home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава пятая

В любое другое время года путь до Асвата занял бы дней восемь, но из-за сильно поднявшейся реки, а также инструкций генерала Паиса мы продвигались очень медленно. Дельта и расположенные за ней густонаселенные небольшие города вскоре сменились маленькими городками, после которых потянулись обширные поля, залитые стоячей водой, в которой отражалось ясное голубое небо. Иногда нам приходилось причаливать к берегу ранним утром, поскольку дальше по ходу пути не было пустынных мест, а мне приказали не останавливаться возле селений. Иногда берега реки были покрыты пышной и густой растительностью, но, как назло, в этих местах не находилось удобной бухточки. Гребцам приходилось тяжело, ладья ползла еле-еле, и моя скука, а вместе с ней и тревога росли с каждым днем.

Через три дня на нашем судне установился общий распорядок. С наступлением ночи мы останавливались в каком-нибудь безлюдном месте, и повар со своим помощником принимались разжигать жаровню и готовить пищу. Я ел вместе со всеми, наемнику относили еду в каюту. После этого я брал немного натра и шел на реку мыться. К моему возвращению жаровня была уже погашена, а остатки пищи убраны. Гребцы усаживались на песок возле ладьи, чтобы поболтать или сыграть в какую-нибудь игру, я же расхаживал по палубе, всматриваясь в темный берег и сверкающую в лунном свете поверхность реки, пока не чувствовал, что засыпаю. К тому времени гребцы обычно уже спали, завернувшись в одеяла и тесно прижавшись друг к другу; я доставал свой тюфяк, совал под голову мягкий мешок, который служил мне подушкой, прятал под него кинжал, а потом смотрел на звезды до тех пор, пока глаза не закрывались сами собой.

Я знал, что в это время наемник тихо выходил из своего убежища. Однажды я его услышал. Раздался едва слышный скрип, дверь каюты открылась, и по настилу палубы тихо зашлепали босые ноги. Я был начеку, но лежал, не шевелясь. Потом послышался тихий всплеск, потом — ни звука. Я уже засыпал, когда услышал, как он карабкается на палубу, и открыл глаза. Наемник, весь мокрый, шел к своей каюте, на ходу выжимая из волос воду. Он пригнулся, собираясь войти внутрь, и в этот момент стал похож на некое скользкое и зловещее порождение темных сил. Впрочем, это впечатление быстро улетучилось. Думаю, что он просто выходил помыться, но от этого я не почувствовал к нему дружеского расположения.

Он так и продолжал безвылазно сидеть в каюте даже в самые жаркие часы дня, когда я без сил валялся под навесом за ее стеной и нас разделяла всего лишь тонкая деревянная перегородка. Но чем дальше мы продвигались на юг, тем больше меня беспокоило его присутствие. Мне начинало казаться, что его аура, мощная и таинственная, просачивается сквозь стены каюты и проникает в меня, сковывая мой разум и усиливая ту смутную тревогу, с которой я так отчаянно боролся и которая выдавала себя, когда я не мог найти себе места. Иногда из каюты доносилось тихое покашливание и возня, но даже эти звуки казались мне загадочными. Мне хотелось приказать, чтобы навес перенесли на корму, но там отдыхали гребцы, и, кроме того, такой поступок свидетельствовал бы о моем страхе, а этого допустить я не мог. Если бы наемник хоть раз вышел на палубу или постучал в стену каюты и заговорил со мной, то, думаю, я перестал бы воспринимать его столь неприязненно, но день проходил за днем, а он выходил из своего убежища лишь по ночам, когда все спали, чтобы быстро окунуться в воды Нила.

Я спал чутко и сразу просыпался, едва заслышав тихий скрип двери, а потом исподтишка наблюдал, как наемник, совершенно обнаженный, перегибается через борт ладьи с грациозной легкостью, вызывавшей у меня невольную зависть. Я был крепким и сильным парнем, а он был по крайней мере вдвое старше меня, но его легкие и гибкие движения говорили о превосходной физической подготовке. Вновь и вновь я задавал себе вопрос, где мог найти его Паис и зачем ему дали столь скучное и простое поручение, как арест какой-то крестьянки. Возможно, этот человек принадлежит к какому-нибудь ливийскому племени, живущему в пустыне, поскольку маджаи, то есть отряды полиции, патрулирующие пустыню, формировались именно из ее жителей, ибо даже египтяне не выдерживали тяжелых условий службы в безводной местности на западных границах царства, где жили племена ливийцев. И все же вряд ли этот человек служил в маджаи, в противном случае это бросалось бы в глаза. Дикая пустыня накладывает сильный отпечаток на человека.

Вновь и вновь вспоминал я разговор с генералом, приказавшим мне отправиться в Асват, и все более во мне росла уверенность в том, что что-то здесь было не так. Паис стал генералом не из-за своих любовных похождений. Он человек с развитым логическим мышлением, очень расчетливый. И знает не хуже любого младшего офицера, что для ареста и доставки в тюрьму женщины из Асвата было бы достаточно письменного приказа управителю селения, который без лишних хлопот доставил бы ее в ближайший город. Но вместо этого я, уже которую ночь пытаясь уснуть на своем мешке, тащусь в Асват, не имея на борту ни охраны, ни запаса провизии, и все это только для того, чтобы арестовать какую-то сумасшедшую, словно она важная преступница. Да еще и этот человек в каюте. Он явно не управитель селения. И не глашатай. И даже не солдат какой-нибудь дивизии, действующей в настоящее время на территории Египта. Кто же он, в таком случае? Я терялся в догадках.

Тем не менее на седьмую ночь, когда наемник, как обычно, тихо пройдя по палубе, скользнул в воду, я встал и, пригнувшись, шмыгнул в его каюту, дверь которой осталась открытой, поэтому я мог не беспокоиться о том, что она заскрипит. Внутри было совершенно темно и душно; каюта насквозь пропиталась запахом пота. Я стоял, оглядываясь по сторонам и пытаясь привыкнуть к темноте, хотя все внутри меня кричало, что нужно торопиться. Наконец я начал различать разбросанные подушки, на которых наемник, видимо, проводил большую часть времени, и плащ, бесформенной кучей валяющийся рядом с ними. Осторожно взявшись за краешек, я встряхнул его. Из него ничего не выпало, но под ним я обнаружил кожаный пояс с двумя кинжалами. Один был коротким, чуть больше обычного охотничьего ножа, которым вспарывают брюхо убитого животного, зато второй имел грозное изогнутое лезвие с крупными зазубринами; раны от такого ножа получались рваными и очень опасными, поскольку зашить их было практически невозможно.

Такое оружие не могло принадлежать солдату. Солдат должен наносить удары быстро, точно и многократно. А чтобы вытащить из раны такой нож, нужна немалая сила и, что более важно, время, которого в бою обычно нет. Таким ножом наносят только одну рану, зато смертельную. Когда? Когда убийца находится один на один со своей жертвой. С бьющимся сердцем я встал на колени и принялся шарить под подушками. Под одной из них я обнаружил кусок медной проволоки, с двух концов привязанный к деревянным палочкам. Удавка. Трясущимися руками я сунул ее обратно, сверху положил плащ, тщательно его расправил и тихо убрался из каюты.

Едва я успел улечься на свое место и натянуть одеяло, как послышались тихие шаги наемника. Крепко зажмурив глаза, я изо всех сил старался унять дрожь. Скрипнула дверь, в дальнем конце ладьи вздохнул и захрапел один из гребцов. Я не смел шевельнуться, опасаясь, что человек из каюты заметит, что я не сплю. Все ли я оставил, как было? А вдруг он догадается, что, пока он плавал, я копался в его вещах? Вдруг он просто учует мой запах? Ибо теперь я знал, кто он. Не солдат и даже не обычный наемник. Он наемный убийца, которого Паис нанял не для того, чтобы арестовать ту женщину, а чтобы убить ее.

