состояние. В голове не было ни мыслей, ни мелькающих образов. Я словно превратилась в пустой сосуд, который ждет, когда его наполнят.

Первым его наполнил Гуи. Я вспомнила, с каким гневом и изумлением узнала я от царевича о закрытом заседании суда, и вместе с тем не испытала при этом особого удивления. Словно мой ка был к этому готов, ибо чего еще можно было ожидать от человека, который всегда был загадочным и непредсказуемым?

Гуи каким-то образом удалось проникнуть во дворец. Более того, ему даже удалось уговорить фараона выслушать его. И что же — никаких судей, один бог и его приговор. Как это получилось? Неужели он всё это увидел в капельке масла и успел пробраться во дворец до того, как за ним пришли стражники? В конце концов, Гуи был личным лекарем царя на протяжении многих лет, а это порождает доверие в одном и уверенность в другом. Но царевич говорил, что если бы я знала, какой приговор был вынесен Гуи, я была бы довольна. Нет, не если. Когда. Что это значит? Это значит, что Гуи жив. И зачем, интересно, я должна сидеть в гареме, пока не казнят всех осужденных? Зачем? Царь щедрой рукой даровал мне свободу. А что было нужно царевичу от Мена? Имеет ли к этому отношение Камен? Обо всем этом нужно хорошенько подумать, но не сейчас. Я знаю только одно — Гуи жив. Рада я или нет? И то и другое. Относительно Гуи я не испытывала никаких эмоций. Решив, что думать о нем не стоит, я предалась созерцанию прекрасной ночи и просидела так до самого рассвета, пока звезды не начали меркнуть.

Следующие три дня прошли без всяких происшествий. Я думала о фараоне, поскольку по гарему поползли слухи, что он доживает последние дни, и все женщины погрузились в меланхолию. Мне хотелось отдать ему последние почести, ведь когда-то его жизнь была ненадолго связана с моей, а после его тень преследовала меня в течение семнадцати лет, но царь не пожелал увидеть меня снова. Свое почтение я выражала молча, предаваясь воспоминаниям. Его образ все время стоял передо мной — его лицо, голос, смех, его руки, ласкающие мое тело, приступы его холодной ярости; каждую ночь я зажигала благовония перед своим божеством и молила богов облегчить его путь и принять в свою Небесную Ладью.

Однако многие обитательницы гарема больше говорили о своей будущей судьбе, чем об умирающем господине. Все знали, что новый царь будет пересматривать списки наложниц и многие из них будут удалены из дворца. Некоторые получат свободу. Молодых, скорее всего, попросят остаться. Зато все старые, стареющие и слабые будут отправлены в Фаюм. Я как-то ездила туда вместе с царем и своими глазами видела, что меня могло ждать. Это было тихое место, но от этой тишины веяло смертью. В крошечных каморках доживали свой век иссохшие стручки, бывшие когда-то прекраснейшими цветами Египта; все увиденное привело меня в такой ужас, что я не смогла как следует почтить Себека, храм которого располагался неподалеку в оазисе. Мне удалось избежать этой ужасной участи, а потому я с жалостью наблюдала за суетившимися вокруг меня женщинами, чья судьба была уже, в сущности, предрешена.

На четвертый день явился глашатай, встал посреди двора, развернул свиток папируса и торжественно объявил, что преступники Мерсура, Панаук и Пенту понесли заслуженную кару. О Паисе и Гунро ничего сказано не было. Сообщение глашатая шепотом передавали из каморки в каморку, я же испытала лишь некоторое облегчение. Когда глашатай ушел сообщать о казни в следующий двор, я направилась прямо к бассейну, находившемуся недалеко от помещений гарема. Там я разделась, погрузилась в воду и плавала до тех пор, пока у меня не заныли руки и ноги.

Выбравшись из бассейна, я улеглась на траве, чтобы обсохнуть. Солнце нещадно жгло кожу и слепило даже сквозь зажмуренные веки, воздух стал раскаленным. «Я жива, — думала я. — Жива, жива. Какое это счастье — жить!» Когда жар сделался непереносимым, я ушла к ближайшему дереву и обнаженной распростерлась в его тени.

На пятый день пришел еще один глашатай, однако на этот раз он принес послание для меня. Я сидела возле двери своей комнаты и наслаждалась пивом. Подойдя ко мне, глашатай поклонился и, прежде чем заговорить, оглянулся по сторонам. Рядом не было ни души.

— Госпожа Ту, — тихо сказал вестник, — царевич получил прошение от узницы Гунро. Она хочет вас видеть. Как вам известно, люди знатного происхождения, приговоренные к смерти, имеют право получить перед смертью все, что им хочется, — от лучшего вина и кушаний до свиданий с любимыми людьми. Царевич не приказывает вам выполнить просьбу Гунро. Просто он хочет, чтобы вы об этом знали, и разрешает поступить так, как вы сочтете нужным. Вы можете отказаться, если хотите.

— Но что ей от меня нужно? — спросила я, удивленная и озадаченная. — Мы с Гунро не были подругами. Мне нечем ее утешить. Брат ее навещает?

— Он приходит к ней каждый вечер и сидит с ней до рассвета. Гунро не может спать. Она не может… ничего.

— О нет, — пробормотала я, ежась от ветра, теплым дуновением которого только что наслаждалась. — Нет. Этого я не могу. И не буду! Да как она смеет! Она считает, что я так и осталась убийцей, которую они хотели из меня сделать? Так и презирает меня по-прежнему?

От боли мне хотелось заплакать. Никогда мне не избавиться от своего позора, никогда. Время от времени я буду о нем забывать, мне будет казаться, что все осталось позади, а это клеймо будет проявляться снова, словно выжигаемое невидимой рукой. Убийца.

Глашатай ждал, пока я, закрыв лицо руками, пыталась справиться с волнением. Наконец я заговорила, не глядя на него:

— Передай повелителю, что сегодня я пойду к Гунро. Попроси его прислать для меня эскорт.

