home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава первая

Стояли первые дни месяца тот, когда я впервые увидел ее. Мой командир, генерал Паис, приказал мне сопровождать царского посланника на юг, в Нубию, куда он направлялся с незначительным поручением; на обратном пути мы остановились на ночь в селении Асват. Река еще не начала подниматься. Она медленно несла свои воды. И хотя мы возвращались в прекрасном настроении, после долгого пути испытывали сильную усталость, а потому были очень рады добраться до нашей благодатной родной Дельты.

Асват — не то место, куда хочется заехать лишний раз. Крошечное селение, или, проще говоря, кучка глинобитных лачуг, зажатых между пустыней и Нилом; впрочем, здесь имеется довольно красивый храм, воздвигнутый в честь почитаемого в этом краю бога Вепвавета и расположенный на самой окраине Асвата, там, где река, петляя меж тенистых пальмовых рощ, течет совсем близко от селения. Посланник вовсе не собирался останавливаться в этом месте. Однако, к его крайнему неудовольствию, у нас лопнул давно стершийся канат, за которым мы с тревогой наблюдали последние дни, да еще один из гребцов вывихнул плечо, так что мой начальник с большой неохотой приказал повернуть к берегу и развести походный костер недалеко от местного святилища.

Наступал вечер. Спрыгнув на берег, я увидел за деревьями пилоны храма и небольшой канал, по которому должны были проплывать те, кто направлялся к своему богу. В лучах заходящего солнца — бога Ра — вода канала горела алым огнем. В теплом воздухе плавала пыль, и если бы не гомон и возня гнездящихся птиц, стояла бы полная тишина. Зная, какую ненависть питают местные крестьяне к слугам фараона, я ни за что не стал бы здесь останавливаться, но, памятуя о том, что должен охранять посланника, принялся внимательно осматривать берег, пока слуги собирали хворост для костра, а гребцы прилаживали новый канат. Разумеется, никакой опасности я не обнаружил. Если бы в этой поездке вестнику фараона действительно что-то угрожало, то сопровождать его мой командир послал бы не меня, а опытного воина.

Мне было шестнадцать лет. Два года назад я закончил обучение и не знал ничего, кроме суровых законов военной школы. Мне хотелось служить в одном из отдаленных фортов на восточной границе владений фараона, куда часто совершали набеги соседние племена, привлеченные плодородными землями Дельты. Там я надеялся покрыть себя боевой славой, однако, как я подозреваю, отец пустил в ход все свое влияние, чтобы спасти мне жизнь, в результате чего я остался служить в своем родном Пи-Рамзесе в качестве одного из стражников личной охраны генерала Паиса, где и началась моя нудная служба. Я по-прежнему обучался военному делу, однако теперь большую часть времени проводил, совершая обходы генеральского дома или стоя на часах перед дверями, ведущими в личные покои генерала Паиса, и наблюдая за бесконечным потоком входящих и выходящих оттуда женщин — знатных дам и прекрасных простолюдинок, веселых и разбитных или элегантных и холодно-сдержанных, ибо мой командир был красив, пользовался успехом у женщин и никогда не спал один.

Я говорю «отец», хотя мне известно, что я приемный сын. Мой родной отец был убит в одной из первых войн, начатых фараоном, мать умерла во время родов. У моих приемных родителей не было сыновей, так что они с радостью приняли меня в свою семью. Отец — весьма богатый торговец — очень хотел, чтобы я пошел по его стопам, но что-то говорило мне, что я должен выбрать профессию военного. Чтобы доставить отцу удовольствие, однажды я отправился с его караваном в Сабейское царство, мы везли туда редкие лекарственные травы. Но чем больше отец пытался заинтересовать меня видами незнакомой страны и переговорами с торговцами, тем скучнее мне становилось. Кончилось все тем, что после нескольких колких фраз и препирательств отец наконец уступил моим мольбам и по возвращении в Пи-Рамзес записал в офицерскую школу при дворце правителя. Вот почему я оказался возле маленького храма Вепвавета, бога войны, тихим теплым вечером месяца тот, названного так в честь бога мудрости, и вот почему сейчас впереди маячила деревушка Асват, справа тихо плескался Нил, а слева лежали крошечные и безлюдные свежевспаханные крестьянские поля.

