home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава вторая

Оставшиеся восемь дней мы плыли без всяких приключений, и утром девятого дня вошли в Дельту, где Нил разделяется на три мощных рукава. Мы свернули в северо-восточный, называемый Воды Ра, который впоследствии был переименован в Воды Авариса, и поплыли через величайший город в мире. С какой радостью оставил я унылый, засушливый юг и вдохнул наконец влажный воздух Дельты, насыщенный густыми ароматами садов и наполненный шумными звуками города. Хотя разлив реки еще не начался, все пруды и ирригационные каналы были наполнены прохладной водой, поблескивающей среди густо посаженных деревьев и зарослей папируса, тихонько покачивающихся под легким ветерком. На мелководье важно вышагивали белые цапли. Птицы с громким свистом проносились над снующими по реке суденышками, и нашему кормчему приходилось не отрываясь смотреть на воду, чтобы лавировать между ними.

В районе Вод Авариса пейзаж изменился: мы проплыли мимо храма богини-кошки Баст,[2] мимо огромного храма бога Сета, возле которого лепилось множество убогих хижин бедняков, заполнявших пространство между храмом и городом пылью, шумом и грязью. Вскоре мы достигли широкого канала, окружающего Пи-Рамзес, Город бога, и, свернув направо, поплыли мимо многочисленных складов, амбаров и мастерских, которые спускались к самой реке, словно желали схватить своими жадными пальцами все, что мог дать им цивилизованный мир; через их распахнутые двери сновали грузчики, перетаскивающие на своих плечах то, что называлось богатством Египта. За мастерскими я заметил разбросанные там и сям цеха по изготовлению фаянса. Их управляющий был отцом моей невесты Тахуру, и у меня сразу потеплело на душе, когда я подумал, что скоро увижу ее.

Поодаль от всего этого шума и суеты располагались небольшие усадьбы мелкой аристократии и сановников, торговцев и заморских купцов. Здесь был и мой дом. Здесь я проведу несколько приятнейших дней отдыха, прежде чем вернусь в дом Паиса, а также к своим обязанностям в офицерской школе, царский же посланник будет пробираться на своей ладье по узким, охраняемым стражниками притокам Нила, пока не достигнет озера Резиденции, где вода тихо плещет о ступени, сделанные из чистейшего белого мрамора. Лодки, которые причаливают здесь, выдолблены из лучшего ливанского кедра и покрыты позолотой, а вежливое безмолвие, рожденное ощущением огромного богатства, погружает в царственную тишину роскошные парки и тенистые фруктовые сады. Здесь живут главные управители и верховные жрецы, родовая аристократия и управляющие, и среди них — мой будущий тесть. Здесь же находится и окруженный мощной стеной дворец Рамзеса Третьего.

Плыть по озеру Резиденции без специального разрешения было запрещено. У моей семьи, разумеется, имелся специальный пропуск, а у меня — пароль, который давал мне право входить в дом генерала Паиса и в военную школу, но сегодня, когда кормчий подвел ладью к берегу, я думал только о хорошем массаже, кувшине доброго вина, вкусной еде и постели с чистым полотняным бельем, пропитанным ароматическими составами. Я быстро собрал свои вещи, отпустил на отдых подчиненного, небрежно сообщил посланнику Мэю, куда иду, и сошел на берег, с огромным удовольствием ощутив под ногами знакомый холодок каменных ступеней, спускающихся к самой воде. Когда подняли сходни и капитан ладьи дал команду отчаливать, я этого уже не слышал. Взбежав по ступеням, я прошел через открытые ворота, весело окликнул привратника, который мирно дремал неподалеку, и направился к своему дому.

В саду не было ни души. Деревья и кусты тихо покачивались от ветра, залетавшего сюда из-за стены, окружающей дом, а солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев, бросало рассеянный свет на хаотично разбросанные по всему саду цветочные клумбы — так любила высаживать цветы моя мать. Быстро пройдя через сад, я вышел к алтарю бога Амона, где обычно собиралась наша семья, чтобы возносить молитвы, повернул направо и подошел к портику, прятавшемуся в тени высоких деревьев. За их стволами в глубине сада виднелся большой пруд с рыбками, по берегам которого рос тростник, а в центре плавали огромные зеленые листья лотоса. Лотос должен был зацвести только через несколько месяцев, но над ним уже порхали стрекозы, трепеща прозрачными сверкающими крылышками, а в воде плавали лягушки.

Однажды я чуть не утонул в этом пруду. Мне тогда было три года, я был очень любопытным и непоседливым ребенком. Сбежав от своей няньки, с которой обращался, честно говоря, довольно сурово, я затопал к воде, желая потрогать цветы или половить рыбок или жуков, и тут же упал в пруд, споткнувшись о его каменное ограждение. Я помню мгновенный испуг, затем приятную прохладу, а затем приступ паники, когда попытался вдохнуть среди окружившего меня зеленого полумрака и обнаружил, что сделать этого не могу. Из воды меня вытащила старшая сестра; сначала меня вырвало водой, а потом я заорал не своим голосом, больше от ярости, чем от страха. На следующий день отец послал своего управляющего найти кого-нибудь, кто научил бы меня плавать. Улыбаясь этим воспоминаниям, я прошел через портик и, свернув направо, вошел в дом, чувствуя, как все мои былые тревоги и волнения остаются за его порогом.