«В конце концов, — думала я, глядя вслед вестнику, — так поступают все убийцы. Они убивают. Гунро повезло — у нее под рукой оказалась мастерица своего дела. О боги, дайте мне силы не ранить Гунро злыми словами, ибо ее мучения невозможно описать».

Через час после полудня появился мой эскорт, и мы направились через царские сады к огромной и пыльной площадке, где обычно тренировались солдаты. Изис держала надо мной зонтик. За площадкой виднелись стройные ряды казарм и примыкавшие к ним конюшни. Возле казарм слонялось несколько солдат. Было время полуденного сна, и от взрытой земли исходил жар.

За помещениями для слуг находилась темница. Я хорошо помнила это здание. Когда-то здесь была и моя камера. Теперь ее занимал Паис. Вход в темницу стерегли два стражника, но больше никого не было видно. Мы подошли к двери, и стражник по приказу начальника моего эскорта принялся развязывать толстую веревку, преграждавшую вход. Я ждала, опасаясь только одного: что Паис как раз сейчас вздумает броситься на меч или перерезать себе горло, и тогда я стану свидетелем придушенных хрипов, воплей и агонии. Но веревку развязали, дверь распахнулась, и ничего не случилось.

— Подожди меня вон под тем деревом, — велела я Изис. — Не стой здесь на солнце.

Едва я вошла внутрь, как в нос мне ударил такой тошнотворный запах мочи, пота и невыносимого страха, что на какое-то мгновение я вновь почувствовала себя юной наложницей, приговоренной к смерти, а мой телохранитель превратился для меня в тюремщика. Перед нами распахнулась дверь. Мне не нужно было оглядываться по сторонам. Здесь было не на что смотреть. Застеленное ложе, возле него — сундук с платьями, стол, на нем — светильник и несколько довольно миленьких кувшинчиков с косметикой, циновка на грязном полу и несколько пар сандалий. Изысканные вещи Гунро в этой убогой вонючей норе казались лишними и совершенно неуместными. Собравшись с мыслями, я стала искать ее глазами.

Она сидела, скорчившись в углу. Увидев меня, вскрикнула, бросилась ко мне и, цепляясь руками за одежду, принялась что-то бормотать. На ней было грязное, замызганное платье, которое когда-то, видимо, было белого цвета. Немытые и нечесаные волосы свисали космами. Под ногтями набилась грязь. Не знаю, куда делось ее достоинство, видимо, оно исчезло, когда за Гунро закрылась дверь темницы. Все ее многочисленные ларчики для хны и кувшинчики для косметики стояли нетронутыми.

— Гунро, где твоя служанка? — резко спросила я.

Она немного отодвинулась, но дрожащих пальцев не разжала.

— Я не могу ее выносить, — хрипло прошептала она. — Все время спрашивает: «Гунро, что вы наденете?» или «Какую косметику вы хотите сегодня?», словно я собираюсь на праздник во дворец, а не… не… И оскорбляет меня, не называя мой титул. Банемус заставил меня умыться и одеться. Глупо. Зачем мне мыться и одеваться, если я все равно умру? Я его тоже прогнала.

Гунро говорила спокойно, но я видела, каким диким сумасшествием сверкали ее глаза.

— Ты посылала за мной, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Чего ты хочешь?

Гунро покосилась на стражника и придвинулась ко мне.

— Я не могу, Ту, — пробормотала она. — Не могу. По ночам мне так страшно, что я кричу. Утром мне кажется, что я смогу. В конце концов, мой ка ведь отправится в рай, к Осирису, и сядет под священным платаном, разве нет? Но потом я спрашиваю себя: «А что если нет никакого рая, никакого дерева и никакого Осириса? Что если меня ожидает забвение?» И тогда моя решимость сразу улетучивается, и я говорю себе, что на следующий день я уж наверняка смогу. А теперь у меня осталось всего два дня! — Гунро отпустила меня и разрыдалась, вцепившись в свои нечесаные волосы. — Если я этого не сделаю, сюда придут солдаты и отрубят мне голову!

— Послушай меня, Гунро, — твердо сказала я, хотя мое сердце разрывалось при виде столь унизительной слабости. — Тебя приговорили к смерти. Ты должна покончить с собой. Смирись с этой мыслью. Умри достойно и с честью, не позволяй прикончить себя, как собаку. А теперь умойся, оденься и причешись. Помни, ты знатная женщина. Зажги благовония перед своим покровителем и проси его облегчить тебе путь. Не надо ждать чуда. Помощи не будет. В тебе кричит жажда жизни, а это вещь сильная и бессмысленная.

— Но ведь тебя же спасли! — закричала она. — С тобой же произошло чудо, а ты была убийцей, ты убила Хентмиру и едва не погубила фараона! А я его пальцем не тронула! Ты должна, была умереть, а не я!

Я могла бы ее успокоить, но разве станет она меня слушать? Истерика лишь усилится, только и всего. К тому же, почему я должна оправдываться перед этой жалкой женщиной? Это будет жестоко и эгоистично.

— Да, я, — спокойно ответила я. — Но этого не случилось. Прости, Гунро. Позволь мне позвать твою служанку и послать за твоим братом.

— Меня тошнит от того, как ты корчишь из себя знатную даму, — ухмыльнулась Гунро. — «Позвать твою служанку», «послать за твоим братом». Какая разумная, правильная речь, но ей никогда не скрыть твоего низкого крестьянского происхождения!

Ни слова не говоря, я повернулась и направилась к выходу, и стражник уже распахнул передо мной дверь. И тут Гунро начала вопить: «Не оставляй меня, Ту! Пожалуйста! Пожалуйста! Помоги мне!»

Мне не хотелось ей помогать. Пусть остается наедине со своей трусостью, грязью и угрызениями совести. И вместе с тем я сознавала, что забыть о Гунро уже не смогу. Быстро подойдя к ней, я с силой ударила ее по одной щеке, по другой, а потом крепко обняла за плечи и держала, а она рыдала у меня на плече. Потом я уложила ее в постель и утешала и гладила по волосам, пока она сама не устала от своих пронзительных воплей. Наконец Гунро затихла и взглянула на меня заплаканными глазами, в которых появилось осмысленное выражение.