Честно говоря, мне хотелось заглянуть в этот храм. Единственное, что осталось у меня после смерти родителей, была маленькая деревянная статуэтка Вепвавета. Сколько себя помню, она всегда стояла на столике возле моего ложа. Я поглаживал ее гладкую поверхность, когда ребенком плакал от обиды, нервно расхаживал возле нее, когда кипел от бешенства, и каждую ночь засыпал, глядя, как светильник бросает яркий свет на длинную волчью морду бога и его острые уши. Когда эта фигурка была рядом, я вовсе не чувствовал страха. Я вырос с твердым убеждением, что это моя родная мать послала Вепвавета охранять меня, и, пока он стоит, глядя немигающими глазами из глубины комнаты, мне не страшен никто — ни злые духи, ни люди. Статуэтка была сделана просто, но очень выразительно; искусная рука мастера в точности изобразила не только копье и меч в руках бога, но и вырезала на его груди иероглифы, означающие «Озаритель Путей», что наделяло статуэтку еще большей силой, я чувствовал это. Кто вырезал ее? Моя приемная мать этого, разумеется, не знала и просила не забивать голову всякими глупыми фантазиями. Отец же рассказывал, что, когда младенцем меня принесли в их дом, фигурка была завернута вместе со мной в льняные тряпки. Вряд ли мои настоящие родители когда-либо занимались резьбой по дереву. Старшие офицеры никогда не снисходили до ремесленной работы, а что касается женщин — ну какая женщина станет вырезать статуэтку бога войны? Не верил я также и в то, что она могла быть привезена из нищего селения Асват. Монту — вот величайший бог войны, но ведь и Вепвавет почитаем во всем Египте, так что в конце концов я пришел к выводу, что мой погибший отец, человек военный, когда-то купил эту статуэтку для домашнего алтаря. Иногда, когда я прикасался к ней руками, я думал о других руках — руках, которые вырезали ее, руках моего отца, руках моей матери, и тогда мне казалось, что, трогая пропитанную маслом деревянную поверхность, я создаю некую связь между ними и собой. В тот тихий вечер у меня появилась неожиданная возможность вступить в жилище моего бога и помолиться ему в его собственных владениях. Обойдя канал, я пересек крошечный передний дворик и прошел через пилоны.

Внешний двор храма уже погрузился в вечерний сумрак, и я с трудом различал под ногами его каменные плиты; гладкие колонны, окаймляющие двор, терялись в темноте. Подойдя к двойным дверям, ведущим во внутренний двор, я наклонился, снял сандалии и уже собрался было взяться за ручку, когда неожиданно услышал чей-то голос:

— Двери заперты.

Я мгновенно обернулся. Возле колонны стояла женщина, она выливала грязную воду из ведра. Швырнув на землю мокрую тряпку, она выпрямилась, упершись рукой в спину, и легкой походкой подошла ко мне.

— На закате жрец запирает двери внутреннего двора, — сказала женщина. — Таков наш обычай. Ночью в храм мало кто ходит. Люди слишком устают за день.

Она говорила как-то небрежно, словно в сотый раз повторяла давно заученный текст и мое присутствие ее совершенно не интересовало, но я разглядывал незнакомку с большим интересом. Ее речь не была похожа на резкий, невнятный говор египетских крестьян. Женщина произносила слова отчетливо и твердо. Кожа на ее босых грязных ступнях была грубой, руки также загрубели от работы, ногти были неровными и грязными. На ней была бесформенная рубаха, какие носили жены феллахов,[1] поверх нее — платье до колен из грубого полотна, подвязанное веревкой, как и ее жесткие черные волосы. На темно-коричневом лице женщины ярко выделялись ясные, умные глаза, которые, к моему величайшему изумлению, оказались прозрачного голубого цвета. Встретившись с ней взглядом, я вдруг почувствовал сильное желание опустить глаза, что меня крайне раздосадовало. Я был младшим офицером охраны самого правителя и никогда не смущался в присутствии каких-то крестьянок.

— Вижу, — ответил я более резко, чем мне хотелось бы, и стал смотреть на запертую дверь храма, стараясь придать себе вид небрежный и вместе с тем, во всяком случае я надеялся, властный. — Так найди же жреца, пусть откроет дверь. Я сопровождаю царского посланника. Мы возвращаемся в Дельту, и я хочу почтить своего бога, раз уж мне представилась такая возможность.

Женщина не стала кланяться, пятясь, как я того ожидал; напротив, подошла ко мне поближе, и я увидел, что ее странные голубые глаза сузились.

— Вот как? — резко спросила она. — А как зовут этого посланника?

— Его зовут Мэй, — ответил я, заметив, что интерес, на мгновение вспыхнувший в ее глазах, потух. — Так ты приведешь жреца?

Женщина пристально посмотрела на меня, бросив взгляд на сандалии, которые я держал в руке, на кожаный пояс, на котором висел меч, на полотняный шлем на голове и на особую повязку на моей руке, которая указывала на то, что я важная персона, и которой я очень гордился. Я мог поклясться, что в эту минуту она прикидывала мое положение, возраст и степень власти.

— Не думаю, — спокойно ответила женщина. — Сейчас он наслаждается вечерним покоем и ужином, и я не хочу ему мешать. Ты принес Вепвавету какой-нибудь дар?