И все-таки я не мог в это поверить. Неподвижно застыв под одеялом, глядя, как медленно кружатся надо мной звезды, и от ужаса боясь не только встать и уйти куда-нибудь, чтобы привести в порядок бешено скачущие мысли, но даже шевельнуть пальцем, я пытался понять, перебирая одну причину за другой, почему все сложилось именно так. Как я ошибался! Этот человек оказался иностранным наемником, который, разумеется, предпочитал пользоваться тем оружием, к которому привык у себя в стране. Да, именно так. Кому-то очень важному, может быть, даже самому принцу надоела назойливость этой женщины, в результате он потребовал ее ареста, а Паис, учитывая всю серьезность ситуации, решил лишний раз подстраховаться. Срочного послания управителю селения было недостаточно. Но к чему такая таинственность? Зачем наемник прятался? Почему мне велели ехать в Асват, соблюдая строжайшую секретность?

Как ни пытался, я так и не смог придумать сколько-нибудь разумных объяснений; в конце концов, после нескольких жалких попыток, вызванных скорее чувством самосохранения, я был вынужден сделать один-единственный вывод: человек, которому я безгранично верил и в чьих руках в значительной степени находилось мое счастье, лгал мне. Я ехал в Асват не для того, чтобы на некоторое время ограничить свободу женщины, я нес ей смерть. Я не знал, что мне теперь делать.

Моей первой реакцией был холодный гнев. Во всем виноват генерал Паис. Он использовал меня, и не потому, что я был хорошим солдатом, а потому, что был молод и неопытен. Бывалый офицер уж наверняка заподозрил бы что-то неладное и под благовидным предлогом отказался бы от поручения или хорошенько бы все обдумал и, ничего не боясь, отправился бы прямиком к кому-нибудь более влиятельному, чем Паис. К другому генералу, например.

Но выбрать такого простофилю, как я, у Паиса была и другая причина. Ему нужно было точно знать, что нож убийцы поразил именно ту, кого он так боялся. Убей он по ошибке кого-то другого, сразу возникло бы множество осложнений. Генерал мог бы послать в Асват одного из посланников, знавших женщину в лицо, но ни один из них, как со стыдом думал я, не был бы столь наивен, чтобы поверить в россказни об аресте, если бы вместе с ним туда был отправлен незнакомый человек, тщательно скрывающий свое лицо. «Какой же ты дурак, — говорил я себе. — Напыщенный дурак, вообразивший о себе невесть что. Как ты мог подумать, что генерал Паис выбрал тебя из-за твоих способностей? Ты всего лишь орудие в его руках».

Человек в каюте глубоко вздохнул во сне и заворочался на подушках. «Вот сейчас возьму и убью его», — пришла мне в голову дурацкая мысль. Например, можно пробраться в каюту и пронзить его мечом. Да, но хватит ли у меня духу убить человека в бою, не говоря уже о том, чтобы хладнокровно заколоть спящего? До сих пор я принимал участие только в учениях, боевого опыта у меня не было. И генерал Паис это прекрасно знал. Ну еще бы. А что если попробовать? А что если этот человек вообще никакой не убийца и я построил дом из дыма своих страхов и фантазий? При одной мысли об этом мне чуть не стало плохо. «Ты же солдат, выполняющий приказ», — сказал я себе. И этот приказ состоит в том, чтобы сопроводить в Асват некоего наемника, оказывая ему всяческую помощь. А что приказано самому наемнику, мне неизвестно. Глупые сказки генерала, разумеется, не в счет. Какой-нибудь исполнительный и разумный молодой офицер выбросил бы из головы все сомнения и делал, что ему велят, а об остальном пусть думают другие. А я? Я разумный? Я исполнительный? Если мои страшные предположения окажутся верными, смогу я стоять в сторонке и наблюдать, как убийца будет выполнять приказ без решения суда, без хотя бы письменного распоряжения? И, о боги, я же хотел поговорить с той женщиной о своей матери! Я хотел сделать это на обратном пути, но если ее собираются убить, а я это допущу, потому что обязан исполнять свой долг, как я смогу с ней поговорить?

Мне еще никогда в жизни не было так одиноко. «Интересно, как бы поступил на моем месте отец?» — спросил я себя и сразу нашел ответ. Отец был человеком, который построил свою жизнь на риске. Он не боялся вложить все, что у него было, в новый караван, не имея никаких гарантий на успех. Он всегда был честен и принципиален. «Камен, — говорил он, — не важно, какую цену тебе придется платить, но, прежде чем спорить с начальством и тем самым рушить свою карьеру, ты должен быть абсолютно уверен, что имеешь основания для подозрений».

Тяжело вздохнув, я перевернулся на бок, подложив под щеку ладонь. В ушах звучал голос отца, который постепенно превратился в мой собственный. Мне нужно твердо знать, что мои подозрения верны. Разумеется, я не стану, как дурак, спрашивать наемника, каковы его намерения; мне придется ждать, пока он выдаст их сам, что, конечно, очень опасно, поскольку, если он и в самом деле наемный убийца, то не позволит мне встать у него на пути и тем самым лишить его возможности заработать. Я для него никто, пустое место, и он, не задумываясь, сметет меня с дороги. По моим подсчетам, до Асвата осталось примерно три дня пути. Еще три дня, чтобы принять окончательное решение. Я начал молиться Вепвавету, горячо и упорно.

Мы встали на якорь за какой-то деревушкой душным и жарким вечером, когда солнце уже уходило за горизонт и его последние лучи окрасили реку в розовый цвет. Я смутно помню бухточку, полузатопленные деревья, тесно обступившие ее берега, и крутой изгиб, который делала река и который полностью скрывал от посторонних глаз любое судно, зашедшее в эту бухточку. Я запретил повару разжигать жаровню, и мы принялись за холодный ужин — копченая гусятина, хлеб и сыр, — а дневной свет в это время угасал, птицы замолкали, и вот наконец наступила полная тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды.

С трудом заставив себя поесть, я допивал пиво, когда в стену каюты, возле которой я сидел, постучали. Вздрогнув от неожиданности, я уставился на стену; во рту, несмотря на пиво, внезапно пересохло. Из каюты раздался глухой голос.

— Офицер Камен, — произнес он, — вы меня слышите?

У меня перехватило дыхание.

— Да.

— Хорошо. Мы в Асвате. — Это было скорее утверждение, чем вопрос, но я ответил:

— Да.

— Хорошо, — повторил наемник. — За два часа до рассвета вы меня разбудите и отведете к жилищу той женщины. Вы знаете, где она живет.

Человек произносил слова с сильным акцентом. По-египетски он говорил с трудом, словно давно не пользовался этим языком или плохо его знал, но его властная, уверенная манера не оставляла никаких сомнений в его прекрасной осведомленности. Должно быть, Паис рассказал ему все. Иначе как он мог знать, что я приведу его к жилищу женщины? Я глубоко вздохнул.

— Не очень-то хорошо будить человека только для того, чтобы арестовать, — сказал я. — Женщина испугается и растеряется. Почему бы не арестовать ее утром, когда она умоется, оденется и позавтракает? В конце концов, — смело добавил я, — она не совершила ничего страшного. Возможно, она не настолько безумна, чтобы оказаться под особым покровительством богов, ну, может, просто немного не в себе. Арестовывать за это, да еще ночью, довольно жестоко.

Последовало молчание; холодея от ужаса, я представил себе, как наемник улыбается. В каюте что-то зашуршало.

— Ее соседей и родственников беспокоить нельзя, — сказал наемник. — Так велел генерал. Если мы придем за ней утром, это увидит все селение. Там повсюду люди, и они очень испугаются. Ее семью мы известим об аресте позднее.