— Это очень трудно, — прошептала она, и я кивнула, соглашаясь с ней.

— Я знаю, — ответила я, — но, Гунро, во дворце есть лекари, к тому же есть еще и Банемус. Почему ты не попросишь у них помощи?

— Потому что я им не верю, — задыхаясь, проговорила она. — Меня обвинили в измене и богохульстве, я чуть не убила фараона. Мне захотят отомстить и подсунут такой яд, от которого я буду умирать долго и мучительно.

— Чепуха! Банемус никогда, так не сделает!

— Но Банемус не знает, какой яд просить, — ответила Гунро, нервно перебирая подол платья. — Я знаю, что прошу у тебя слишком многого, хотя и не заслуживаю твоей милости. Но ведь ты лекарка, Ту, и хорошо разбираешься в разных снадобьях. Прошу тебя, приготовь мне что-нибудь сама. Что-нибудь такое, чтобы я ничего не почувствовала, а просто… уснула и не проснулась.

Понимала ли она, о чем просит? Я больше не могла этого выносить. «Ты по-прежнему считаешь меня грязью у себя под ногами, — с грустью подумала я. — Полезным инструментом для своих нечистых целей».

— Я помогу тебе, если ты позовешь служанку, Банемуса и жреца и как следует подготовишься к смерти, — тихо сказала я. — Ты принадлежишь к знатному и древнему роду. Не позорь своих предков, не раболепствуй перед судьбой.

С этими словами я решительно встала. Гунро тоже поднялась, ее глаза лихорадочно заблестели, она попыталась схватить меня за платье, но я отвела ее руку.

— Хорошо, — пообещала мне Гунро. — Благодарю тебя, Ту.

— Не благодари, — ответила я, не глядя на нее. — За смерть не благодарят, дурочка. Завтра вечером я пришлю тебе питье.

Не знаю, слышала она меня или нет. Я обернулась к стражникам.

— Выведите меня отсюда, — прошептала я, но Ханро, услышав мои слова, снова закричала:

— Ты мне его сама принесешь, правда, Ту?

— Нет, — только и смогла ответить я, прежде чем выскочить на яркий солнечный свет. — Этого я сделать не смогу. Прощай, Гунро.

Дверь за мной захлопнулась. Изис сидела в тени неподалеку, но, пока она вставала, поднимала зонтик и шла ко мне, мне пришлось подождать, вместо того чтобы опрометью бежать отсюда, подальше от сумасшедшей просьбы Гунро, подальше от нее самой, забиться в свою комнату, а потом как следует напиться хорошим вином фараона.

Но пока я стояла, борясь с отчаянным желанием броситься домой бегом, в соседней клетушке послышался шорох и знакомый голос произнес:

— Я слышал крики Гунро, а потом узнал твой голос, моя госпожа Ту. Как это благородно с твоей стороны — навещать узников.

Я зажмурилась. «Не сейчас, — с отчаянием подумала я. — Пожалуйста, только не сейчас!» Изис уже подходила ко мне.

— Ты прекрасно выглядишь, — мягко заметил Паис. — Красивая, полная жизни женщина, дрожащая от негодования. Не будь со мной холодна, Ту. Тебе понадобилось много времени, но ты все-таки победила. Я проиграл. Не могли бы мы немного поговорить как старые друзья?

Изис уже стояла рядом со мной, держа в руках зонтик. Я повернулась к Паису. Он смотрел на меня через прутья решетки. В полумраке камеры поблескивали кольца на его руках. Уловив мой взгляд, Паис улыбнулся.

— Это не было простым состязанием, — сухо сказала я. — И не было игрой. На кон была поставлена моя жизнь. И Камена, юноши, который честно и старательно охранял твой дом. Ты жестокий человек. Разве между нами была дружба? Где был ты, когда меня швырнули умирать в эту самую камеру?

— Я был дома, накачивался вином и страшно жалел, что так и не успел затащить тебя в постель, — с готовностью ответил Паис. — Вот так. Ты права. Я ничтожество, с которым не стоит считаться. Не знаю, захотят ли боги когда-нибудь призвать меня к себе, но, пока они решают, я буду есть, пить и слушать любимую музыку. Не хочешь выпить со мной вина? Отличное вино, уверяю тебя, из моих собственных виноградников, правда бывших.

К своему удивлению, я послушно подошла к двери его камеры. Паис нетерпеливо махнул рукой стражнику, и тот принялся развязывать веревку.

— Вам не следует этого делать, госпожа Ту, — тихо напомнил мне стражник, но Паис не дал ему договорить:

— Нет, следует. Только каменное сердце не могло бы ответить на просьбу умирающего.

— Не уходи, — бросила я стражнику.

Пропустив меня, Паис поклонился, и я оказалась в той камере, где мне предстояло умереть семнадцать лет назад.

Паис притащил сюда все самое лучшее. Два кресла кедрового дерева, отделанные золотом и слоновой костью, и возле каждого — столик, также из кедра, со столешницей из серого мрамора с белыми прожилками. Маленький золотой алтарь с изящной статуэткой Хонсу, бога войны. Возле него — курильница с серебряной ручкой, и над всем этим — запах застарелого пота, который не смог перебить даже аромат мирры. В углу стоял высокий светильник с алебастровой лампой в виде раскрытого цветка лотоса. Ложе Паиса утопало в белоснежных простынях и подушках. На полу лежал толстый ковер. Все оставшееся пространство занимали чаши и блюда со всевозможными кушаньями — печенье и пирожные, засахаренные фрукты, фрукты в меду, несколько сортов холодного мяса, круги масла и буханки хлеба. Я осторожно пробралась к креслу, Паис сел напротив меня и взял серебряный кувшин.

— Я упаду на свой меч, когда наступит последний час седьмого дня, — сказал он, наливая в два кубка вина. — А до этого я намерен наслаждаться жизнью. За твое необыкновенно хорошее здоровье, госпожа моя. Живи в радости.