В ответ я только покачал головой.

— В таком случае советую тебе прийти на рассвете, перед отъездом, и вознести богу молитву в присутствии жреца. — Она повернулась, собираясь уходить, но затем вновь обернулась ко мне. — Я слуга тех, кто служит богу, — объяснила женщина. — Поэтому не могу открыть для тебя дверь. Зато могу принести вам чего-нибудь поесть, пива, лепешек или, скажем, целый обед. Мой долг — заботиться о тех, кто служит фараону. Где вы остановились?

Поблагодарив ее, я указал место нашей стоянки, а потом смотрел, как она, подхватив ведро, скрылась в ночной темноте. Эта женщина держалась с тем же достоинством, что и моя старшая сестра, которую учила хорошим манерам нянька, когда-то выкупленная из гарема самого правителя, и, глядя на ровную, прямую спину уходящей женщины, ее царственную осанку, я вдруг смутно почувствовал, насколько я жалок и ничтожен по сравнению с ней. Вконец расстроенный, я надел сандалии и отправился на берег.

Посланник сидел на походном стульчике перед костром и мрачно смотрел на огонь. Слуги, сидя на корточках в некотором отдалении, о чем-то тихо переговаривались. На фоне темнеющего неба смутно виднелась черная глыба — наша ладья, о которую тихо плескались волны. Услышав мои шаги, посланник поднял голову.

— Полагаю, еды в этой дыре нам не найти, — вместо приветствия сказал он. — Я мог бы послать к управителю селения и потребовать, чтобы нам принесли поесть, но оказаться в толпе глазеющих на тебя простолюдинов — это уж слишком. У нас же почти ничего не осталось, так что придется перебиваться лепешками и сушеным инжиром.

Ничего не ответив, я присел возле огня. Конечно, когда он хорошенько поужинает, то завалится и будет спать, а мне и моему подчиненному придется всю ночь сторожить, слушая его храп. Я тоже устал от однообразной пищи, скучного плавания по реке и сна урывками, но вместе с тем был все же достаточно молод, чтобы испытывать гордость от порученного мне дела и возложенной на меня ответственности, когда, позевывая и опираясь на копье, стоял в предутренние часы на палубе, прислушиваясь, как ветер шелестит в кронах редких деревьев, растущих по берегам Нила, и смотрел на мерцающие над головой созвездия.

— Через несколько дней мы будем дома, — ответил я. — По крайней мере, путешествие было спокойным. В храме я встретил женщину, она принесет нам пиво и еду.

— О, — отозвался посланник. — А как она выглядела?

Этого вопроса я не ожидал.

— Как любая крестьянка, только у нее необычные голубые глаза. Почему вы об этом спрашиваете, господин?

Посланник лишь нетерпеливо махнул рукой.

— Эту женщину знает каждый царский посланник, путешествующий по реке, — сказал он. — Сумасшедшая с голубыми глазами. В этом месте никто не останавливается именно из-за нее. Она служит в храме и обычно под видом незначительной услуги просит передать фараону какой-то деревянный ящик. Я уже встречал ее раньше. Вот почему мне так не хотелось высаживаться на берег в этой дыре.

— Ящик? — спросил я. — А что в нем?

Посланник пожал плечами.

— Она говорит, что в нем история ее жизни, что когда-то сам Великий Царь отправил ее в ссылку за некую провинность, но как только он прочитает ее записи, сразу простит и отменит наказание. Могу себе представить, что она там написала! — презрительно сказал посланник. — Она имени-то своего не нацарапает! Я давно должен был тебя предупредить, Камен, но она, в общем-то, неопасна. Покрутится здесь немного, зато хоть еды принесет.

— Так что же, в этот ящик так никто и не заглядывал? — спросил я.

— Нет, конечно. Говорю тебе, она сумасшедшая. Ни одному сановнику не придет в голову выполнить ее просьбу. И ты тоже, молодой человек, выбрось из головы всякие романтические бредни. Это только в сказках, которые рассказывают няньки, крестьянка может оказаться знатной дамой, в реальной жизни наши крестьяне — это тупые животные, годные лишь на то, чтобы выращивать урожай да пасти скот, на который они сами похожи.

— Она говорит как человек, получивший хорошее образование, — попытался я встать на сторону женщины, сам удивляясь тому, что делаю.

Посланник рассмеялся.

— Этому она научилась за те годы, что вертелась возле знатных особ, которые имели несчастье встретиться с ней, — ответил он. — И не вздумай ее жалеть, иначе она от тебя не отвяжется. И почему это жрецы храма за ней не присматривают? Если так пойдет и дальше, в Асвате вообще никто не будет останавливаться. Эта женщина безобидна, но назойлива, как муха. Она говорила что-нибудь о горячем супе?