Слева от меня находился большой зал с четырьмя колоннами, залитый ярким солнцем. За колоннами виднелся сад с колодцем, который заканчивался внутренней стеной, отделявшей помещение хозяев от жилища слуг. Наш сад был таким густым, что полностью скрывал стену, окружающую дом. Справа от меня находилась маленькая дверь, ведущая во внутренний двор, где располагались амбары, а также еще одна стена с тремя дверями, в настоящий момент запертыми. В полной тишине я оглянулся по сторонам, заглянул за одну из колонн, где находилась ванная комната, и пошел дальше, тихо поскрипывая сандалиями. Внезапно отворилась дверь, и передо мной предстал наш управляющий.

— Камен! — радостно вскрикнул он. — То-то я слышал, что в доме кто-то ходит. Добро пожаловать домой!

— Спасибо, Па-Баст, — ответил я. — В доме так тихо. Где все?

— Ваша матушка и сестры еще не вернулись из Фаюма. Разве вы забыли? Отец, как обычно, работает. Вы вернетесь в дом господина Паиса прямо сейчас или мне застелить ваше ложе свежим полотном?

Я совсем забыл, что наши женщины иногда уезжали в маленький домик на границе с Фаюмским оазисом, чтобы там пережидать сильную жару, которая обычно стояла в месяце шему, а значит, они вернутся не раньше чем в конце следующего месяца фаофи, когда, как все надеялись, начнет подниматься река. Мне стало грустно.

— Мне дали два дня отдыха, — сказал я, снимая и передавая слуге свой кожаный пояс с мечом, дорожную сумку и сандалии. — Пожалуйста, приготовь мое ложе и позови Сету. Скажи ему, что все мои вещи грязные, меч тоже нужно почистить, и на одной сандалии оторвался ремешок. И вели наполнить ванну горячей водой.

Управляющий, улыбаясь, продолжал стоять возле меня, и тут я вспомнил о деревянном ящичке, который держал под мышкой.

— А вот это отнеси в мою комнату, — поспешно сказал я. — Нашел во время путешествия, а теперь не знаю, что с ним делать.

Па-Баст неловко взял ящичек, поскольку уже держал в руках мои вещи.

— Тяжелый, — заметил он, — да еще и завязан какими-то странными узлами! — По его лицу я видел, что сказал он это скорее для себя. Па-Баст был вообще хорошим слугой и никогда не лез не в свое дело. — От госпожи Тахуру пришло послание, — продолжал он. — Она просит вас зайти к ней, как только вы вернетесь. Вчера приходил Ахебсет и просил передать, что сегодня вечером в пивной «Золотой скорпион», что на улице Корзинщиков, состоится пирушка и он умоляет вас прийти.

Я печально усмехнулся:

— Дилемма.

— Да, но вы можете зайти к госпоже Тахуру после ужина, а потом отправиться в «Золотой скорпион».

— Пожалуй. А что у нас сегодня на ужин?

— Не знаю, но могу спросить.

Я вздохнул:

— Не надо. Если мне приготовят копченых мышей с травой, я этого все равно не замечу — после стольких дней солдатской пищи. Иди, не забудь о горячей воде. И поскорее.

Управляющий удалился, а я подошел к одной из закрытых дверей и постучал.

— Войдите! — раздался голос отца, и я вошел в его контору. Увидев меня, отец вскочил из-за стола и протянул ко мне руки. — Камен! Добро пожаловать! Под южным солнцем ты стал темным, как корица, сын мой! Ну, как поездка? Каха, я думаю, на сегодня достаточно, можешь идти.

Писец встал и, бросив на меня приветливый взгляд, вышел, забрав с собой палетку, перья и свиток папируса. Предложив мне сесть, отец вернулся на свое место за столом, все так же радостно улыбаясь.

В конторе было прохладно, здесь царил полумрак, поскольку свет проникал только через верхние оконца, расположенные под самым потолком. Когда я был маленьким, мне разрешали играть под столом в конторе отца, пока тот занимался делами. Я помню, как любовался чистыми белыми квадратами, которые появлялись на противоположной стене, когда солнечный свет через оконца попадал в комнату, потом постепенно вытягивался, скользил по неровным книжным полкам и, расползаясь, словно жидкость, тянулся по полу ко мне. Иногда на его пути возникал Каха, который, сидя с палеткой на коленях и тростниковым пером в руке, что-нибудь записывал под диктовку отца, и тогда солнечный свет скользил по спине писца и застревал в его тесном черном парике. Я знал, что нахожусь в полной безопасности и могу спокойно играть со своим деревянным гусем и маленькой тележкой на деревянных колесиках, в которой я таскал коллекцию красивых камешков, ярко раскрашенных глиняных скарабеев и свою гордость — лошадку с раздувающимися ноздрями, дикими глазами и хвостом, сделанным из настоящего конского волоса. Но если Каха садился немного ближе к отцу, тогда я забывал об игрушках и, цепенея от страха, смотрел, как яркие белые квадраты, медленно искажаясь, сползали с книжных полок и начинали подбираться ко мне с какой-то только им известной целью. Правда, им никогда не удавалось до меня добраться, потому что входила мама и звала меня обедать, а когда я стал старше, то понял, что этого вообще бы никогда не произошло, потому что в те часы солнце стояло как раз над нашим домом. Теперь же, сделавшись взрослым человеком, шестнадцатилетним офицером, состоящим на службе у самого царя, я со смехом вспоминал свои детские страхи.