Он выпил, следя за мной, но я свой кубок не подняла. Что это — психическое расстройство или окончательное смирение перед смертью? Наверное, все же второе. Тогда, в тронном зале, когда провалилась его попытка обрести свободу, Паис испытал удар и едва не сдался, однако теперь терять над собой контроль он был не намерен. Пресыщенный и циничный, коварный и умный, он тем не менее оставался солдатом и египетским аристократом. Придет время, и он недрогнувшей рукой вонзит себе в живот меч.

Паис поставил кубок на стол и серьезно посмотрел мне в лицо.

— Она все плачет и плачет, целыми ночами, — сказал он. — Мне через стену слышно. Я бы ее утешил, но мне запрещено выходить из камеры. Когда-то она была прелестной танцовщицей, с гибким телом и независимым характером. Кто знает, кем бы она стала, если бы наш заговор удался?

— Значит, ты нисколько не раскаиваешься? — спросила я, и Паис лишь улыбнулся в ответ.

— Нисколько, — ответил он. — Если бы Рамзес умер от мышьяка, который ты передала доверчивой Хентмире, а Банемус выполнил то, что от него требовалось, и поднял в армии мятеж, мы овладели бы всей страной. Мы поставили бы на место жрецов, вернули истинную власть фараонов и начали восстанавливать ту могущественную империю, которой когда-то правили наши предки. — Он вздохнул. — Это была славная мечта, но, как всякая мечта, она оказалась миражом. Жаль. Почему я должен испытывать угрызения совести, дорогая Ту? Я же патриот Египта.

— Неужели тебе никогда не приходило в голову, что если бы Маат действительно нуждалась в помощи, ваш заговор закончился бы полной победой? Маат сама использует нас, если ей нужно что-то исправить, а когда мы пытаемся сделать это против ее воли, просто бросает нас, предоставляя собственной судьбе.

— Философ Ту, — усмехнулся Паис. — Ту, защитница справедливости. Странно звучат эти слова в устах такой честолюбивой и беспринципной женщины, как ты. О, пойми меня правильно. — Паис поднял руку, не давая мне заговорить. — Я не хочу тебя оскорбить. В юности твое честолюбие выражалось в капризах, которые ты очень ловко умела направлять в нужное русло — свое, разумеется. Иначе как бы ты попала к нам? Но теперь твое честолюбие стало другим — более управляемым, очищенным от эгоизма, правильным. Теперь ты разбираешься, что хорошо, а что плохо, и четко знаешь, чего хочешь. Так и я когда-то. Это здоровые амбиции, Ту. И все же амбиции. Иначе чем бы мы отличались друг от друга? Вот мы сидим, два человека, которых боги сделали похожими друг на друга. Даже наши желания были тогда одинаковы. Так почему же стали разными наши судьбы?

Я не знала, что ему ответить. Чтобы скрыть смущение, я взяла серебряный кубок и отпила немного вина. На душе у меня было тяжело, Паис все понял верно.

— Не знаю, — продолжал он. — Наверное, потому, что боги решили наградить тебя за мужество, которого у меня не оказалось.

Мне захотелось сказать ему что-то хорошее, утешить, но вместо этого я произнесла:

— Тебе не идет смирение, Паис. Знаешь, ты мне больше нравишься заносчивым и самоуверенным.

Он рассмеялся, и мне больше не хотелось его утешать.

— Я очень старался заставить тебя молчать, — сказал он. — А сейчас рад, что ты осталась жива. Твой образ преследует меня с тех самых пор, когда я впервые увидел тебя на пиру у Гуи. Он тогда собрал нас, чтобы показать тебя и решить, годишься ли ты в наложницы фараону.

— Я видела тебя задолго до того пира, — грустно сказала я. — Обычно я сидела на полу в своей комнате и смотрела в окно, когда Дисенк задувала у меня светильник и уходила спать. Однажды ночью я смотрела, как разъезжаются гости Гуи. Ты вышел из дома и стоял во дворе. Пьяная царевна уговаривала тебя отвезти ее к тебе домой, но ты отказался. Ты ее поцеловал. Ты был в красном. Я не знала, кто ты, но, Паис, ты был красив, как бог, когда засмеялся, стоя в свете факелов! А я была юной девчонкой, полной наивных детских фантазий! Я никогда не забуду ту ночь.

Говорить все это я не собиралась. Я думала, что время сотрет из моей памяти эти воспоминания или исказит их, но этого не случилось, а сейчас я ужасно боялась, что одно насмешливое, сальное или избитое замечание Паиса все испортит, но он молчал. Я не поднимала на него глаз, и в камере повисла тишина. Наконец он заговорил.

— Будь ты неладна, — хрипло сказал Паис. — Зачем нужно напоминать, что и я когда-то был простым наивным мальчишкой, для которого любое, даже самое незначительное событие превращалось в романтическое приключение? Того ребенка больше нет, он похоронен под необходимостью, потребностями, мерзкими решениями и службой в армии, а также постоянным желанием потакать своим прихотям. Я не хочу больше о нем вспоминать. Не сейчас! Слишком поздно, уже ничего не исправишь!

Я не ответила, и Паис быстро взял себя в руки.

— Прости, Ту, — сказал он. — Прости, что я не соответствовал тому образу, который ты из меня сделала, прости, что принимал участие в совращении твоей юной души. Это единственное, что меня мучит. А сейчас давай выпьем и расстанемся.

Дрожащими руками я поднесла к губам кубок. Паис тоже. Мы словно совершали некий торжественный ритуал очищения, наполнивший воздух камеры миром и величественным покоем. На меня снизошло такое умиротворение, что я забыла об ужасной просьбе Гунро, забыла, что хотела напиться до беспамятства. Мы осушили кубки и разом встали. Паис взял меня за шею, наклонился и крепко поцеловал.

— Если когда-нибудь встретишь Гуи, передай ему от меня привет, — сказал он, отпуская меня.

Странно, как были похожи его губы на губы брата.

— И еще, — добавил он. — Я знаю, что он жив, но не знаю, где скрывается. Видимо, он представлял меньшую угрозу для Египта, чем я. И вообще у меня такое чувство, что вы еще встретитесь.