Была уже непроглядная ночь, когда женщина пришла в наш лагерь, беззвучно появившись из темноты, освещенная оранжевыми отблесками костра, словно языческая богиня; на этот раз ее черные волосы были распущены и густой волной ниспадали на грудь. Я заметил, что на ней надето другое платье, столь же грубое, как и то, в котором она мыла пол в храме, а ноги по-прежнему босы. В руках женщины был поднос, который она церемонно поставила на складной столик перед посланником. Поклонившись сановнику, женщина сняла с горшка крышку и принялась разливать в две небольшие миски горячий ароматный суп. Вслед за супом на столе появилось блюдо с ячменными лепешками, финиковое печенье и, ко всеобщей радости, кувшин с пивом. Поклонившись, женщина подала миску сначала посланнику, затем мне, и, пока мы черпали ложками вкуснейший бульон, налила пива и осторожно расстелила у нас на коленях два безукоризненно чистых куска льняной ткани. После этого она почтительно встала в сторонке и лишь изредка подходила к нам, чтобы долить пива или убрать пустую миску. Я подумал, что она, видимо, когда-то работала служанкой в доме одного из местных вельмож, а может, и в доме главного жреца храма Вепвавета, который и сам был крестьянином, но все же, в силу своего положения, был образован получше, чем его односельчане, и заодно научил хорошим манерам и свою служанку. Когда со стола было убрано, а на поднос бросили заляпанную жирными пятнами ткань, посланник вздохнул и заерзал на своем стульчике.

— Спасибо, — буркнул он.

При этих словах женщина улыбнулась. В свете костра блеснули ослепительно белые зубы, и тут я впервые заметил, как она красива. Темнота скрывала ее натруженные руки, морщинки вокруг странных глаз и нечесаные длинные волосы, и я любовался ею, как завороженный. Бросив на меня быстрый взгляд, женщина обратилась к моему господину.

— Мы уже встречались, царский посланник Мэй, — тихо сказала она. — Однажды ты со своей свитой высадился возле нашего селения, когда в твоей ладье появилась пробоина. Что нового в Дельте?

— Ничего, — деревянным голосом ответил посланник. — Я возвращаюсь в Пи-Рамзес с юга. Я отсутствовал несколько недель.

Улыбка женщины стала шире.

— Значит, ты не знаешь о событиях, которые могли произойти на севере, — с насмешливой серьезностью сказала она. — И значит, не сможешь сообщить ничего нового. Или ты просто не хочешь со мной разговаривать? Я накормила тебя, царский посланник Мэй. Неужели за это я не могу немного посидеть возле тебя и насладиться твоим обществом?

Не дожидаясь приглашения, она легким движением опустилась на землю и села, скрестив ноги и расправив на коленях юбку. Это напомнило мне Каху, писца, который служил в доме моего отца, — он точно так же садился на пол, укладывал на коленях палетку и ждал, когда ему начнут диктовать.

— Мне нечего сказать тебе, женщина! — отрезал Мэй. — Твоя еда пришлась очень кстати, и я уже поблагодарил за нее. Уверяю тебя, в Пи-Рамзесе не происходит абсолютно ничего интересного.

— Я его смутила, — сказала женщина, повернувшись ко мне. — Смутила могущественного сановника. Я их всех смущаю, всех посланников, которые ездят вверх и вниз по реке и клянут всех и вся, когда им приходится высаживаться на пустынный берег возле нашего Асвата, потому что они знают, что я немедленно к ним приду. Им ведь даже в голову не приходит, как мне самой от всего этого неловко. Но кто ты, молодой офицер с красивыми темными глазами? Раньше я тебя не встречала. Как твое имя?

— Камен, — ответил я, внезапно испугавшись, что сейчас сумасшедшая обратится со своей просьбой ко мне, и покосился на посланника.

— Камен, — повторила женщина. — Дух Мена. Как я понимаю, Мен — это имя твоего отца?

— Ты понимаешь правильно, — ответил я. — А как я понимаю, ты просто надо мной смеешься. Благодарю тебя за еду, но мой долг — заботиться о моем господине, а он очень устал. — Я поднялся. — Будь добра, забирай свои миски и уходи.

Она немедленно встала, что меня очень обрадовало, взяла поднос, но так просто уходить не собиралась.

— У меня к тебе просьба, офицер Камен, — сказала она. — Прошу тебя, доставь царю одну вещь. Я бедна, и мне нечем тебе заплатить. Ты сделаешь это для меня?

«О боги», — в отчаянии подумал я и, сгорая от стыда, опустил голову.

— Простите, госпожа, но у меня нет доступа в царский дворец, — выдавил я из себя.

Вздохнув, женщина повернулась, собираясь уходить.