Я испустил глубокий вздох.

— Хорошо, — послушно сказал я. — Но с ней следует обращаться мягко и спокойно.

Ответа не последовало. У меня так пересохло в горле, что я мог бы выпить целую бочку пива, и я уже собрался сделать знак повару, но передумал. Нет, сейчас мне нужен ясный ум.

Мне нужно еще одно доказательство. Спустилась ночь, голоса гребцов смолкли, наступила тишина, а я лежал с закрытыми глазами и напряженно думал. Шло время, но спать не хотелось. И когда я уже было подумал, что, к своей великой радости, ошибся, раздался знакомый тихий скрип каюты. Я приоткрыл глаза. По палубе двигалась неясная тень, в которой я через несколько секунд узнал наемника. На этот раз он не был обнажен, на нем был его широкий плащ. Наемник спустился с ладьи. Я встал и тихонько подполз к борту. Человек как раз входил под деревья; через мгновение он исчез.

Опустившись на корточки, я уставился на доски палубы. Вряд ли наемник отправился убивать женщину, он не мог этого сделать, пока я не покажу ее. Нет. Он пошел на разведку, осматривать селение, все входы и выходы, а может быть, и подыскивать место для тайной могилы, где-нибудь в пустыне. Через два-три часа он вернется и будет спать, пока я его не разбужу.

Вернувшись на свое место и устраиваясь поудобнее, чтобы провести оставшиеся до рассвета долгие часы, я вдруг замер. Мысль пришла мне в голову внезапно, словно налетевший порыв ветра хамсин. Я громко вскрикнул, но сразу же зажал себе рот одеялом. Когда наемник избавится от женщины, он должен будет избавиться и от меня. Я нужен только для того, чтобы показать ее. Если он под каким-нибудь предлогом — а этого вряд ли можно ожидать — не отошлет меня подальше, пока будет исполнять свою работу, я стану опасным свидетелем, который, вернувшись в Пи-Рамзес, может разболтать обо всем сановникам более влиятельным, чем Паис, и таким образом направить удар на него. А как поступит наемник? Спокойно вернется на ладью и сочинит для гребцов какую-нибудь историю? Например, что женщина внезапно заболела и я остался ее охранять? Или просто исчезнет, оставив в пустыне две безымянные могилы? А Паис? Неужели моя смерть входила в его планы? Неужели он заранее придумал, что скажет моей семье, когда я не вернусь из поездки? Лгать легко, если тебя некому опровергнуть. «О, Камен, — думал я, — ты и в самом деле доверчивый, наивный дурак. Ты сам сунул голову в пасть льву и благодари богов, что он ее пока не захлопнул».

Сначала мне захотелось броситься к гребцам, разбудить их, рассказать обо всем и велеть немедленно поворачивать прочь от Асвата, но затем здравый смысл взял верх. У меня нет ни единого доказательства. Мне придется идти до конца, а это означает, что к восходу солнца я либо навсегда уверюсь в том, что я круглый идиот, либо один из нас будет уже мертв. Я проклинал Паиса, проклинал себя, проклинал события, приведшие меня на эту ладью, но, вспомнив о храме своего покровителя, который находился уже совсем близко, принялся горячо молиться и от этого немного успокоился.

Он вернулся, когда луна уже миновала точку зенита, и на этот раз не пошел к себе в каюту. Заметив, что он направился ко мне, я быстро закрыл глаза и, слегка приоткрыв рот, начал глубоко и ровно дышать, как человек, погруженный в глубокий сон. Он остановился возле меня. Я чувствовал запах ила, исходивший от его ног, пока он неподвижно стоял рядом, глядя на меня, даже своей неподвижностью излучая угрозу. Я чувствовал, что еще немного, и я не выдержу — вскочу и начну вопить, но, на мое счастье, раздался тихий скрип двери. Я был спасен. Однако, даже если бы мне не пришлось дожидаться, пока наемник уснет, я бы все равно не смог пошевелиться. У меня тряслись колени, тряслись руки. Понемногу успокоившись, я встал, прошел по палубе, где еще оставались следы босых ног, и перелез через борт.

За деревьями виднелась тропинка, по которой я побежал, зная, что времени у меня очень мало. Тропинка вывела меня, как я того и ожидал, к маленькому скромному каналу, соединяющему Нил с каналом храма Вепвавета; канал огибал здание храма, проходил мимо хижины женщины, потом шел вдоль берега реки и наконец приводил к селению Асват. Тяжело дыша, я бежал вдоль канала, думая о том, как это хорошо — оказаться на земле, свободно бегать, вообще быть свободным, видеть вот эти кружевные ветви пальм. «Нужно бежать», — твердил я себе. Бежать, пока Асват не останется далеко позади и я не почувствую себя в безопасности, а потом вернуться в Пи-Рамзес, но тут я остановился, увидев, что нахожусь перед убогой хижиной, так хорошо мне знакомой.

Я прислушался. Стояла полная тишина; справа расстилалась бесконечная пустыня, крошечные поля на ее подступах казались огромными лужами, в которых отражались звезды. Все вокруг было серым и безмолвным. Тень от хижины падала мне на ноги. Мне почему-то вновь захотелось увидеть, как та женщина, словно безумная богиня, танцует под луной среди песчаных дюн, но они были безлюдны. Я больше не мог ждать. Подняв тростниковую занавеску, которая служила дверью, я вошел в хижину.

Зная, где находится ложе, я нашел его сразу. На нем лежала она, отбросив во сне одну руку и согнув ноги в коленях. Когда глаза привыкли к темноте, я смог различить ее лицо, наполовину скрытое разметавшимися волосами. Не дав себе опомниться, чтобы не потерять решимость, я наклонился, крепко зажал ей рот и коленом прижал ее к постели. Мгновенно проснувшись, она дернулась, но тут же затихла.

— Не бойся, — прошептал я. — Я не сделаю тебе ничего плохого, только не кричи. Ну что, можно тебя отпустить?

Она отчаянно задергала головой, и я отнял руку. Она тут же приподнялась и резко меня оттолкнула.

— Убери колено, — прошипела она. — Давишь на меня, как камень. Быстро говори, что случилось, или убирайся прочь.

Завернувшись в одеяло, женщина встала с постели. Затем потянулась было к огарку свечи на столе, но я схватил ее за руку.

— Нет! — прошептал я. — Не надо света. Давай выйдем, нам нужно поговорить. Не хочу, чтобы нас застали врасплох.

Женщина молчала, а я продолжал держать ее за руку, каменную от напряжения.

— Мне нечего скрывать, — тихо сказала она. — А если ты собирался меня изнасиловать, то учти, момент упущен. Кто ты? Что тебе нужно?

Женщина бросала на меня подозрительные взгляды, но было видно, что она начала успокаиваться. Я отпустил ее руку и, подняв занавеску, вышел из хижины. Плотнее завернувшись в одеяло, женщина последовала за мной.

Взяв ее за локоть, я повел ее по взрытому песку к редким деревьям, которые росли возле храма и вдоль дорожки, ведущей в селение; зайдя в густую тень, где нас не было видно, я остановился. Женщина внимательно взглянула мне в лицо.

— Да, — прошептала она, — да. Мне показалось, что я тебя знаю, а сейчас я вижу, что была права. Подожди. Больше двух месяцев назад, в начале месяца тот. Ты был в храме, а потом подсматривал за мной, когда я танцевала. — Она махнула рукой в сторону песчаных дюн. — Ты был так добр, что взял мой ящичек для фараона. Ты единственный, кто сжалился надо мной. Прости, но я не помню твоего имени. Зачем ты здесь? И к чему такая таинственность? — На ее лице, словно раскрывшийся цветок лотоса, заиграла улыбка. — Это из-за него, да? Из-за ящичка? Я даже думать боялась, что найдется хотя бы один честный человек, который не швырнет его в воду. Ты передал его Рамзесу, не так ли? И он хочет меня видеть? Ты привез от него послание?