Было позднее утро. Сев напротив отца, я рассматривал его в мягком свете, льющемся из окон. За те годы, что он провел в пути под палящим солнцем, сопровождая свои караваны, его кожа загрубела и сморщилась, и все же глубокие морщины на лице по-прежнему излучали улыбку и теплоту, а мозоли на руках лишь подчеркивали их силу. Отец был честным человеком, грубовато-добродушным и прямым. Он очень умело вел торговлю лечебными травами и всякими иноземными штучками, никого при этом не обманывал и, занимаясь любимым делом, заслужил себе хорошую репутацию. Он говорил на нескольких языках, включая язык ха-небу и сабеев, и всегда настаивал, чтобы те, кто водил его караваны, принадлежали к народам, с которыми он вел торговлю. Как и жрецы, мой отец не относил себя ни к какому сословию, хотя его с радостью принимали в любых кругах; фактически же он был представителем мелкой аристократии, чем не особенно гордился, говоря, что не заработал себе титула. Тем не менее он ревностно следил за моей карьерой и очень гордился тем, что в результате длительных переговоров я получил разрешение жениться на дочери одного из представителей крупнейшей знати. Сейчас отец сидел, поглаживая загрубелой рукой лысину с остатками седых волос, и смотрел на меня из-под своих кустистых бровей.

— Итак? — начал он. — Как тебе понравилась Нубия? Путь туда не слишком отличается от пути в Сабею, ты не находишь? Песок, мухи и жара. Ты хорошо ладил с глашатаем? — Он засмеялся. — По твоему лицу вижу, что нет. И все это — за жалкое офицерское жалованье? Что ж, Камен, по крайней мере, армия учит тебя выдержке, а это тоже неплохо. Ведь одно грубое слово царскому слуге — и тебя вышвырнули бы вон.

В его словах сквозила такая досада, что я улыбнулся.

— Я не хочу, чтобы меня вышвыривали из армии, — сказал я. — В Нубии было очень скучно, посланник — раздражительный зануда, и вообще путешествие прошло без каких-либо приключений. И все же это лучше, чем целыми днями сидеть на осле, умирая от жажды и размышляя, нападут ли в этот раз на караван разбойники, разграбив товары, на которые ты потратил столько трудов, а потом, через несколько месяцев, снова собираться в путь.

— Если ты отправишься в один из отдаленных фортов, о чем так мечтаешь, то, будь уверен, получишь полную порцию жары и скуки, — возразил отец. — Подумай, Камен, кому я оставлю свое дело, когда умру? Мутемхеб? Торговля не женское занятие.

Все это он говорил мне уже не раз, и я не обижался — в его словах сквозили любовь к сыну и досада.

— Дорогой отец, — нетерпеливо сказал я, — ты сможешь передать дело мне, и я наберу хороших управляющих…

Отец махнул рукой.

— Торговля не то занятие, которое можно доверить слугам, — важно произнес он. — В нашем деле часто возникает желание обмануть, так что в один прекрасный день ты можешь проснуться и обнаружить, что разорен, а твой слуга стал хозяином соседнего поместья.

— Это смешно, — сказал я. — Сколько караванов ты водишь сам? Один из десяти? Отправляешься в путь раз в два года, да и то только тогда, когда устаешь сидеть дома. А почему? Да потому, что веришь своим людям, так командир должен верить своим солдатам…

— Ну, теперь ты становишься педантом, — улыбнулся отец. — Прости меня, Камен. Ты ведь, наверное, хочешь помыться? А как там река? Гребцы наверняка молили Исиду пролить слезы, чтобы течение быстрее несло вашу ладью домой и встречный северный ветер не мешал продвигаться вперед. Сколько дней занял у вас обратный путь? Меньше, чем путь туда?

— Меньше, на несколько дней, — ответил я, пожав плечами. — Но у нас не было времени останавливаться на ночь там, где нам хотелось. Посланник мечтал ночевать в домах управителей селениями, где обычно накрывают богатый стол, а вместо этого мы жевали хлеб и инжир на берегу Нила. Пока мы разбивали лагерь возле деревушки Асват, у него окончательно испортилось настроение. Но там мы встретили женщину, которая принесла нам еды…

Отец пристально взглянул на меня:

— Женщину? Какую женщину?

— Простую крестьянку, отец, к тому же полусумасшедшую. Я пошел в храм Вепвавета, чтобы вознести молитву, и там была эта женщина, мыла полы. Я заговорил с ней, потому что двери во внутренний двор храма были заперты и я хотел, чтобы их открыли. А почему ты спрашиваешь? Ты что-нибудь о ней знаешь?

Густые брови отца сдвинулись, взгляд внезапно посерьезнел.

— Я о ней слышал. Эта женщина досаждает всем посланникам. Она и к тебе привязалась, Камен?

Ситуацию можно было бы считать комичной, но глаза отца смотрели совершенно серьезно. «Неужели его настолько расстроили мои слова об этой встрече?» — подумал я.

— Не то чтобы привязалась, — ответил я, понимая, что именно так все и было, — но была очень настойчивой. Она все время пытается всучить какой-то ящик сановникам, которые путешествуют по реке. Говорит, что его нужно передать Единственному. Она пыталась отдать свой ящик и глашатаю Мэю, но он решительно отказался, и тогда она стала умолять меня помочь ей.

Взгляд, от которого тряслись поджилки даже у самых ловких иноземных торговцев, прожигал меня насквозь.

— Ты, разумеется, отказал ей, не так ли, Камен? Я знаю, как сострадательна молодежь! Ты ведь не взял его?