— Ничего другого я и не ожидала, — бросила она через плечо. — Куда катится Египет, если могущественный не хочет прислушаться к мольбам обездоленного? Просить же тебя, посланник Мэй, бесполезно, один раз ты уже отказал мне. Спокойной тебе ночи!

Во тьме послышался ее презрительный смех, и вскоре наступила тишина.

— Безмозглое существо! — выругался посланник. — Выстави караул, Камен.

Он направился к ладье, а я, сделав знак солдату, принялся засыпать костер песком. В желудке у меня стоял ком.

Сказав, что буду дежурить во вторую смену и показав солдату границы его участка, я взял одеяло и направился к деревьям, но мне было никак не заснуть. Затихли голоса гребцов. Со стороны селения не доносилось ни звука, и только на реке время от времени раздавался тихий всплеск, когда какое-нибудь ночное животное выходило по своим делам. В небе, расчерченном темными ветвями деревьев, переливались звезды.

Мне следовало радоваться. Я возвращался домой, к своим родным, к своей невесте Тахуру. Я с успехом справился со своим первым поручением. Я был здоров и бодр, богат и умен. И все же меня начала одолевать какая-то странная печаль. Я вертелся с боку на бок, пытаясь уснуть, но земля подо мной вдруг словно сделалась тверже и впивалась мне в бока и плечи. Я ложился то так, то эдак, но сон упорно не шел.

Наконец я встал, пристегнул меч и направился к реке. Она была совсем пустынной и, словно серая лента, тянулась среди пальм и зарослей акаций. Идти в селение мне не хотелось, ведь наверняка оно мало чем отличалось от тысячи таких же деревушек, которые мы встречали по дороге от Дельты на севере до Порогов на юге. Я повернул направо и вдруг почувствовал какую-то тревогу, когда в лунном свете передо мной возникли очертания храма, а над головой зашептали тихую ночную песнь ветви пальм. Вода выложенного камнем канала было черной и неподвижной. Я немного постоял возле него, глядя на свое бледное расплывчатое отражение. Мне не хотелось возвращаться к реке. Повернув налево, я пошел вдоль храма и внезапно наткнулся на ветхую хижину, одиноко приютившуюся возле его задней стены, за которой передо мной предстала бескрайняя пустыня, залитая волнами лунного света и уходящая за горизонт. Вдалеке, на окраине Асвата, где кончались обработанные земли, виднелись ряды редких пальм — слабый бастион для защиты от песка, также освещенный всепроникающими лунными лучами.

Я заметил ее, когда она внезапно появилась из-за дюны и легко заскользила по песку. Обнаженная, с поднятыми вверх руками и откинутой головой — я не сразу узнал ее, приняв сначала за один из призраков, которые по ночам выходят из заброшенных могил и бродят вокруг, желая отомстить живым. Но когда она начала танцевать, все мои страхи пропали. Казалось, ее гибкое, изящное тело впитало в себя лунный свет, сделавшись серебристо-голубым, волна ее черных густых волос была словно сама тьма, которая двигалась вместе с ней. Я знал, что мне следует уйти, знал, что вижу то, чего не должен видеть, но я словно прирос к земле, не в силах отвести глаз от дикой красоты этого зрелища. Величие бескрайней пустыни, холодный поток лунного света, страстный танец, который исполняла женщина во имя некоего прославления или очищения или просто ради собственного удовольствия, — все это околдовало меня.

Я очнулся, когда танец внезапно прекратился и женщина застыла на месте с поднятыми к небу и сжатыми в кулаки руками, а затем как-то сразу обмякла. Ссутулившись, она пошла в мою сторону, подобрала на ходу свою одежду и ускорила шаг. Я понял, что сейчас меня обнаружат. Резко повернувшись, я хотел убежать, но нога попала на скользкий камень, который покатился в сторону, а я, споткнувшись, налетел на шершавую стену хижины, в тени которой я прятался. Наверное, ударившись локтем, я вскрикнул от боли, потому что женщина остановилась, накинула на себя одежду и крикнула:

— Это ты, Паари?

Меня заметили. Выругавшись про себя, я вышел в полосу лунного света и оказался лицом к лицу с сумасшедшей. Ночью ее глаза казались бесцветными, но не узнать ее было невозможно. Пот струился с ее шеи и блестел на висках. Ко лбу прилипли мокрые пряди волос. Она слегка запыхалась, грудь вздымалась и опускалась под руками, прикрывающими ее куском ткани. Впрочем, женщина не слишком испугалась и быстро пришла в себя.

— Так это ты, младший офицер Камен, — сказала она. — Шпион Камен, презревший свой долг, обязывающий охранять нашего замечательного посланника Мэя, который сейчас храпит себе в своей лодчонке и не знает, что никто и не думает его охранять. Неужели в военной школе Пи-Рамзеса офицеров учат подглядывать за безобидными женщинами, Камен?