Мы подошли к двери. Я подозвала стражника, и тут Паис прижался лицом к деревянной решетке.

— Ах, свобода, — пробормотал он, и я увидела, как побелели его пальцы, сжимавшие прутья решетки. — Молись за меня, Ту, на Прекрасном Празднике Долины. Выкрикни погромче мое имя. Может быть, боги и найдут меня.

Больше нам было нечего сказать друг к другу. Я прикоснулась к его плечу, еще твердому и полному жизни, и он вернулся в камеру. Дверь за ним закрылась. Изис ждала меня, и мы быстро пошли в сторону гарема. Я ни разу не оглянулась.

Вернувшись к себе, я припала к кувшину и принялась жадно пить, но не вино, а воду. Потом повалилась на постель и заплакала, тихо, без криков и всхлипываний. Я оплакивала не Гунро, или Паиса, или даже себя. Просто я поняла, какая жестокая вещь — жизнь, скучная и тяжелая для одних и легкая и яркая для других. Жизнь — это путешествие, полное несбывшихся мечтаний и разрушенных надежд. Наплакавшись, я уснула и проснулась, когда солнце клонилось к западу, а возле моей постели на столике стоял поднос с горячим бульоном и свежим хлебом.

Приступив к ужину, я стала думать, какой яд выбрать для Гунро. Я размышляла спокойно и сосредоточенно, стараясь не вспоминать о сердечной боли и гневе, которые вызвала во мне та встреча. Во время ареста у меня забрали ларец, в котором хранились лекарства, полученные от Гуи, и папирусы с описаниями различных болезней и способов их лечения. В ссылке мне было строго запрещено заниматься ремеслом, которому меня учили так долго и тщательно. Потом в кладовой гарема мне разрешили набрать всяких лекарств, но ядов среди них не было. Теперь же, отправляя в рот кусок за куском, я попыталась вспомнить все, что знала.

Это оказалось нелегко, поскольку мне пришлось вспоминать и те обстоятельства, при которых я использовала яд, а это причиняло мне боль. Я вспомнила огромный кабинет Гуи и маленькую комнатку рядом с ним, где хранились травы, полки, уставленные горшками и ларчиками, каменные бутыли, льняные мешочки с сушеными листьями и корешками. Я вспомнила, как сидела перед Гуи, держа наготове перо и папирус, а он, ловко орудуя ступкой и пестиком, объяснял мне, что сейчас делает и зачем. По комнате плавали незнакомые запахи; одни были такими сильными, что от них болела голова, другие легкими, едва уловимыми, и все они смешивались с любимым ароматом Гуи — запахом жасмина.

Жасмин. Я отодвинула блюдо и уставилась на желтый свет лампы у меня на столе. Желтый жасмин, гельземиум, вот что может убить. Каждая его часть — цветы, листья, корни, стебель — смертельно ядовита. Большая доза сработала бы наверняка, но могут быть неприятные проявления — тревожное состояние и судороги. Мандрагора тоже неплохо, но, чтобы умереть, Гунро придется принять большую порцию, что также вызовет сильнейшие боли. Я знала это по собственному опыту. С содроганием вспомнила я Кенну, слугу Гуи, которого я убила настоем мандрагоры, и все из-за своих глупых страхов. Он умер, захлебнувшись собственной блевотиной, от внутреннего кровотечения.

А может, паслен? Я вздохнула, и моя тень на стене задвигалась. Паслен добавляли в отравленную приманку для гиен, и, вспомнив об этом, я усмехнулась. Пусть смерть от него легка — сонливость, потом паралич и — конец, и все же от паслена я решила отказаться. Сейчас я не позволю себе веселиться, ибо хочу жить в мире и согласии со своей совестью.

Что еще? Есть рвотный орех — очень действенный яд. Его можно проглотить, или вдохнуть в виде порошка, или втереть в кожу. Но, как и многие токсины, он вызывает судороги такой силы, что человек умирает, выгнувшись дугой.

Положив голову на вытянутую руку, я размышляла, скользя взглядом по тускло освещенной комнате. Постепенно меня начал одолевать страх. Откуда-то из щелей слышались скрип и перешептывания, эхом разносившиеся по комнате, в тишине которой от муки и отчаяния беззвучно выла моя душа. Когда я почувствовала, что сейчас не выдержу и закричу, я встала, надела сандалии и, набросив на плечи плащ, вышла на улицу.

Решительно шагая мимо Дома царских детей и помещений для слуг в сторону кабинета Хранителя дверей, я молила богов, чтобы он был у себя. Был поздний вечер, и слуги еще не ушли спать, а возились возле своих каморок. Из расположенных неподалеку кухонь доносился запах пищи. Те, кто меня замечал, кланялись, недоуменно на меня поглядывая, но я не обращала на них внимания.

Еще один поворот направо, и я вышла к воротам, которые охранялись стражниками, поскольку вели на территорию дворца. Попросив одного из стражников проверить, у себя ли хранитель и не согласится ли он принять меня, я стала ждать. Вскоре стражник вернулся и махнул мне рукой. Мне повезло. Хранитель был у себя, он работал. Кабинеты царских министров располагались рядами, смыкающимися под прямым углом, возле стен, разделяющих помещения для царских слуг и официальных гостей, откуда было рукой подать до кабинета царя и пиршественного зала. Пройдя через ворота, я повернула налево и вскоре подошла к открытой двери, за которой находился человек, управляющий всей жизнью гарема. Через открытую дверь мне было видно, как он складывает в небольшой сундучок свитки папирусов. Услышав мои шаги, хранитель поднял голову. Поклонившись, захлопнул крышку сундучка и сказал писцу:

— Отнеси это в канцелярию. — И обратился ко мне: — Входи, госпожа Ту. Что тебе нужно?

Подхватив сундучок, писец выскочил в коридор, на ходу поклонившись. Дождавшись, когда он скроется в темноте, я вошла в кабинет хранителя.

Амоннахт улыбался, глядя на меня и опершись одной рукой о стол, а я не знала, что ему сказать. Заметив мою растерянность, он кивком показал мне на стул, потом на кувшин вина, но я лишь покачала головой. Наконец я заговорила.