— Нет, — ответил я. — Выслушай меня, у нас мало времени. Я пренебрег твоим предостережением и отдал твой ящик генералу Паису. Я думал, ты сумасшедшая, и не знал, что еще я могу с ним сделать. Прости меня!

Улыбка на лице женщины сменилась недоверчивым выражением.

— Я думал, что совершаю благородный поступок, а на самом деле подверг тебя смертельной опасности. Я приехал сюда по приказу генерала Паиса, — торопливо говорил я, — со мной человек, который, как я думаю, прислан для того, чтобы тебя убить. Перед рассветом я должен провести его к твоему дому. Я думал, тебя собираются посадить под арест за нарушение общественного спокойствия, но, как видно, содержимое твоей коробки вызвало бурю. Я уверен, что тебе угрожает смерть.

Некоторое время мы внимательно смотрели друг на друга. В ее глазах не было страха, только напряженное раздумье.

— Значит, во имя чести ты переложил свою ответственность на другого, причем именно на того, кого я особенно просила избегать, — наконец произнесла она. — Ты поступил, как трус. Но ты еще очень молод, поэтому я прощаю тебя — ты спутал честь с трусостью. Меня нисколько не удивляет, что Паис решил от меня избавиться, ведь ты по глупости вернул из небытия все его прошлые прегрешения. Но почему, мой прекрасный юный офицер, ты посмел столь чудовищно ослушаться приказа и пришел ко мне, чтобы предупредить?

Я молчал, не зная, что ответить на эти спокойные слова.

— Однако вполне возможно, что ты вовсе не ослушался, — сухо продолжала она. — Возможно, тебя прислали, чтобы ты запугал меня историей о наемном убийце и вынудил бежать куда-нибудь подальше, где меня никто не знает. А тогда уж проще простого меня арестовать, бросить в тюрьму и забыть о моем существовании.

Потирая пальцами подбородок, она принялась ходить туда-сюда, я же продолжал смотреть на нее и молчать. Она совершенно правильно поняла причину, заставившую меня передать деревянный ящичек Паису. Да, я совершил постыдный поступок, но как я мог знать, что кроется за всем этим, когда ставил ящичек на стол генерала? Я и сейчас не до конца понимал, что же все-таки происходит, поэтому следил за женщиной глазами и молчал. Она вздохнула, покачала головой и невесело засмеялась.

— Нет, — сказала она, — он не стал бы изгонять меня из Асвата. Он знает, что я никуда отсюда не уйду. Шестнадцать лет я соблюдала закон. Паис знает, что никакие выдумки не заставят меня отказаться от любой возможности вернуть милость фараона. А вот если бы я сбежала, тогда он с полным правом мог бы отдать приказ о моем аресте, который управитель селения и исполнил бы. Но все это наделало бы слишком много шума, который дорогому Паису вовсе ни к чему. Он жаждет похоронить ошибки прошлого. В буквальном смысле. Нет. — Она остановилась и, подойдя ко мне, взглянула в лицо. — Ты пришел, чтобы предупредить меня, потому что, во-первых, ты действительно честный юноша, который хочет загладить свою вину, а во-вторых, потому что и сам понял, что за моей смертью немедленно последует твоя. — Заметив на моем лице удивление и восхищение, она рассмеялась. — Ну что, может быть, я не такая уж и сумасшедшая, а? Как все-таки бесконечно самонадеянна молодость! Итак, на рассвете, когда ты укажешь на меня своим роковым перстом, я должна умереть? — Она нахмурилась. — Убийца вряд ли осмелится действовать, пока мы будем вместе, из боязни сорвать дело. Значит, он, скорее всего, попросит тебя привести его к порогу моего дома, где и убьет тебя, прежде чем расправиться со мной. Так ему удобнее, к тому же потом будет легко закопать оба тела. Не надо далеко тащить. — Пожевав нижнюю губу, она протянула ко мне руку. — Так что же? Ты принес мне какое-нибудь оружие?

Ошеломленный, я покачал головой.

— У меня только мое оружие, меч и кинжал. Меч остался на ладье.

— Тогда давай кинжал. Иначе как же я буду защищаться? Кидать в него светильник? — Видя, что я мнусь в нерешительности, она сердито прикрикнула: — Ты что, все еще сомневаешься в его намерениях? То есть ты не двинешься с места, пока не будешь полностью уверен? Но тогда будет уже поздно, и мы погибнем оба. Верь мне. Послушай. Если ты дашь мне свой кинжал, то, клянусь моим покровителем Вепваветом, я верну его тебе, как только выяснится, что человек, которого ты приведешь, вовсе не убийца и что он просто хочет меня арестовать. Тебя устраивает моя клятва?

При этих словах я вдруг ясно представил себе маленькую деревянную фигурку, которая стоит дома возле моего ложа, и вспомнил все горячие молитвы, которые обращал к ней за прошедшие ужасные дни. Женщина следила за моим лицом, приоткрыв губы и стиснув кулаки, и тогда я улыбнулся, с моих плеч словно упала огромная тяжесть, которая давила на них все это время. Словно имя моего бога послужило паролем в мир новых отношений между нами, основанных на полном доверии друг к другу; вместо ответа я отстегнул ножны с кинжалом и протянул их женщине. Она умело, словно опытный солдат, вытащила кинжал, осмотрела лезвие, потрогала его пальцем, после чего сунула обратно в ножны.

— Спасибо, — просто сказала она. — Так каков наш план? Я думаю, сделаем так. Ты приведешь наемника сюда. Я спрячусь и буду следить за вами. Думаю, ты тоже считаешь, что убийца набросится на тебя сразу после того, как ты приведешь его к моему дому. Когда он вытащит нож, я закричу, и ты сможешь отразить удар, а потом убьешь его.

— Нет, — возразил я, — я нужен убийце, чтобы опознать тебя. А вдруг я покажу ему дом, он меня убьет, а тебя в доме не окажется? Ты же можешь уйти ночевать к подруге или родственнику. Как он тебя потом найдет? К тому же если он мастер своего дела, то после твоего крика я не успею даже оглянуться. Этот человек отлично умеет ориентироваться в темноте. И я не уверен, что смогу с ним справиться даже лицом к лицу. Не думаю… Я еще не проливал ничьей крови.

Женщина ободряюще взяла меня за руку своей теплой рукой.

— А я проливала, — тихо сказала она, и ее рука сжалась. — Я убивала уже дважды. Знаешь, убить легко, вот только потом начинаются угрызения совести, которые могут свести с ума. Не позволяй им взять над тобой верх. Думай о том, что он животное, и больше ничего. И уж его-то точно не будут мучить угрызения совести. — Она отняла руку. — Если ты думаешь, что нужен убийце, чтобы избежать ошибки, тогда ему придется встретиться с нами обоими, чего он и опасается! И будет стараться разделить нас. Что ж, видимо, придется действовать по обстановке, так что давай молиться о том, чтобы мы правильно угадали его намерения. Я многим тебе обязана, — добавила она, прикасаясь губами к моей щеке, — и я сделаю все возможное, чтобы твой смелый поступок не стал последним в твоей или моей жизни. Крепче держи меч и молись!

Она взглянула на небо, и тут я вспомнил о времени.

— Мне пора возвращаться, — заторопился я, увидев, что луна скрылась и небо чуть посветлело. — А ты не вздумай уснуть!

Она кивнула, и я бросился бежать.

— Как тебя зовут? — крикнула она вслед.