— Конечно нет! — воскликнул я, смутившись и в то же время рассердившись. — Но скажи, с каких это пор безобидные египетские женщины танцуют голыми при луне, если только они не…

— Кто? — спросила она. — Ненормальные? Сумасшедшие? О, я отлично знаю, что обо мне говорят. Но это, — она махнула рукой в сторону хижины, — мой дом. А это — моя пустыня. А вот это — моя луна. И я не боюсь ничьих глаз. Я никому не сделала ничего плохого.

— Значит, луна — твоя покровительница? — спросил я и сразу пожалел о своих словах, услышав, как горько засмеялась женщина.

— Нет, луна — это моя погибель. Я танцую под лучами Тота, чтобы бросить ему вызов. Значит ли это, что я сумасшедшая, юный Камен?

— Я не знаю, госпожа.

— Недавно ты уже называл меня госпожой. Ты очень добр. Когда-то у меня действительно был титул. Ты веришь мне?

Я взглянул ей в лицо.

— Нет.

Она усмехнулась, а я вдруг заметил в ее глазах странный лихорадочный блеск, от которого меня внезапно охватил суеверный ужас. В этот момент теплые пальцы женщины крепко сжали мою руку.

— Ты поранил локоть. Сядь. Подожди меня здесь.

Я сел, а она скрылась в хижине, откуда вернулась через мгновение с глиняным горшком. Присев возле меня, женщина сняла с горшка крышку, зачерпнула немного мази и осторожно нанесла ее на ранку.

— Это мед и молотый миррис, — объяснила она. — Надо, чтобы рана оставалась чистой, но если в нее попадет грязь, промой ее соком из листьев ивы.

— Откуда ты все это знаешь?

— Когда-то, очень давно, я занималась врачеванием, — просто ответила она. — Теперь мне запрещено заниматься этим ремеслом, поэтому, когда нужно, я потихоньку таскаю миррис из кладовой храма.

— Запрещено? Почему?

— Потому что я пыталась отравить фараона.

Я разочарованно взглянул на нее. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на пустыню. Мне так не хотелось, чтобы это странное, эксцентричное существо оказалось сумасшедшей. Я хотел, чтобы она была в здравом уме и чтобы я мог узнать у нее что-то новое, достойное и вместе с тем неожиданное, непредсказуемое, такое, чего я еще не встречал в своей жизни. Предсказуемость — вот что всегда было мне опорой. Мне нравилось, что я ем хорошо знакомую, проверенную пищу, учусь в знакомой школе, что меня любит знакомая с детства семья, что каждый год мы веселимся на праздниках в честь наших и только наших богов. Я заранее знал, что моей невестой будет Тахуру, дочь весьма богатых родителей, что наш брак был задуман очень давно. И даже мое первое задание прошло спокойно, без приключений, я только выполнял свой обычный долг и рутинные обязанности. Ничто не подготовило меня к встрече со столь странной, непонятной мне женщиной, которая в диком танце кружилась под луной близ крестьянского селения. Однако ее сумасшествие все сводило на нет, она была всего лишь умалишенной, которой чурались и сторонились здоровые люди и которая не стоила моего внимания.

— Я не верю тебе, — сказал я. — Я живу в Пи-Рамзесе. Мой отец знаком со многими сановниками. Я никогда не слышал, чтобы царя пытались отравить.

— Конечно не слышал. Об этом знали очень немногие, к тому же это было давно. Сколько тебе лет, Камен?

— Шестнадцать.

— Шестнадцать. — Она протянула ко мне руку. Этот жест показался мне лишним, но вместе с тем удивительно трогательным. — Шестнадцать лет назад я полюбила царя и захотела отравить его. Мне тогда было семнадцать. Где-то сейчас спит мой сын, который живет и не знает, кто он, чья кровь течет в его жилах. А может, он уже умер. Я стараюсь поменьше о нем думать. Слишком сильна боль. — Она улыбнулась. — А впрочем, и верно, почему ты должен верить мне, какой-то сумасшедшей ведьме из Асвата? Иногда я и сама в это не верю, особенно в те дни, когда скребу пол в храме, пока еще не проснулся Ра. Расскажи мне о себе, Камен. Тебе нравится твоя жизнь? Твои мечты начали осуществляться? Где ты служишь?

Я знал, что мне пора возвращаться. Меня ждал часовой, которого я должен был сменить. Кроме того, в лагере могло что-нибудь случиться. И все же эта женщина чем-то удерживала меня. Не своим теперь уже очевидным безумием, нет, в этом, как ни печально, я вынужден был согласиться с посланником. И не своими странными речами, хотя я и нашел их весьма захватывающими. Эта женщина была чем-то для меня новым, чем-то таким, что будоражило и вместе с тем успокаивало мой Ка. И я начал рассказывать о своей семье, о нашем доме в Пи-Рамзесе, о моих ссорах с отцом, который хотел сделать из меня торговца, а также о моей победе в этих спорах и блестящем поступлении в военную школу при царском дворце.