— Амоннахт, — тонким голосом начала я, — Гунро просила меня помочь ей уйти из жизни.

Улыбка сползла с лица хранителя; он бросил на меня строгий взгляд.

— С ее стороны это жестоко, — заметил он. — Жестоко и бессмысленно. Прости, Ту. Эта просьба, наверное, причинила тебе боль. Если бы я знал о трусости Гунро, то прислал бы к ней дворцового лекаря.

— Она обезумела от горя и ужаса, — сказала я, почему-то стараясь защитить Гунро. — Она не желает звать дворцового лекаря из боязни, что он захочет ей отомстить и даст такой яд, который будет убивать ее медленно и мучительно. Она больше не воспринимает ничего, кроме собственных страхов.

— Она и раньше ничего не воспринимала. — С этими словами Амоннахт подошел ко мне и, взяв за руку, подвел к стулу. — Не жалей ее, Ту. И ради себя самой, не выполняй ее смехотворной просьбы.

Сев на стул, я взглянула ему в лицо.

— Я уже согласилась помочь ей, — сказала я. — А что еще я могла сделать? Царевич Рамзес предоставил мне все решать самой, и когда я увидела, в каком она состоянии, и услышала, как она плачет, то поняла, что не выдержу. Гунро на грани безумия. Завтра шестой день. Если я ничего не сделаю, она умрет в крови и с позором.

Амоннахт задумчиво посмотрел на меня, затем вздохнул.

— Кто-нибудь сказал бы, что вы обе пожинаете то, что посеяли, — заметил он. — Гунро умрет от руки женщины, которую она сама подговаривала убить, и ты отомстишь ей за это на абсолютно законных основаниях. Итак, круг ваших судеб замкнулся. Гунро слишком поздно поняла закон возмездия за грехи, а ты, дорогая Ту, больше не носишь в себе сердце убийцы. Я это знаю. И царь знает. И только ты все еще сомневаешься. Так чего же ты от меня хочешь?

Я больше прислушивалась к его голосу, спокойному и уверенному, чем к словам. Таким тоном Амоннахт обычно успокаивал впавших в истерику наложниц, укорял капризниц или объявлял о решениях фараона. Не думаю, что сейчас он пытался что-то мне внушить. Мы слишком хорошо знали друг друга. Его голос звучал искренне и серьезно, и на душе у меня сразу полегчало.

— Я хочу, чтобы ты подтвердил, что эта просьба исходила от самой Гунро, — мрачно произнесла я. — Стражник, который сопровождал меня в ее камеру, может это подтвердить. Я хочу, чтобы ты подготовил документ, удостоверяющий ее просьбу, и чтобы царевич об этом знал. Затем я прошу провести меня в кладовые дворца, где в присутствии дворцового лекаря я приготовлю снадобье из тех средств, которые сама выберу. — Я сжала кулаки. — Никто потом не должен говорить, что я приготовила смертельное снадобье, не имея на то разрешения самой Гунро или царевича, или что я из мести подсунула ей медленно действующий яд. И так все быстро об этом узнают, а если еще и учесть мою былую славу, то могу себе представить, что обо мне скажут!

Амоннахт кивнул.

— Понимаю. — Неожиданно он нагнулся, взял меня за подбородок и мягко провел пальцами по моим губам. — Через два дня царевич освободит тебя, — тихо сказал он. — И тогда все будет позади. Все, Ту. И ты должна будешь начать жизнь сначала. Тебе придется искать новых друзей, с которыми ты будешь веселиться, землю, которая будет тебя кормить, а может быть, и мужчину, который прольет целительный бальзам любви на твои душевные раны, и тогда, смотрясь в зеркало, ты будешь видеть иную женщину — женщину, возрожденную к жизни. Но ты должна этого захотеть. Ты должна поклясться, что постараешься забыть свое прошлое, выбросив его, как старое и ненужное платье. Ты сделаешь это?

Я погладила его руки.

— О Амоннахт! — задыхаясь от волнения, проговорила я. — Ты всегда поддерживал меня, несмотря ни на что!

Амоннахт улыбнулся, выпрямился и снова принял свой обычный вежливо-отстраненный вид.

— Я верный слуга фараона, — сказал он, — а тебя оказалось невозможно сбросить со счета.

С этими словами он подошел к двери и что-то резко крикнул. Тут же появился слуга.

— Приведи мне писца, — приказал Амоннахт и сел за свой письменный стол. — Так, — сказал он мне, — сейчас ты продиктуешь то, что хочешь записать, и я это подпишу. Потом мы пошлем свиток царевичу, и он также его подпишет. После этого пойдем в кладовые.

Пришел писец, записал под мою диктовку документ, и Амоннахт поставил под ним свое имя и титулы.

— Отнеси это царевичу, — велел он писцу, — и когда тот поставит на папирусе свою печать, помести папирус в архив вместе с другими документами, относящимися к царской наложнице госпоже Ту. Потом разыщи царского лекаря Пра-эмхеба и попроси его прийти в кладовые гарема. — Амоннахт налил в чашу вина и протянул ее мне. — Выпей, — сказал он. — Нам недолго ждать. Давай выпьем за будущее и воздадим хвалу щедрости богов. У меня тут есть тарелка засахаренных фруктов. Правда, они немного засохли, но все равно вкусные. Хочешь?

Мы выпили и поели засахаренных фруктов, так что когда Амоннахт со стуком поставил свою чашу на стол и пригласил следовать за ним, ко мне уже почти вернулось душевное равновесие.

Мы вышли во двор, в теплую ночь и направились к кладовым. Возле входа нас уже поджидали писец и лекарь. Рядом стоял слуга со светильником.

— Я сделал так, как вы велели, хранитель, — сказал писец. — Я нашел повелителя в саду, он гулял там вместе с женой. Свиток скреплен печатью и отнесен в архив.

Я тихонько вздохнула. Интересно, что подумал царевич, когда узнал о моем желании помочь Гунро покончить с собой и о том, что я пожелала заверить свой поступок официальным документом? Скорее всего, вспомнил о другом документе, обещавшем мне царскую корону. Потом этот документ куда-то исчез.