— Камен! Я Камен! — крикнул я, не оборачиваясь, и скрылся в тени храма.

Когда я подбежал к месту стоянки ладьи, солнце еще не начало всходить, однако его авангард уже подготовился к выступлению. Поднялся легкий ветерок, зашевелилась листва. Зайдя в воду по колено и держась руками за борт, я стоял возле ладьи, напряженно прислушиваясь к ночным звукам, но все было тихо. Ухватившись за перила, я осторожно взобрался на палубу. Гребцы, в темноте похожие на бесформенные кучи, спали на корме; каюта наемника напоминала часового, который застыл, припав к земле. Я тихо забрался под свой навес и тщательно вытер ноги об одеяло. Наемник не должен заметить, что они мокрые и выпачканы в иле. Затем, пристегнув меч, я громко постучал в дверь каюты.

— Приближается рассвет, — сообщил я. — Пора.

Что-то едва слышно задвигалось, и вместе с волной горячего и спертого воздуха передо мной появился наемник в своем плаще. Молча кивнув, он направился к борту.

— Нужно спустить сходни, — сказал я. — Женщина не сможет без них взойти на палубу.

Наемник остановился.

— Не сейчас, — отрывисто бросил он. — Потом их спустят гребцы.

С этими словами он перемахнул через борт. Я с мрачным видом последовал за ним. Я попытался дать ему еще один шанс оправдаться в моих глазах, и он снова показал, что мои худшие опасения сбываются. Пройдя по прибрежному илу, я зашлепал по песку. Наемник поджидал меня, стоя на берегу. Когда я подошел, он махнул рукой:

— Иди вперед.

Внутри у меня все сжалось, когда я послушно прошел мимо него и направился к дому женщины, путь до которого показался мне на удивление коротким. Боюсь, что до сих пор все события — предательство Паиса и моя неминуемая гибель — представлялись мне чем-то нереальным, какой-то игрой. Я все надеялся, что вот сейчас я проснусь, разбужу наемника, он арестует ту женщину, и мы спокойно отправимся домой, в Дельту.

Однако теперь, когда я трусил по дорожке в полной темноте, казавшейся еще чернее от заслонявших небо пальм, а впереди поблескивал маленький канал, ведущий к храму Вепвавета, до меня наконец дошел весь ужас происходящего. Все это не было учебной ситуацией, выдуманной старшим офицером, и не было розыгрышем, устроенным мне приятелями. Это было правдой, было реальностью: за мной тихо шагал человек, который покончит со мной еще до того, как Ра, огромный и сияющий, поднимется над верхушками деревьев. И все. Меня больше не будет. Я никогда не узнаю, что было потом. От этой мысли я похолодел. Наемник шел так тихо, что я почти не слышал его шагов. Я даже не знал, как далеко он находится от меня. Поэтому, когда рядом внезапно раздался его шепот: «Уйди с тропинки», — я чуть не вскрикнул.

— Эта тропинка ведет к ее дому, — ответил я. — Мы почти пришли.

Мы двинулись дальше, и, когда сворачивали за угол храма, я заметил, как возле тропинки шевельнулись кусты. Она? И сразу моя паника улеглась, уступив место тупой покорности судьбе. Я сделал все, что мог. Остальное пусть вершат боги.

Перед входом в хижину я остановился. Над пустыней царила ночь, но небо на востоке уже начало сбрасывать ее черное покрывало.

— Здесь, — сказал я, не понижая голоса. — Не станем вваливаться в хижину вдвоем, это нехорошо. Давай хотя бы постучим.

Не обращая на меня внимания, он скользнул внутрь. Я знал: в хижине никого нет.

Выйдя обратно, наемник взял меня за локоть.

— Хижина пуста, — прошипел он. — Где женщина?

Я вывернулся из его рук и уже собрался ответить, когда кусты зашевелились и из них вышла она. На ней была та же грубая накидка, которую она надевала после танца под луной, два месяца тому назад. На этот раз накидка была завязана под горлом. Одной рукой женщина придерживала полы одежды, другая была опущена. Я знал, что в ней она сжимает мой кинжал.

— Странное время для визитов, — сказала она, переводя взгляд с меня на наемника. — Кто вы и что вам нужно? Если вы ищете жреца, то он скоро придет на утреннюю молитву. Идите по этой тропинке и ждите его во дворе храма.

Она говорила абсолютно спокойно и убедительно.

Я чувствовал, что наемник занервничал. Слишком долгой была пауза, прежде чем он ответил. Я просто читал его мысли. Нас было двое, она и я, и мы стояли перед хижиной. Что он будет делать? Скажет: «Я прибыл, чтобы арестовать тебя за нарушение общественного спокойствия» — и тем самым положит конец моим сомнениям? Мы ждали, все трое. В предрассветном сумраке я с трудом различал лицо женщины и ее фигуру. Она как-то слишком крепко сжимала рукой накидку.

— Это и есть та женщина? — ясным голосом спросил наемник. Я не осмелился взглянуть ему в глаза.

— Да.

— Ты уверен?

Я заскрежетал зубами.

— Да.

Наемник кивнул и обратился к ней.

— Женщина из Асвата, — сказал он, — я прибыл сюда, чтобы арестовать тебя за нарушение общественного спокойствия. Я отвезу тебя на север. Собери свои вещи.

Я был потрясен, во взгляде женщины появилось недоумение. Ее глаза расширились.

— Что? Арестовать меня? За что? Где этот приказ? — почти закричала она.

— Приказа и не требуется. Тебя задерживают лишь на некоторое время.

Она взглянула на меня, на свою хижину, затем на наемника.

— В таком случае я ничего не буду с собой брать, — решительно заявила она. — Пусть мне все дают власти. Но ведь меня никто не предупредил! Что подумает моя семья, если я исчезну? Вы известили управителя Асвата?

— Мы всех известим позднее. Офицер Камен, ступайте на ладью, прикажите гребцам спустить трап и готовиться к отплытию.

Ну конечно. Какой ловкий трюк и как замечательно все разыграно — не подкопаешься. Что ж, мы тоже будем играть до конца. Я отдал честь и повернулся на каблуках. Лицо женщины ничего не выражало.

Отойдя подальше, я вытащил меч и осторожно, прячась за кустами, вернулся обратно, к тропинке. Светало. Вот-вот Ра появится над горизонтом, уже запели первые птицы. Скорее всего, наемник отведет женщину немного подальше, где густо растут деревья, и пропустит ее вперед, чтобы оказаться у нее за спиной. Интересно, он свяжет ей руки? Если да, то мой кинжал будет обнаружен.

Они появились внезапно — она впереди, он за ней. Она шла, опустив голову. Я сжал в руках меч. Бросив быстрый взгляд по сторонам, наемник вытащил удавку. Его движения были проворными и точными, походка уверенной. Развернув проволоку, он взялся за деревянные палочки и одним движением накинул удавку на горло своей жертвы.

Должно быть, она успела что-то почувствовать — движение воздуха, какой-то едва слышный звук, потому что за мгновение до того, как петля обвилась вокруг ее шеи, женщина подставила руку и, зашатавшись, упала вперед, увлекая за собой убийцу. Когда я выскочил из кустов, она, лежа на земле, судорожно шарила в складках своей одежды. Наемник тем временем действовал без промедления. Бросив удавку, он схватил женщину, запрокинул ей голову, и я увидел, как в его руках блеснул нож с зазубренным лезвием. Женщина пыталась кричать, но вместо этого лишь сдавленно хрипела.