Я открыл рот, чтобы сказать, что как раз взял, что женщина чуть не силой сунула мне в руки свой ящичек, когда стояла передо мной, полунагая, освещенная луной, но тут со мной произошла очень странная вещь. Я никогда не лгал своему отцу, ни разу в жизни. Мои учителя крепко вбили в меня науку об истинной природе лжи. Боги не любят обмана. Обманывать — удел слабых. Добродетель всегда говорит только правду, а потом смело отвечает за свои поступки. В детстве я иногда лгал — от страха или впав в панику: «Нет, отец, я не бил Тамит за то, что она меня дразнила». Однако, как правило, после все равно признавался и получал свою порцию наказания; когда же я стал старше, то перестал лгать вовсе, а следовательно, и признаваться мне было не в чем. Человека, который сейчас сидел передо мной, я искренне уважал и любил и все же должен был ему солгать. Не потому, что поддался мольбам сумасшедшей, нет. Не потому, что боялся гнева отца или его насмешек. Не потому, что он мог потребовать принести ящичек, открыть его и тогда… Что тогда? Почему я должен скрывать от него правду? Но в глубине своего ка я понимал: если сознаюсь, что этот самый ящичек сейчас находится в моей комнате, то положу конец… чему? Проклятие, чему?

— Конечно не взял, — холодно ответил я. — Мне было жаль эту женщину, но потакать ее безумию я не стал. Хотя положение мое было весьма затруднительным.

Произнеся эти слова, я подумал, что ничего подобного не говорил Па-Басту и тот в разговоре с отцом вполне может случайно упомянуть о деревянном ящичке. Маловероятно, конечно, но возможно. Пристальный взгляд отца несколько смягчился.

— Хорошо! — бросил он. — Сумасшедшие — это угодные богам люди, и не следует их обижать, но и потакать им тоже не стоит. — Отец встал. — Во время последней поездки мне удалось добыть сурьму, а также большую партию шалфея из Кефтиу.[3] А еще сабеи продали нам немного желтого порошка, который они называют «имбирь». Понятия не имею, что они с ним делают. Сейчас я хочу немного поспать, а потом пойду к прорицателю. Отдам ему сурьму, он обещал хорошо заплатить, а заодно, надеюсь, он возьмет и имбирь. — Подойдя поближе, отец дружески хлопнул меня по спине. — От тебя плохо пахнет. Иди вымойся, выпей пива и отдохни. Если остались силы, продиктуй письмо матери и сестрам в Фаюм. Жаль, что на обратном пути ты не смог к ним заехать.

Это означало, что я могу идти. Когда отец крепко обнял меня своими сильными руками, я безжалостно вырвал из своего сердца ростки стыда. И вышел из отцовской конторы с ощущением внезапно навалившейся на меня усталости.

Пройдя через переднюю, я поднялся наверх, где у нас находились спальни. Моя комната располагалась справа и имела два больших окна. Поскольку верхний этаж дома был по размеру меньше нижнего, я мог выйти прямо на крышу нижнего этажа и, перегнувшись через парапет, увидеть амбары, жилище слуг, входные двери и за главной стеной — запруженные лодками Воды Авариса. Налево располагались комнаты моих сестер, окнами выходящие в сад, а прямо надо мной — комната родителей. Легко распахнув дверь, я вошел к себе.

Ящик стоял на постели, застеленной свежим полотном, словно хотел показать, кто здесь, в моем святилище, главный, и, прежде чем снять с себя одежду и отправиться в ванную комнату, я схватил его за завязанные странными узлами веревки и с грохотом швырнул в один из своих сундуков, изготовленных из кедрового дерева. Я так и не решил, что буду с ним делать. Даже невидимый, он отравлял воздух моей комнаты. «Катись ты к Сету», — подумал я о женщине, которая втянула меня в эту историю, ибо Сет — это рыжеволосый бог хаоса и раздоров, которому следовало бы быть покровителем города Пи-Рамзеса, а вместе с ним и далекого нищего Асвата. «Да не думай ты об этом, — сказал я себе, спускаясь по лестнице и вступая в горячий и влажный воздух ванной комнаты. — Ты дома, тебя ждет Тахуру, впереди веселая пирушка с Ахебсетом, а через два дня ты уже будешь в доме генерала Паиса. С этим ящиком разберешься после».

Горячая вода, налитая в два больших чана, уже поджидала меня. Когда я вошел, навстречу мне поднялся мой слуга Сету. Пока я, стоя на каменной плите, усердно тер себя натром, а он поливал меня ароматической водой, я рассказывал ему о путешествии и, отвечая на его вопросы, наблюдал, как вместе с грязной водой уходят в сток, проделанный в полу, и все мои треволнения. Вымывшись, я вышел во двор и лег на скамью в тени дома, чтобы Сету умастил меня благовонными маслами и сделал массаж. Начиналось самое жаркое время дня. Ветви деревьев едва шевелились, птицы умолкли. Стих даже городской шум, доносившийся из-за стены сада. Умелые руки слуги начали растирать и мять мои мышцы, избавляя их от усталости и напряжения, я почувствовал, что засыпаю, и зевнул.

— Не трогай ноги, Сету, — сказал я. — Я их вымыл, и хватит. Когда закончишь лупить меня кулаками, отнеси в мою комнату кувшин пива и, пожалуйста, пошли кого-нибудь к Тахуру. Передай ей, что я зайду на вечерней заре.

Вернувшись в свою комнату, я опустил тростниковые занавески на окнах, выпил пива и со стоном наслаждения повалился на постель. Маленькая статуэтка Вепвавета безмятежно смотрела на меня со своего места на столике возле ложа; казалось, что изящный нос бога к чему-то принюхивается, а острые уши насторожились, прислушиваясь к моим словам, когда я сонно поприветствовал его.