— Царевич что-нибудь сказал по поводу моего решения? — не удержалась я от вопроса.

— Нет, госпожа, — ответил писец. — Повелитель только заметил, что так и следовало поступить.

«Туманный ответ, но на него это похоже», — подумала я и повернулась к лекарю. Амоннахт назвал ему мое имя, и тот важно кивнул мне в знак приветствия, бросая на меня любопытные взгляды.

— Вы лечите самого царя? — спросила я. — Как его здоровье?

Пpa-эмхеб сжал губы.

— Я не отхожу от него целый день, — ответил он. — Но что я могу?.. Разве что облегчить его страдания. Думаю, что жить ему осталось недолго. Он ест только фрукты, и то понемногу, а пить может только молоко.

«Он может встать? Или хотя бы сидеть на постели? Его мучают боли? Он не просит привести к нему Гуи? — вертелось у меня на языке. — Вспоминает ли о прошлом, когда рядом с его телом лежало мое теплое тело и в его жилах горело страстное желание, а не текла холодная и таинственная жидкость смерти?»

Лекарь пожал плечами.

— Ему нравится, когда время от времени его приподнимают на подушках, но каждое движение отнимает у него силы, — сказал он. — Не думаю, что он сильно страдает. Мы добавляем ему в молоко мак. Члены его семьи сидят возле его ложа, но сейчас он чаще зовет к себе жрецов.

«Бедный Рамзес», — с грустью подумала я и погрузилась в молчание, следуя за слугой и Амоннахтом.

Вскоре мы пришли в комнату, где совсем недавно я набивала свой сундук. Писец приготовил палетку и достал чистый папирус.

— Я хочу, чтобы вы приготовили одно снадобье, — обратилась я к Пра-эмхебу. — Я скажу вам, что нужно взять, поскольку не хочу, чтобы потом меня обвинили в обмане или подмене трав. Также я прошу вас заверить все, что будет записывать писец, вас и хранителя. Вы согласны?

Лекарь нахмурился.

— Не понимаю, зачем меня сюда позвали, — недовольным тоном сказал он. — Какое снадобье? Ты мог бы попросить у меня лекарство и без всей этой суеты, Амоннахт.

— Госпожа Ту — опытная лекарка, — спокойно ответил хранитель. — Царевич попросил ее задержаться, чтобы помочь одной осужденной уйти из жизни. Понятно, что госпожа Ту желает совершить эту неприятную задачу с соблюдением всех формальностей.

— О! — Пра-эмхеб изумленно уставился на меня. — В таком случае примите мое сочувствие, госпожа Ту. Что именно вам нужно?

Писец приготовил перо. Я постаралась говорить как можно более спокойно.

— Ничего особенно сложного, — ответила я. — Мне нужна луковица растения под названием «голубиный помет». Я собираюсь ее размолоть и смешать с большой порцией мака. Что вы думаете по этому поводу?

Лекарь задумчиво кивнул.

— Пожалуй, хороший выбор, эта смесь вызовет безболезненную смерть, — сказал он. — Ни судорог, ни рвоты или диареи, просто быстрая остановка дыхания. Луковица, разумеется, самая ядовитая часть растения, а если ее размолоть, она превратится в порошок. Сколько весит осужденная?

— Немного, — быстро ответила я. — Она немного… ослабела в заточении. Я возьму две луковицы, чтобы уж наверняка. Не хочу, чтобы она страдала.

Говоря все это, я ненавидела себя, ненавидела эту холодную, деловитую дискуссию, словно речь шла о наиболее эффективных способах изгнания червей из организма. Мне хотелось все обсудить тихо, в уединении; чтобы я быстро передала инструкции и ушла. Однако Пра-эмхеб, по всей видимости, желал продемонстрировать свои обширные познания и тем самым придать себе значимости.

— Двух луковиц будет достаточно, — согласился он. — Причем не важно, свежие они или сушеные. Конечно, со свежими придется…

Я не дала ему договорить.

— Я знаю, как приготовить любой яд! Мне известны все яды не только Египта, но и за его пределами! Меня не нужно учить. Вы пришли сюда не для того, чтобы учить. Делайте, что я вам буду говорить.

Пра-эмхеб отступил на шаг, оскорбленный до глубины души, и взглянул на Амоннахта, но хранитель, бросив на меня предостерегающий взгляд, улыбнулся.

— Это очень тяжелое поручение, — промурлыкал он. — И мы все очень расстроены. Прости меня, Пра-эмхеб, но давай поскорее покончим с этим делом.

Я промолчала, хотя резкий ответ уже вертелся у меня на языке.

— Гунро — это не какое-то там дело, — прошептала я, но лекарь уже подошел к полкам и принялся бормотать:

— «Голубиный помет»… «голубиный помет». — И вдруг встрепенулся и громко сказал: — Я знаю, кто ты! Я помню тот скандал! Я тогда был совсем молодым и служил помощником лекаря, лечил слуг, но об этой истории знал весь дворец. Ты…

— Не надо, Пра-эмхеб, — вновь перебила я, не то умоляя, не то приказывая. — Я не хочу больше об этом слышать. Я понесла наказание, и теперь все позади. Все! — Внезапно у меня закружилась голова, и я упала на сундук. — Пожалуйста, сделайте то, о чем вас просили, и уходите.

Теплая и твердая рука Амоннахта легла на мое плечо. Пра-эмхеб вернулся к травам.

Я смотрела, как он снял с полки какой-то ящичек и вынул из него две луковицы, затем достал из висящего на поясе мешочка нож. Умелой рукой отрезал от луковиц остатки стебля и засохшие корешки. Затем взял ступку и пестик и, порезав луковицы на дольки, принялся их толочь. Луковицы издавали резкий запах земли; я знала, что, чем бы их ни разбавляли, они сохранят его, передав напитку свой вкус — горький и опасный. На лбу лекаря выступил пот — работа была трудной. Амоннахт обратился к слуге:

— Поставь лампу и принеси натра и горячей воды.