Внезапно я стал удивительно спокоен и крепко сжал в руке рукоять меча. Время замедлилось. Я бежал к ним, но при этом почему-то смотрел на грязное пятно на плаще наемника, на абсолютно круглый оранжевый камешек у себя под ногами. Услышав мои шаги, убийца обернулся, но жертву не бросил, приготовившись вонзить в нее нож. Вот тогда я и ударил его мечом, держась обеими руками за рукоять и стараясь попасть в основание шеи. Наемник глухо вскрикнул и упал на одно колено. Нож выпал из его рук на землю. Я вытащил меч, из раны на шее убийцы фонтаном брызнула кровь, но, даже лежа на земле, он пытался дотянуться до своего ножа. Я поднял этот нож и с криком вонзил ему в спину. Наемник повалился лицом вниз, прямо в лужу какой-то темной жидкости, которая образовалась на тропинке. Его пальцы заскребли по песку, он застонал — и затих. Шатаясь, я привалился к стволу одного из деревьев; меня начало рвать. Когда мне немного полегчало и я смог оглядеться, то увидел, что солнце уже взошло. Теплый ветер шевелил пряди, выбившиеся из блестящей черной косы наемника, играл краями его плаща.

Женщина сидела возле тела, глядя на свою руку, из которой сочилась кровь.

— Смотри, — хрипло сказала она, показывая мне пальцы. На ее горле виднелись багровые кровоподтеки. — Разрезало до самой кости. Но он мертв. Я проверяла. Пульса нет. — Она одобрительно глянула на меня. — А ты молодец. Я сначала испугалась, что ты ему поверил и действительно пошел на берег. Мне трудно говорить, Камен. Нужно похоронить его, пока здесь не появились люди. Пойди в мою хижину и принеси одеяло и метлу. Быстрее.

Я понемногу успокаивался, только ноги по-прежнему дрожали; я послушно побрел к хижине. Мне казалось, что прошло уже больше тысячи хентис с того момента, когда мы втроем стояли возле этого домика, а тот Камен, который умирал от страха и нерешительности, так и стоит в темноте.

Что-то изменилось. Я чувствовал это так же точно, как видел взошедшее солнце. Я перешагнул ту пропасть, которая разделяет мальчика и мужчину, и не потому, что убил человека. Я прошел испытание, немыслимое для моих офицеров-сверстников, и я его выдержал. Когда я вернулся к женщине, притащив с собой одеяло и лопату, приступы тошноты у меня почти прошли.

Мы завернули труп в одеяло, оставив нож в ране, чтобы из нее на тропинку не вытекала кровь, и метлой тщательно замели песок, на котором остались следы убийства. Затем поспешно оттащили труп в хижину.

— Не будем хоронить его в пустыне, — сказала женщина. — Шакалы могут раскопать могилу, к тому же сколько нам понадобится времени, чтобы выкопать подходящую яму? Провозимся все утро, а мне еще нужно подметать в храме. Если я не приду, меня еще, чего доброго, будут искать. — Из-за раны на горле она не говорила, а хрипло каркала, в то же время промывая пальцы и осторожно накладывая на них мазь. — Теперь действуй один, — добавила она. — У внешней стены стоит лопата. Закопай труп в моей хижине, я здесь все равно больше жить не буду. Когда я вернусь, решим, что делать дальше.

Думать о будущем мне не хотелось. Теперь все мои мысли сосредоточились на одном: как спасти ее и себя, хотя в тот момент в голову ничего не приходило. Наступило утро. Гребцы уже позавтракали и наверняка гадают, почему меня нет и что могло со мной случиться. Я схватил лопату и принялся копать яму.

Пол в хижине был земляной, но плотно утрамбованный. Прокопав первые несколько дюймов, я наткнулся на песок, и работа пошла гораздо быстрее. Когда единственная комнатка превратилась в кошмарное нагромождение земли и песка, которые я, разумеется, не мог выбрасывать наружу, я решил, что теперь пора закапывать тело, что я и сделал, опустив его в яму и принявшись за прежнюю работу, но в обратном порядке. В этот момент женщина вернулась, и мы закопали яму вместе, под конец хорошенько утоптав землю и забросив ее остатки под ложе.

Некоторое время мы молча сидели на краешке постели, глядя на земляной пол, затем я встрепенулся.

— Мне нужно идти, — сказал я. — Когда буду отчитываться перед генералом, скажу, что наемник сошел на берег возле Асвата, а потом бесследно исчез. Я хотел арестовать тебя сам, но не нашел. — Внезапно мне ужасно захотелось пить. — Все кончено, — сказал я. — У тебя есть родственники, которые могли бы тебя на время приютить и помочь построить новую хижину? Что ты им скажешь, почему не хочешь жить в старой?

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего, и крепко сжала мою руку.

— Ничего не кончено, — быстро сказала она. — Ты думаешь, Паис тебе поверит? Он наверняка велел наемнику привезти доказательства того, что его приказ исполнен, и, если ты явишься к нему со своей «правдивой» историей, он поймет, что дело сорвалось. Если ты будешь лгать уверенно, то, возможно, и спасешь свою жизнь, но ведь он может послать еще одного убийцу или шпиона, чтобы найти меня. Нет, Камен. Я не могу остаться здесь и жить в постоянном страхе. Я поеду с тобой.

Я оторопел. Конечно, она была права, однако перспектива брать на себя ответственность за ее жизнь меня вовсе не радовала. Я-то думал, что сейчас расспрошу ее о своей матери, а потом спокойно отправлюсь в обратный путь, домой, оставив позади все эти кошмарные события.

— Да, но каковы условия твоей ссылки? — поспешно спросил я. — Если ты внезапно исчезнешь, власти Асвата начнут тебя искать, и им придется сообщить об этом правителю нома. Кроме того, я, конечно, могу везти тебя в качестве пленницы, но что ты будешь делать потом, когда мы доберемся до Дельты?

— У меня нет выбора! — почти крикнула она. — Ты что, не понимаешь? Здесь я в ловушке, я беззащитна. Односельчане стыдятся меня и не станут мне помогать. Моя семья сможет дать мне кров, но ведь Паис все равно до меня доберется. Особенно сейчас.

— Но почему? — спросил я. — Почему он хочет тебя убить?

— Потому что я слишком много знаю, — мрачно ответила она. — Но он не учел моей настойчивости и решимости бороться. Он недооценил меня. Я дам тебе почитать мою рукопись, и ты все поймешь.

— Но я думал…

— Я сделала копию. — Она смотрела на свои руки, грубые, мозолистые, с ярко-красными полосами в том месте, где в пальцы врезалась проволока. — Я провела в этом месте почти семнадцать лет! Семнадцать лет! Каждое утро, просыпаясь, я давала себе клятву, что не успокоюсь до тех пор, пока меня не освободят. Каждый день, страдая от стыда и унижения, я мыла полы в храме, ухаживала за жрецами, которые должны проводить по три месяца в священном месте, работала на своем огороде, чтобы обеспечить себе пропитание, и, чтобы не сойти с ума, потихоньку таскала листы папируса и в свободное время записывала на них историю своей жизни. Я не дура, Камен, — добавила она, и я заметил в ее глазах слезы. — Я понимала, что, даже если смогу уговорить какого-нибудь добросердечного путешественника взять мой ящичек с записями, нет никакой гарантии, что он попадет к царю, поэтому я сделала с них копию. С тех пор как меня сюда привезли, я слала и слала прошения на имя царя, но ответа не получала. Наверное, их никто не читал. Но я уверена, что он давно простил меня! Простил и забыл. Говорят, он болен. Мне нужно увидеть его, пока он жив.

— Но когда он умрет, новый сокол станет пересматривать все решения суда, — возразил я. — Не лучше ли тебе обратиться к преемнику фараона?

Она рассмеялась:

— Да, я знала царевича, когда он был юн, красив и под маской спокойствия и сердечности скрывал холодную жажду власти. Ему будет неприятно вспомнить, как однажды какая-то крестьянская девчонка заключила с ним сделку на царскую корону. Нет, Камен. Мой единственный шанс — это старший Рамзес, и ты должен мне помочь увидеть его. Подожди здесь.