— Твой храм маленький, но очень симпатичный, — сказал я. — Зато почитатели твои — довольно странные люди, Вепвавет. Искренне надеюсь, что никогда с ними больше не встречусь.

Я спал долго и крепко; меня разбудил Сету, который раздвинул занавески и поставил возле меня поднос с едой.

— Я не хотел будить вас, господин Камен, — сказал он, когда я сел на постели и потянулся, — но Ра уже клонится к закату и ужин готов. Ваш отец ходил к прорицателю и уже вернулся. Он не велел вас будить, однако госпожа Тахуру наверняка уже извелась, дожидаясь, когда вы пожалуете к ней в сад, и я бы не советовал вам слишком долго испытывать ее терпение.

Улыбнувшись, я потянулся к подносу.

— Ничего, я быстро все улажу, — ответил я. — Спасибо, Сету. Найди мне чистую одежду и, если починили, принеси мои старые сандалии. В дом невесты я пойду пешком, мне нужно поразмяться.

На подносе было молоко и пиво, небольшая буханка пахнущего гвоздикой ячменного хлеба, горячий чечевичный суп и свежие курчавые листья темно-зеленого салата, на которых было выложено по куску желтого козьего сыра, жареной утки и немного зеленого горошка.

— О боги, — вздохнув от удовольствия, сказал я, — как хорошо дома!

Пока я с жадностью поглощал пищу, чем в свое время вызвал бы праведный гнев своей старой няньки, Сету ходил по комнате и открывал крышки сундуков. Я увидел, как удивленно он поднял брови, когда заметил ящичек и взял его в руки.

— Он испортит накрахмаленное белье, господин, — сказал Сету. — Можно, я поставлю его в какое-нибудь другое место?

Будучи поистине образцовым слугой, Сету не стал спрашивать, что находится в этом ящичке, а я решил не привлекать его внимания своими объяснениями.

— Поставь его на сундук, — небрежно сказал я. — Он мне пока не нужен.

Сету кивнул, а затем подошел ко мне, чтобы подать отделанную золотым шитьем короткую юбку, пояс с кистями, золотой браслет и золотые серьги со вставками из яшмы. Когда я покончил с едой, он подкрасил мне черной краской глаза и помог одеться. Оставив слугу прибираться в комнате, я сбежал вниз. Отец стоял возле лестницы и разговаривал с Кахой. Увидев меня, он оглядел мой наряд.

— Очень красиво, — заметил отец. — Идешь к Тахуру? Только не распускай руки, Камен. Помни, до вашей свадьбы еще целый год.

Я не стал отвечать на знакомое поддразнивание. Попрощавшись, я пересек переднюю и вышел в залитый оранжевым солнцем двор, дав себе слово, что, когда вернусь, обязательно поговорю с Па-Бастом о деревянном ящичке.

Выйдя из ворот и свернув налево, я пошел по дорожке вдоль реки, вдыхая свежий вечерний воздух. На ступенях, ведущих к воде, толпились обитатели соседних усадеб, которые в сопровождении своих слуг пришли к реке, чтобы приятно провести часы вечерней прохлады. Со многими из них мы обменялись дружескими приветствиями. Затем дорожка побежала среди густых деревьев, за которыми вскоре показались часовые, охраняющие подходы к озеру Резиденции. Меня окликнули, но то была пустая формальность. Я хорошо знал этих людей. Меня пропустили, и я пошел дальше.

Здесь Воды Авариса вливались в огромное озеро, волны которого с величавой равномерностью бились о священную землю резиденции самого Великого Бога Рамзеса Третьего; от любопытствующих глаз его охраняли высокая стена и многочисленные усадьбы, расположенные вокруг дворца и также обнесенные стенами. Верхушки пышных деревьев осторожно склонялись к массивным строениям из кирпича-сырца, бросая густую тень на дорожку, по которой я шел. Там, где деревья расступались, виднелись высокие ворота, а за ними — мраморные ступени, спускающиеся к озеру, где на волнах покачивались великолепные ладьи, украшенные яркими флажками, трепещущими под вечерним ветерком; спуск к озеру охранялся стражниками. Я весело поприветствовал их, они громко ответили.

На берегах сего благословенного озера жили те, кто держал в своих руках жизнь всего Египта. Их власть наполняла царство богатством и энергией. Они хранили равновесие, установленное богиней Маат, эту тонкую паутину, связывающую воедино законы богов и людей, находящихся под властью фараона. Здесь жили То, правитель Севера и Юга, вход в усадьбу которого преграждали ворота из чистого электрона; Верховный жрец Амона, Узермааренахт со своей почитаемой всеми семьей, приказавший вырезать на пилоне перед входом в дом все свои титулы, чтобы их мог видеть каждый входящий, а также изготовить для своих стражников кожаные доспехи, отделанные золотом; правитель священного города Фивы и главный сборщик налогов, Амонмос, превыше всего почитающий огромную статую бога Ра, который когда-то был покровителем Фив, но теперь стал Верховным богом и стоял между вымощенным плитами спуском к озеру и воротами усадьбы, скрестив на груди руки и слегка улыбаясь. Проходя мимо мощных коленей бога, я почтительно его поприветствовал. Дом Бакенхонса, управителя царскими стадами, был относительно скромен. Здесь явно намечалось какое-то празднество: женщины в пышных одеждах, украшенных драгоценными камнями, которые вспыхивали на солнце красным огнем, мужчины в париках и лентах, с лоснящимися от ароматических масел телами. Я почтительно пережидал, пока вся компания спустится по ступеням к воде, где, покачиваясь на волнах, их ожидали плоты с навесами. Бакенхонс ответил на мое приветствие любезной улыбкой и взошел на плот. Я направился дальше.