Когда его шаги, эхом отдававшиеся под сводчатым потолком сумрачной комнаты, затихли, я принялась осматривать полки в поисках сосуда, в который могла бы перелить готовое снадобье, и вскоре нашла каменный сосуд с широким горлышком. Тем временем Пра-эмхеб закончил измельчать луковицы.

— Что теперь? — спросил он, откладывая ступку и утирая потное лицо.

Я протянула ему сосуд.

— Найдите мак, — сказала я, — и наполните им сосуд наполовину. Высыпьте туда «голубиный помет», и я залью все это молоком.

— Наполовину наполнить маком? — воскликнул лекарь. — Но от такой порции у нее остановится сердце!

— Вот именно, — устало сказала я. — Я хочу, чтобы под действием мака она погрузилась в глубокий сон, а потом умерла.

Я не винила лекаря в глупости. Так мне ответил бы любой врач. Как бы мне хотелось и самой так изумиться!

— Ты все записал? — спросила я писца.

Тот кивнул, продолжая делать записи.

Пра-эмхеб нашел мак и высыпал его в сосуд. За маком последовали толченые луковицы. Слуга принес натр и чашу воды, и лекарь принялся тщательно мыть руки. Я знала: ему хотелось отмыться не только от грязи. Мне хотелось того же самого.

— Спасибо, Пра-эмхеб, — сказала я, глядя ему в спину. Он не ответил. Прижав к себе сосуд, я вышла из кладовой.

Внезапно за моей спиной раздался голос Амоннахта.

— Не осуждай его, Ту, — сказал он. — Врачу трудно выполнить такое.

— Зачем ты мне это говоришь? — крикнула я, обернувшись к нему. — Я сама врач! Или ты забыл? Ты думаешь, для меня это все равно что палец уколоть? Неужели за грехи юности мне придется расплачиваться всю жизнь?

Амоннахт не ответил, а лишь забрал у меня сосуд.

— Сколько нужно молока? — спросил он.

Из-за кипевшей во мне ярости я его сначала не поняла, но затем быстро овладела собой.

— Я сама все сделаю, хранитель, — хрипло сказала я. — Я же давала обещание, не ты.

— Ты и так уже много сделала, — ответил он. — Я Хранитель дверей. Все женщины, находящиеся на территории дворца, подчиняются мне. Я сделаю это ради тебя. Так сколько?

Стояла чудесная ночь, в воздухе пахло травой, в небе полыхали мириады звезд, душистый ветерок шевелил складки моего платья и волосы. Я глубоко вздохнула.

— Половину чаши, — сказала я. — Потом хорошенько перемешай и добавь еще. Никуда не выходи из комнаты. Ты сам дашь ей это, Амоннахт?

— Да. И никуда не уйду, пока она будет пить.

— Перед тем как дать, еще раз встряхни сосуд. Проследи, что она выпила все разом. Учти, снадобье очень горькое, и она может не допить его до конца. Когда выльешь первую порцию молока, дай сосуду постоять одну ночь, чтобы зерна размякли. Только не спускай с него глаз, Амоннахт. Я не прощу себе, если какой-нибудь слуга примет это за молоко.

— Не бойся, Ту, — улыбнулся он. — Я дам тебе знать, когда все будет кончено. Доброй ночи.

И Амоннахт пошел к себе, полный чувства собственного достоинства и уверенности в себе, что было присуще ему в полной степени, а я с легким сердцем направилась в свою комнату.

Дома я разделась и послала Изис за вином, а потом пошла в банный домик и принялась яростно тереть себя натром и лить на голову воду — кувшин за кувшином. Вернувшись в комнату, сияющая чистотой, я повалилась на постель. На столе меня ждало вино. Поблагодарив Изис, я отпустила ее до утра, а сама взяла в руки чашу с вином и выпила ее залпом, после чего сразу налила вторую.

Полулежа на подушках, я осушала чашу за чашей, стараясь забыться и отогнать от себя видения прошедшего дня. Конечно, это была слабость, но мне так хотелось хотя бы немного отдохнуть!

Мои мысли уносились не в прошлое, где я испытала столько горя и отчаяния. Я думала о будущем, о Камене и Тахуру, о том, как мы все втроем будем жить в небольшой усадьбе в окружении садов и цветов; у нас будут мощеные дорожки и пруд, заросший розовыми и белыми лотосами. У нас будет белая лодочка с ярко-желтым парусом. Иногда мы будем садиться в нее и плыть в Асват, чтобы навестить Паари и дедушку и бабушку Камена, но чаще мы будем просто плавать в лодочке по Нилу, любуясь алым закатом, и смотреть на ширококрылых белых цапель и ибисов, важно стоящих в зарослях тростника у берега.

У нас будут соседи, милые и славные люди, с которыми мы будем отмечать разные праздники. Мы будем приглашать их к себе, усаживать на подушки, а потом все вместе будем пить вино и угощаться замечательными кушаньями, которые приготовила наша кухарка, и болтать о всякой всячине. Возможно, царевич Рамзес, который к этому времени перестанет быть наследником и получит титул «Могучий Бык», как-нибудь заедет к нам, вызвав тем самым пересуды и зависть соседей. К нам будут приезжать Мен и Шесира, и мы с мачехой Камена будем рассказывать друг другу разные смешные истории, которые случались с нашим общим сыном, а Камен тем временем будет перебрасываться шутками со своими сестрами.

Я снова буду заниматься медициной, но не слишком много, поскольку придется находить время и на работу с управляющим поместья, ведь у меня будут скот и пахотные земли. Кроме того, появятся внуки, ребятишки с тонкими, как у Тахуру, чертами лица и умным взглядом, как у Камена. Они будут цепляться за меня своими крохотными ручонками и бегать по лужайке за бабочками и листьями.

И все же среди этих сладостных мечтаний, в которых я стремилась укрыться, как заяц, который прячется в свою спасительную норку, когда его преследуют гончие, меня не отпускали тягостные мысли.

Гуи где-то прячется.

Завтра — седьмой день.


Глава четырнадцатая | Дворец наслаждений | Глава шестнадцатая