— Я хочу служить на восточной границе, где смогу получить звание старшего офицера, — закончил я свой рассказ. — Но пока служу у генерала Паиса, в его личной охране…

Я не закончил. Вскрикнув, женщина вцепилась мне в плечо.

— Паис! Паис? Этот червяк из Апофиса! Эта амбарная крыса! Когда-то я находила его привлекательным. Это было до того, как… — Она пыталась справиться с волнением. Я осторожно снял с плеча ее похолодевшую руку. — Он все так же красив и любезен? И царевны все так же дерутся за место в его постели? — Она заколотила руками по песку. — Где же твоя жалость, Вепвавет? За свои поступки я заплатила сполна. Я так стараюсь все забыть, отказаться от всякой надежды, а ты посылаешь мне это!

Женщина вскочила на ноги и куда-то побежала. Я тоже встал. Она вернулась, неся в руках деревянный ящичек. Ее била дрожь, глаза сверкали.

— Послушай меня, Камен, прошу тебя, пожалуйста! Молю, заклинаю тебя, отвези эту вещь в дом Паиса! Но не отдавай ее самому генералу. Он ее уничтожит, а то и еще хуже. Отдай тому, кто служит царю и кого ты будешь часто видеть. Скажи, что этот ящичек нужно передать самому Рамзесу. Придумай, что хочешь. Если будет нужно, скажи правду. Только ничего не говори Паису! Если в тебе есть хоть капля сострадания, помоги мне! Я ведь прошу так мало! Фараона каждый день осаждают прошениями. Пожалуйста!

Я машинально потянулся к мечу. Но меня учили сражаться с мужчинами, а не с безумными женщинами. Рука замерла на рукоятке меча.

— Я не тот, кого следует просить, — спокойно ответил я. — Я не могу разговаривать со знатными сановниками так просто, как тебе кажется. А если я попрошу заняться этим одного из друзей отца, он наверняка захочет все тщательно проверить, прежде чем браться за это дело и показываться на глаза Великому. Почему ты не отдала свой ящик управителю селением, чтобы он переслал его вместе с другой корреспонденцией правителю нома, а тот бы передал его советнику фараона? Зачем ты пристаешь к посланникам, которые ничем не могут тебе помочь?

— Потому что я изгой, — громко сказала женщина. Я видел, как она была взволнована, как дрожал ее голос. — Да, я дочь Асвата, но мои односельчане стыдятся меня и гонят отовсюду. Управитель отказывал мне уже много раз. В селении распускают слухи о том, что я сумасшедшая, чтобы мне никто не вздумал помочь. Они не хотят срывать струпья со своих ран унижения. Поэтому здесь меня считают просто сумасшедшей, которая где-то научилась хорошим манерам, а не убийцей в изгнании, жаждущей получить помилование. Даже мой брат, Паари, хоть и любит меня, ничего не хочет сделать. Его чувство справедливости будет оскорблено, если царь согласится меня выслушать. Никто не станет ради меня рисковать своим положением, не говоря уже о жизни. — Держа ящичек обеими руками, она мягко прижала его к моей груди и заглянула мне в глаза. — Ты возьмешь его, правда?

В ту минуту мне страстно захотелось оказаться где-нибудь в сотне миль от Асвата, ибо жалость, этот враг всех мужчин, который лишает их силы, уже начала просыпаться во мне. Может быть, если я возьму ящичек, женщина почувствует себя лучше? Я не мог себе представить, что заставляло ее из месяца в месяц, из года в год приходить на берег реки и просить помощи у мужчин, в чьих глазах она не видела ничего, кроме насмешек, отказа, презрения и, что хуже всего, жалости. Я надеялся, что хотя бы в моих глазах она этого не увидит. Если я выполню ее просьбу, с плеч безумной спадет тяжкий груз. В конце концов, я же могу просто выбросить ящичек за борт. Разумеется, из дворца не будет никакого ответа, но женщина подумает, что царь просто не хочет ее помиловать, и тогда, может быть, в ее душе наступит покой. Конечно, подобный обман не к лицу человеку, который служит самому царю, но ведь я желаю ей только добра. Я вздохнул и с виноватым видом взял ящичек.

— Я беру его, — сказал я, — но ты должна понимать, что никакого ответа от царя не будет.

При этих словах широкая улыбка озарила лицо женщины, она шагнула ко мне и поцеловала в щеку.