Тени становились все длиннее, дотянувшись уже до самого озера, когда я подошел к дому Великого Прорицателя. Здесь я остановился. Стены, окружавшие дом, ничем не отличались от стен других домов. В них не было ворот, стояли лишь пилоны, за которыми виднелся сад. В левом пилоне находилась ниша, в ней сидел молчаливый старик, служивший у прорицателя привратником с тех пор, как я себя помню, ни разу в жизни он не поздоровался со мной. Мой отец ходил к прорицателю постоянно и рассказывал мне, что этот старик отвечает только тем, кто заходит под пилон испрашивать разрешения, можно ли ему пройти. «Вряд ли этот старец смог бы кого-то не пустить», — подумал я. Для этого он был слишком слаб. И тем не менее прорицатель не держал уличной стражи. Отец говорил, что внутри дом прорицателя охраняют солдаты, которые ходят очень тихо и стараются не показываться на глаза. Стоя возле этого дома, положив руку на теплые кирпичи и глядя на неясную тень, маячившую возле входа, я понял, почему здесь не нуждаются в вооруженной охране. Пилон перед домом был похож на раскрытый рот, готовый проглотить любого зазевавшегося, и я заметил, как люди, проходя мимо, машинально отходят подальше. И я тоже, шагая мимо этого дома даже при полном свете дня, старался держаться поближе к озеру. Теперь же, когда тень от пилонов легла на дорожку, я сделал над собой усилие, чтобы не свернуть в сторону.

Отец никогда не позволял мне ходить вместе с ним к величайшему оракулу Египта.

— Это один из самых почтенных домов, — раздраженно ответил он мне несколько лет назад в ответ на мою просьбу взять меня с собой, — но оракул фанатично оберегает свое уединение. И мне бы очень не хотелось навлечь на себя несчастье.

— Какое несчастье? — не унимался я. Весь Египет знал, что прорицатель страдает каким-то физическим недугом. Во время публичных выступлений он с ног до головы закутывался в белое льняное полотно, скрывавшее даже его лицо. Поэтому я очень надеялся, что, посещая его дом вместе с отцом, когда-нибудь смогу открыть эту тайну. — Прорицатель чем-то болен?

— Этого я не знаю, — осторожно ответил отец. — Его речь более чем разумна. Он ходит на двух ногах и явно пользуется обеими руками. К тому же для человека среднего возраста он очень неплохо сложен. Судя по очертанию бинтов, разумеется. Без них я не имел чести его видеть.

Когда происходил этот разговор, мне было девять лет, поэтому, будучи весьма любопытным мальчишкой, я стал ждать случая, чтобы побольше выжать из Па-Баста. Однако он оказался еще менее разговорчивым, чем мой отец.

— Па-Баст, ты друг Харширы, управляющего Великого Прорицателя, — начал я, бесцеремонно влетев в маленький кабинет, где наш управляющий сидел, склонившись над разложенным на столе папирусом. — Он что-нибудь рассказывал тебе о своем замечательном хозяине?

Па-Баст поднял голову и спокойно взглянул на меня.

— Невежливо входить без стука, Камен, — с упреком сказал он. — Ты же видишь, я занят.

Я извинился, но не ушел.

— Отец рассказал мне все, что знал, — не моргнув глазом, произнес я, — и я очень расстроился. Я хочу просить за прорицателя, когда буду возносить молитвы Амону и Вепвавету, но ведь я должен быть точен. Боги не любят недомолвок.

Па-Баст откинулся на стуле и улыбнулся.

— Правда, мой юный господин? — сказал он. — А знаешь, чего они еще не любят? Лицемерных мальчишек, которые собирают грязные сплетни. Харшира действительно мой друг. Но он никогда не обсуждает со мной личную жизнь своего хозяина, а я никогда не рассказываю ему о своих делах. И очень прошу тебя: занимайся своими делами, например военной историей, в которой ты показываешь весьма слабые успехи, а прорицатель пусть занимается своими.

Он снова склонился над папирусом, а я, ничуть не устыдившись, решил, что все равно когда-нибудь все узнаю.

Оценки по военной истории понемногу улучшились, я более или менее научился концентрироваться на собственных делах, но все равно в часы отдыха я думал о великом и загадочном человеке, которому боги открывали свои тайны и который умел, как говорили, исцелять одним только взглядом. Он мог исцелить любого, только не самого себя. Торопливо проходя мимо жадно раскрытой пасти пилона, я думал о том, как оракул, весь замотанный в бинты, словно мумия, сидит сейчас в своем темном и молчаливом доме, где над верхушками деревьев тускло мерцают окошки верхнего этажа.

Однако, как только я миновал дом прорицателя, настроение у меня сразу улучшилось, и вскоре я свернул к воротам, ведущим в дом Тахуру. Стражники отдали мне честь, и я зашагал по песчаной дорожке, извивающейся среди густых кустов. Конечно, будь эта дорожка прямой, я давным-давно подходил бы к дому с колоннами, но отцу Тахуру очень хотелось создать впечатление большего богатства, чем у него было. Садовые дорожки петляли между пальмами, замысловато украшенными бассейнами и странной формы цветочными клумбами, потом вы попадали в мощеный двор, и только когда вы проходили последний поворот, перед вами неожиданно возникал дом. Все это очень смешило моего отца, который говорил, что усадьба напоминает ему мозаику, созданную одним не в меру восторженным художником, — от нее начинала болеть голова. Разумеется, все это отец говорил только дома. Мне же в этой усадьбе становилось немного душно.