Солнечный луч упал на пол хижины; женщина вскочила и выбежала за дверь.

Вот теперь я могу сбежать. Через несколько минут я буду на ладье, гребцы быстро поднимут трап, налягут на весла, и вскоре мы будем далеко от берега. Я сделал все, что требовали от меня боги. Больше им ничего не нужно. Я спас женщине жизнь. Все остальное меня не касается. У меня есть и свои дела. Довольно рисковать карьерой, потакая прихотям какой-то бабенки, которая привязалась ко мне, как нищенка на улице. Я вовсе не хочу знать историю ее жизни. Я хочу вернуться в Дельту, к своей прежней нормальной жизни. Эта женщина была как болезнь, подхваченная на юге, от которой невозможно избавиться.

Однако я знал, что никуда не сбегу. И не от слабости характера, а оттого, что понял: женщина говорит правду, и я не смогу бросить ее на смерть после всех волнений, которые мы с ней вместе пережили. У меня был выбор, в отличие от нее. Я прочитаю ее записи, и если они меня не убедят, я выдам ее властям Пи-Рамзеса, и, она будет наказана за то, что сбежала из ссылки. Паис же ее ни за что не получит, да он и не осмелится возражать, учитывая, что тайно, своей властью приказал ее арестовать. Вспомнив о трупе, что лежал в земле у меня под ногами, я решил покориться неизбежности.

Женщина вернулась очень нескоро, когда мне уже надоело ждать, внезапно возникнув на фоне жаркого неба, и кивком подозвала меня. С радостью оставив темную и душную хижину, я вышел на свежий воздух. Женщина уже умылась и причесалась. В одной руке она держала плащ, в другой — кожаный мешок, который протянула мне.

— Я держала его в доме брата, — объяснила она. — Он согласился всем рассказывать, что я заболела и буду жить у него, пока не смогу вернуться к своим обязанностям в храме. Конечно, как только об этом узнают мои родители, они забеспокоятся, а мать уж наверняка примчится, чтобы меня лечить, она ведь раньше была деревенской лекаркой и повитухой, но брат обещал это уладить. Я последнее время редко виделась с матерью. Она никогда не одобряла моего поведения. А вот отцу, видимо, придется все рассказать. — Она передернула плечами. — Я очень люблю своего брата. Он всегда поддерживал меня, что бы я ни вытворяла, и если с ним что-нибудь из-за меня случится, на мои плечи ляжет еще один тяжкий грех, но иначе я поступить не могу. — Она завернулась в плащ и набросила капюшон. — Пошли.

— Ты больше ничего с собой не возьмешь? — спросил я; в ответ она лишь махнула рукой.

— Я прожила уже две жизни, — с горечью сказала она. — Однажды я уехала из Асвата, ничего с собой не взяв, потом меня вернули обратно, и тоже ни с чем. Сейчас я вновь выхожу из этого безводного чрева, и снова у меня ничего нет.

Таков был ее ответ.

Мы обошли храм и вскоре вышли на тропинку, которая вела к реке. Поля были пустынны, на тропинке, к моей радости, нам тоже никто не встретился, и только со стороны храма слышалось тихое пение жрецов. Нашей ладьи не было видно, но я, взяв женщину за локоть, повел ее напрямик через густые заросли, и вскоре мы вышли к бухточке. Совсем рядом раздавались голоса гребцов. Только тут я заметил, до чего же я грязный. Весь в песке, в земле, да еще и потом разит. Поэтому, оставив женщину дожидаться меня в сторонке, я с наслаждением окунулся в благословенную прохладу реки и хорошенько помылся. Затем мы вышли к ладье. Приказав спустить сходни, я завел женщину на палубу.

Когда я приказал кормчему занять свое место, а гребцам взяться за весла, над палубой повисло короткое молчание. Но вот ладья закачалась, под ее днищем заскрипел песок, и вскоре, подхваченная течением, она полетела на север, наполнив ветром прямоугольные паруса. Мы были свободны. Мы ехали домой. Обессиленный и вместе с тем счастливый, я повалился под навес, женщина примостилась рядом. Ко мне подошел капитан ладьи; заметив в его глазах вопрос, я поспешил ответить:

— Наемник отправился выполнять другой приказ генерала Паиса. Он вернется в Пи-Рамзес самостоятельно. Скажи повару, чтобы принес еды и пива мне и пленнице, а также прикажи проветрить и прибраться в каюте, женщина будет жить там.

Капитан поклонился и пошел исполнять поручение, я же откинулся на спину и закрыл глаза.

— Я сейчас попью и поем, а потом буду спать, — с блаженным вздохом сказал я. — Когда каюта будет готова, можешь ее занимать.

— Спасибо, — ядовито заметила она. — А я и не собиралась целых десять дней торчать на виду у всей команды.

Я улыбнулся про себя.

— Торчала бы, если бы я приказал, — ответил я, не открывая глаз. — Здесь я хозяин, а ты моя пленница.

Она не ответила. Услышав, что рядом со мной поставили поднос, и почувствовав запах пива, темного и пенного, я тем не менее некоторое время не шевелился. Женщина тоже. Когда же я наконец поднялся, то увидел, что она пристально наблюдает за мной, слегка сузив свои прозрачные голубые глаза и скривив полные губы.

— Хорошо, — сказала она.

Чем дальше мы уходили от Асвата, тем веселее становилось у меня на душе. Ни разу на берегу не появились солдаты, крича и требуя, чтобы мы остановились, чего я, по правде говоря, опасался. Ни одно судно не бросилось за нами в погоню. Течение и попутный ветер помогали нам быстро двигаться на север, и мы останавливались только по вечерам, чтобы разжечь костер и поесть. Мы не соблюдали никакой секретности. Да и зачем? Пока гребцы занимались костром, женщина обычно прыгала с ладьи в воду и плавала; ее черные волосы тянулись за ней, как хвост, а загорелые руки мелькали, словно коричневые рыбки. Ее упорные упражнения напомнили мне моего школьного наставника, который учил, что нужно обязательно тренировать мышцы рук, чтобы потом легко натягивать тетиву.

Я начал читать ее записки и уже не мог оторваться. Иератические письмена, которыми она пользовалась, были выполнены превосходно, она удивительно точно умела выражать свои мысли. Нет, это не были корявые записи полуграмотной крестьянки, здесь явно чувствовалась рука образованного человека.

Я узнал о том, что она родилась в Асвате, что ее отец был ливийским наемником, состоял на службе у фараона и за это получил три надела пахотной земли. Ее мать была деревенской повитухой. Она описывала свое детство, рассказывала, как ей хотелось научиться читать, как отец отказался отдать ее в школу при храме и как потом брат начал потихоньку учить ее грамоте. Она не хотела, согласно обычаю, идти по стопам своей матери. Любознательная и невероятно энергичная, она постоянно жаждала чего-то большего, и эта жажда была наконец удовлетворена, когда в Асват приехал сам Великий Прорицатель, чтобы посоветоваться по какому-то вопросу со жрецами храма Вепвавета. Однажды ночью девушка тайно пробралась на его ладью и стала умолять предсказать ей будущее, однако вместо предсказания оракул предложил ей уехать с ним. Здесь я приостановил чтение, ибо с огромным удивлением и вспыхнувшей надеждой узнал, что звали того оракула Гуи.

Я подошел к ней как-то вечером, когда солнце только начало окрашивать небо в оранжевые тона, а вода, кипевшая под ладьей, потемнела. Она стояла, держась за поручни и повернув лицо навстречу ветру. Мимо проплывали мирные пейзажи Египта — поля с пальмовыми рощами по краям, голые серовато-коричневые холмы, журавли, выглядывающие из густых зарослей тростника. Увидев меня, женщина улыбнулась и откинула назад свои густые волосы.