— О нет, я так не думаю, — прошептала она, обдав мое лицо своим теплым дыханием. — Рамзес уже старик, а старики любят вспоминать былую молодость. Он ответит. Благодарю тебя, офицер Камен. Да защитит тебя Вепвавет и наставит на путь истинный, ибо ты согласился помочь мне.

И, плотнее завернувшись в одежду, она скрылась в хижине, а я, крепко зажав ящичек под мышкой, побежал к реке. Я чувствовал себя предателем, я ненавидел свою слабость. Я должен был отказать ей. «Ты сам виноват, что поддался чарам луны, — ругал я себя, когда, спотыкаясь, пробирался между деревьями. — И что, интересно, ты теперь будешь делать?» Я ведь прекрасно понимал, что бросить ящичек в Нил у меня просто не хватит духу. Прибежав в лагерь, я сунул его под одеяло и побежал сменять часового, после чего до самого рассвета шагал туда-сюда, предаваясь грустным размышлениям.

Утром, пока слуги готовили завтрак, я стоял во внутреннем дворе храма и слушал, как жрец с мутными глазами возносит молитву богу. Сквозь полуоткрытые двери храма виднелся алтарь, но своего бога я не видел, его закрывал собою жрец. Вдыхая запах благовоний, смешанный с утренней свежестью, и простершись ниц, я пытался сосредоточиться на молитве, но мысли путались, язык заплетался. Когда безжалостные лучи Ра, поднявшегося из-за горизонта, озарили небо, я устал проклинать себя за свою слабость, за то, что позволил какой-то крестьянке манипулировать собой, а также твердо решил вернуть ей ящичек. Я был очень зол на себя, но еще больше на нее — как ловко ей удалось всучить мне его! Теперь мне самому придется принимать решения, бросить же ящик в Нил я не смогу, я слишком честен. Я преклонял колени, вставал, опять опускался на колени и все время потихоньку осматривал двор, желая увидеть женщину, но она не появлялась.

Молитва закончилась, и двери храма закрылись. Бросив в мою сторону беглый взгляд и улыбнувшись, жрец скрылся в одном из маленьких помещений, располагавшихся по внешнему периметру двора, его помощники последовали за ним, и я остался один. Деревянный ящик стоял передо мной на каменном полу, словно безмолвный обвинитель или сирота, терпеливо ожидающий подаяния. Надев сандалии и подхватив ящик, я поспешил во внешний двор, быстро пересек его и побежал к уже знакомой мне одинокой хижине. Открыв было рот, чтобы позвать женщину, я вдруг обнаружил, что даже не знаю ее имени. Тем не менее я прокричал приветствие и стал ждать, думая о том, что гребцы уже наверняка закончили приготовления к отъезду и глашатай жаждет поскорее уехать.

— О, будь ты проклята! — пробормотал я сквозь зубы. — И будь я проклят, дурак несчастный.

Подождав еще немного, я подошел к хижине и отодвинул тростниковую занавеску, закрывающую вход. Я увидел маленькую темную комнатку с земляным полом и голыми стенами. В углу стояло низкое деревянное ложе с тонким тюфяком, отделанное искусной резьбой. Его изящные ножки и каркас тускло поблескивали в темноте. Странно было видеть в убогой хижине столь великолепную кровать. Возле нее располагались небольшой стол и скамейка, также покрытые искусной резьбой. На полу стоял грубый глиняный светильник. Хижина была пуста, а ждать у меня не было времени. Я хотел быстро поставить ящичек на кровать и убежать, но, мысленно прокляв себя в очередной раз, решил, что не сделаю этого. Выйдя из хижины и опустив за собой тростниковую занавеску, я помчался к реке.

Когда я взбежал по трапу на ладью, внезапно налетевший порыв ветра сорвал с ящика одеяло. Увидев его, посланник громко расхохотался.

— Она все же нашла одного дурака! — задыхаясь от смеха, проговорил он. — И что же ты будешь делать с этим ящиком, юный Камен, швырнешь за борт? Или твои принципы не позволят тебе этого? Как ей удалось уговорить тебя? Она что, отдалась тебе на своем вшивом тюфяке? Ты вляпался в историю, помяни мое слово!

Я ничего не ответил. Я даже не взглянул в его сторону, когда он приказал поднять сходни и отчалить от берега; только сейчас я понял, что мне не нравится этот человек. Солдат принес мне хлеба и пива. Сидя на носу ладьи, я ел без всякого аппетита, а за кормой тем временем проплывали поля и одинокие пальмы Асвата и началась пустыня. Следующее селение находилось совсем недалеко, но, когда я смахнул с коленей последние крошки и допил пиво, я почувствовал такое острое одиночество, что страстно возжелал поскорее вернуться домой.


Паулина Гейдж Дворец наслаждений | Дворец наслаждений | Глава вторая