И если сад утопал в зелени и разнообразных декоративных изысках, от которых негде было спрятаться, внутри дома было на удивление пусто, прохладно и просторно, а его покрытые плиткой полы и усыпанные звездами потолки дышали старомодным покоем и благородством. Немногочисленная мебель была простой и дорогой, а слуги — хорошо обученными, проворными и такими же молчаливыми, как и атмосфера утонченности, в которой они жили. Когда я вошел в зал, один из них бесшумно появился передо мной. Согласно этикету я сначала должен был засвидетельствовать свое почтение родителям невесты, но слуга сообщил, что они вместе с друзьями поехали обедать на реку. Госпожа Тахуру находится на крыше. Поблагодарив слугу, я пошел наверх по внешней лестнице.

Хотя солнце клонилось к закату и его последние красные лучи уже не обжигали, Тахуру пряталась в густой тени у восточной стены, утопая в подушках. Она сидела, сложив ноги крест-накрест, но ее спина при этом была прямой, узкие плечи не сутулились, а подол тончайшего желтого платья красивыми складками лежал на коленях. Возле девушки были аккуратно поставлены ее отделанные золотом сандалии. Справа находился поднос с серебряным кувшином, двумя серебряными чашами, двумя салфетками и блюдом с засахаренными фруктами. Перед Тахуру стояла доска для игры в сеннет с уже расставленными фигурами. Услышав мои шаги, девушка повернула голову и радостно улыбнулась, однако ее спина осталась по-прежнему идеально прямой, что, видимо, очень бы понравилось ее матери. Взяв Тахуру за руку, я слегка прикоснулся щекой к ее щеке. От нее пахло корицей и маслом лотоса, благовониями весьма дорогими и изысканными.

— Прости, что задержался, — поспешно сказал я, чтобы избежать упреков. — Я приехал грязный и усталый, поэтому сначала помылся, а потом проспал дольше, чем следовало.

Надув губки, Тахуру отняла свою руку и знаком пригласила сесть напротив. Доска для игры в сеннет оказалась между нами. На руке Тахуру был золотой браслет, который я подарил ей год назад в тот день, когда мы официально стали женихом и невестой. Он представлял собой тонкую полоску из электрона, украшенную крошечными золотыми скарабеями. Этот браслет стоил мне месяца работы у Верховного жреца Сета, когда в свободное от дежурства время я пас его скот. Зато на тонкой руке девушки браслет смотрелся восхитительно.

— Ну, если ты все это время видел меня во сне, то я тебя прощаю, — ответила Тахуру. — Я так скучала по тебе, Камен. Я думаю о тебе с утра до вечера, особенно когда мы с мамой заказываем ткани и утварь для нашего с тобой дома. На прошлой неделе приходил мебельщик. Сказал, что стулья готовы, и хотел узнать, сколько накладывать позолоты на подлокотники и какие делать сиденья — простые или с отделкой. Я думаю, пусть будут простые, хорошо?

Взяв в руки кувшин с вином, она ждала моего ответа. Я кивнул и стал смотреть, как, закусив своими белоснежными зубами нижнюю губу, она наливала мне вино, и тут взгляд ее густо обведенных черной краской темных глаз встретился с моим. Взяв из ее рук чашу, я пригубил вина. Оно было великолепно. Я сделал еще один глоток.

— Простые или затейливые, мне все равно, — начал я, но, заметив ее взгляд, понял свою ошибку и поспешно добавил: — Я хочу сказать, что не могу позволить себе слишком дорогую отделку. Пока не могу. Я же говорил тебе, мое офицерское жалованье невелико, и нам придется жить только на него. Да и дом мне обошелся недешево.

Губки надулись снова.

— Вот видишь, а если бы ты принял предложение моего отца и изучил производство фаянса, у нас бы сейчас было все, что нужно, — возразила она, что делала уже не в первый раз.

Я ответил резче, чем хотел бы. Этот спор мы вели уже давно, и каждый раз у меня появлялось ощущение тоски и досады, когда я видел, как беспечна и эгоистична моя невеста. Внезапно в моем воображении встала другая картина: скромная хижина, в которой жила женщина из Асвата в своей чистенькой нищете, и сама женщина, с ее грубыми ступнями и натруженными руками, и тогда я крепче сжал в руках чашу с вином, чтобы унять вспыхнувший во мне гнев.

— Я уже говорил тебе, Тахуру, что не хочу быть управляющим фаянсовыми мастерскими, — сказал я. — И не хочу идти по стопам своего отца. Я солдат. Когда-нибудь я, может быть, и стану генералом, но до тех пор я счастлив тем, что имею, и тебе придется с этим смириться.

Увидев, как задели ее мои слова, я пожалел о них. Надутые губки сменило настороженное выражение лица. Тахуру побледнела и откинулась назад. Прижавшись спиной к стене, она сложила на коленях свои выкрашенные хной и усыпанные кольцами руки и вздернула подбородок.

— Я не привыкла к бедности, Камен, — ровным голосом сказала она. — Прости мое безрассудство. Ты же знаешь, моего приданого нам хватит на все. — Она скорчила милую детскую гримаску, и мой гнев сразу прошел. — Я не хочу показаться тебе избалованной капризулей, — извиняющимся тоном продолжала она, — просто я боюсь нищеты. У меня всегда было все, что мне хотелось, даже если это мне было и не нужно.

— Бедная моя сестричка, — с укором сказал я. — Мы не будем жить в нищете. Нищета — это один стол, одна табуретка и один сальный светильник. Разве я не обещал заботиться о тебе? Будь умницей, выпей вина и давай поиграем в сеннет. Ты ведь даже не спросила меня, как прошла поездка.

Тахуру послушно уткнула нос в чашку. Затем облизала губы и склонилась над доской.

— Мои — конусы, ты будешь играть катушками, — распорядилась она. — А не спросила я тебя потому, что не интересуюсь вещами, из-за которых ты должен меня оставлять.

Облегченно вздохнув, я принялся за игру. Мы с громким стуком кидали палочки на теплую крышу и болтали ни о чем, пока последние лучи Ра не скрылись за верхушками деревьев и на небе не появились первые звезды.

Мы с Тахуру знали друг друга с детства, когда малышами играли в саду, пока наши родители обедали, потом мы с ней вместе учились в школе при храме. Она вскоре вернулась домой, получив то образование, которое считалось достаточным для молодых девушек, а я продолжал учиться и затем поступил в военную школу. Мы стали реже видеться и встречались только тогда, когда наши родители вместе ходили на празднества или религиозные обряды. Через некоторое время мой отец начал переговоры, которые окончились нашей помолвкой. Мне это казалось вполне естественным до тех пор, пока Тахуру не начала говорить о домах и мебели, посуде и приданом, и тогда я вдруг понял, что с этой девушкой мне предстоит есть, разговаривать и делить ложе до конца моих дней.

Не думаю, что идея брачного договора зародилась в девичьих мечтах именно Тахуру. Она была немного испорченным поздним ребенком, к тому же единственным — ее родители много лет назад потеряли своего первого ребенка, дочь. Тахуру была нежна и очаровательна, и я считал, что люблю ее. Во всяком случае, жребий был брошен, и мы были крепко связаны друг с другом, хотели мы этого или нет. Тахуру, существу хрупкому и невинному, все это нравилось. Мне в основном тоже, до сегодняшнего дня. Я смотрел, как изящно она передвигает конусы, как стыдливо расправляет на коленях платье, словно боится, что я увижу больше, чем надо, как сжимает губы и хмурится, прежде чем сделать ход.

— Тахуру, — внезапно спросил я, — ты когда-нибудь танцевала?

Она недоуменно уставилась на меня.

— Танцевала? Что с тобой, Камен? Танцы не мое призвание.

— Я имею в виду не танцы в храме, — ответил я. — Мне известно, что тебя этому не учили. Я хочу сказать, ты когда-нибудь танцевала просто так, для себя? Например, в своей комнате перед окном, или в саду, или даже при луне, когда ты была в ярости или, наоборот, чему-то радовалась?

Она некоторое время смотрела на меня, затем вдруг расхохоталась.

— О боги, Камен, конечно нет! Что за нелепая мысль! Ну какая девушка станет заниматься таким неприличным делом? Берегись, я сейчас сброшу тебя в воду. Что-то ты мне сегодня не нравишься!

«Действительно, какая девушка?» — мрачно подумал я, когда Тахуру загнала мою катушку на квадрат, означающий темные воды Подземного мира, и снова начала смеяться. Ее ход означал конец игры, и, хотя я отчаянно сопротивлялся и просил продолжить, она сбросила все фигурки в коробку, захлопнула крышку и встала.

— Завтра будь внимательнее, — сказала она, когда мы, держась за руки, спускались по лестнице. — Сеннет — магическая игра, а ты сегодня проиграл. Ты зайдешь в дом?

Вместо ответа я наклонился, обнял ее и прижался губами к ее губам, вдыхая аромат корицы и ощущая сладкий привкус здоровой молодой кожи. Тахуру ответила на поцелуй, но затем быстро отстранилась, как всегда отстранялась, и я разжал руки.

— Не могу, — ответил я. — Мне нужно встретиться с Ахебсетом и выяснить, как шли дела в казарме в мое отсутствие.

— Ты хочешь сказать, что всю ночь будешь пьянствовать, — проворчала она. — Ну что ж, сообщи мне, когда сможешь пойти со мной смотреть стулья. Доброй ночи, Камен.

Ее неосознанные попытки управлять мною несколько утомляли. Я пожелал Тахуру спокойной ночи, посмотрел, как ее прямая, словно копье, спина скрылась в тусклом свете зажженных в доме светильников, и вышел в сад. Почему-то я чувствовал себя не просто уставшим, я чувствовал себя до крайности изможденным. Впрочем, свой долг я выполнил: навестил свою невесту, успокоил ее, извинился за то, за что, будь она моей сестрой или другом, извиняться бы и не подумал, так что теперь имею полное право хорошенько повеселиться в пивной с Ахебсетом и другими приятелями. Им-то уж точно не придется ничего объяснять, ни им, ни женщинам, которые прислуживают за столом или работают в публичном доме, где мы иногда встречали рассвет.

Дойдя до реки, я на минуту остановился, глядя, как на ее поверхности поблескивают отражения звезд. «Что с тобой происходит? — спросил я себя. — Она красива и целомудренна, благородного происхождения, ты знаешь ее много лет и всегда был счастлив находиться с ней рядом. Откуда это внезапное охлаждение?» Набежавший ветерок шевельнул листья деревьев, и в этот момент лунный луч осветил заросли тростника. Усилием воли заставив себя подавить приступ паники, я резко повернулся и пошел дальше.


Глава первая | Дворец наслаждений | Глава третья