— Я все не могу поверить, что уже не лежу на своем тюфяке в хижине, мечтая о свободе, — сказала она. — Я понимаю, что все это может разом кончиться, но сейчас я счастлива и не хочу ни о чем думать.

Я заглянул ей в глаза.

— Знаешь, я ведь ни разу не спросил твоего имени, — сказал я. — Но я начал читать твои записки, так что теперь знаю, что тебя зовут Ту.

Она засмеялась.

— О Камен, прости мою грубость! — воскликнула она. — Да, меня зовут Ту, как видишь, простое, короткое и скромное египетское имя, хотя мой отец был ливийцем. Мне давно следовало представиться.

— Ты пишешь, — осторожно продолжал я, — что Великий Прорицатель Гуи забрал тебя с собой из Асвата. Когда-то ты мне говорила, что была лекаркой. Это прорицатель обучил тебя медицине?

Улыбка на лице женщины пропала.

— Да, — просто ответила она. — Он был, а может быть, все еще остается одним из самых великих врачевателей Египта. Он хорошо учил меня.

Умирая от страха, я приготовился задать ей вопрос, который уже давно вертелся у меня на языке. «Молчи, — твердил мне внутренний голос. — Оставь все как есть. Пусть это будут всего лишь твои фантазии». Я не стал к нему прислушиваться.

— Не так давно я тоже ходил к прорицателю, чтобы он помог мне истолковать один сон, который постоянно меня мучил, — сказал я. — Я приемыш. Во сне ко мне приходила мать, моя родная мать. Я думал, что она умерла при родах, как мне всегда говорили. Но прорицатель сказал, что моя мать была простолюдинкой, а дед — ливийским наемником. Он сказал, что моя мать умерла и что он немного знал ее лично. Она была красива и богата. — У меня перехватило дыхание, и я немного помолчал. — Когда генерал Паис послал меня в Асват со своим поручением, я очень обрадовался, потому что собирался спросить тебя, не встречала ли ты женщины, похожей на мою мать. Может быть, ты даже ее лечила. А может быть, я сейчас с ней говорю. Неужели ты моя мать, Ту? Ведь это вполне возможно, не так ли? Твой отец ливиец. Твоему сыну сейчас было бы примерно столько же, сколько и мне.

С жалостью взглянув на меня, женщина мягко провела ладонью по моей щеке.

— О бедный Камен, — сказала она. — Прости меня. Да, в твоей и моей жизни есть некоторые совпадения, но ведь это только совпадения, не больше. Совпадения. В начале своего правления наш фараон нанимал тысячи наемников, которым потом давал египетское подданство. Получив земельные наделы, они расселялись по всему Египту и женились на местных девушках. Когда-то я действительно была красивой и богатой, но все мое богатство либо принадлежало Гуи, либо было подарено мне фараоном, что же касается моего титула, то я его сначала заслужила, а потом потеряла. Я родилась крестьянкой. Я знаю, дети-сироты часто мечтают о том, что когда-нибудь встретят свою мать, которая окажется богатой и знатной дамой. Прости, Камен, но я не могу тебе помочь, — мягко продолжала она. — Я понимаю, что тебя очень беспокоит тайна твоего происхождения. Мне от всего сердца хотелось бы внести в твою душу мир и покой, но нас с тобой соединяют лишь несколько совпадений. К несчастью, доказательств нашей кровной связи не существует. Как бы мне хотелось, чтобы они были! Я гордилась бы таким сыном, как ты.

— Но ведь все возможно, разве не так? — не отступал я. — Совпадения есть, и их как-то слишком много. А что если это действительно так? Что если ты действительно моя мать, и боги по каким-то только им известным причинам дали нам с тобой встретиться, чтобы, возможно, исправить ошибки прошлого…

Ту вопросительно взглянула на меня, и мой голос осекся.

— Такой прыжок мы делать не будем, дорогой Камен, — мягко сказала она. — Если ты прав, боги сами откроют нам правду, когда сочтут нужным это сделать. А пока я бы посоветовала тебе считать, что твоя мать умерла.

То же самое говорил мне и прорицатель, и снова все во мне взбунтовалось.

— И не подумаю! — с жаром сказал я. — Она уже ожила в моих снах, она дышит и говорит со мной! Мне нужно снова увидеться с прорицателем.

Женщина молча отвернулась и стала смотреть на воду, а я пошел к капитану, который готовился подвести ладью к берегу на ночную стоянку. Шагая по палубе, я вдруг вспомнил о записке, которую прислала мне Тахуру перед моим отъездом. Она писала, что нашла что-то интересное, а значит, у меня еще есть какая-то надежда.

К тому времени, когда мы достигли устья Фаюма, я закончил чтение рукописи. Несмотря на описываемые ужасы и интриги, история Ту показалась мне правдивой, и, засовывая папирус обратно в кожаный мешок, я уже знал, что ни за что не выдам женщину властям. Да, она была амбициозна, но в то же время молода и неопытна, а потому оказалась послушной игрушкой в руках мужчин, плетущих заговоры против фараона. Когда же она перестала быть им нужной, ее обвинили во всех тяжких грехах; последним же ударом стало для нее предательство Великого Прорицателя, единственного человека, которого она любила и которому верила. Несколько часов просидел я под навесом, целиком погрузившись в историю страсти, измены и убийства, и, только закончив чтение, задумался о том, что же мне теперь делать. Больше всего на свете мне хотелось привести Ту к себе домой и представить ее домочадцам как свою мать, но она была права: нас соединяло всего лишь несколько совпадений.

Я постучал в стену каюты, и Ту вышла ко мне, заспанная и растрепанная. Мы плыли по каналу, ведущему к широкому озеру Фаюм. Завернувшись в одеяло, Ту некоторое время любовалась берегами, затем опустилась на пол возле меня.

— Рамзес подарил мне усадьбу на этом озере, — сказала она. — Я была хорошей любовницей, он был доволен. А когда я попыталась его убить, у меня все отобрали. Мои земли, мой титул, моего ребенка. — Ее голос звучал совсем равнодушно. — За свой поступок я заслуживала смерти, но царь смилостивился и заменил ее ссылкой. Те же, кто пытался избавиться от ненавистного им фараона моими руками, остались безнаказанными — Паис, Гуи, Гунро, Банемус, Паибекаман.

— Знаю, — сказал я, — я читал.

— Ты мне веришь?

Этот вопрос она задавала мне уже не раз и этим только лишний раз подчеркивала, какая же она, в сущности, беззащитная. Обхватив колени руками, я смотрел туда, где на фоне голубого неба четко выделялись белые прямоугольники парусов, хлопающих на ветру.

— Если бы генерал Паис не подослал к тебе убийцу, не верил бы, — ответил я. — Твоя жизнь необыкновенна, но без фактов, подтверждающих попытку убийства, я бы тебе не поверил. А сейчас хочу спросить: как ты собираешься призвать к ответу бывших заговорщиков? У тебя есть друзья в Пи-Рамзесе?

— Друзья? — переспросила она. — Нет. Есть Старшая жена, Аст-Амасарет, если она еще жива и по-прежнему управляет фараоном с помощью своих бесчисленных шпионов и собственных способностей к политике. Мы с ней не были друзьями, но ей выгодно, чтобы на троне оставался Рамзес, поэтому, возможно, она согласится меня выслушать. — Ту вздохнула. — Столько лет прошло. Может быть, она уже умерла или потеряла власть. Царский двор — это сложная игра, где каждый делает ход, а потом отражает удар и плетет интриги, тайно или явно, чтобы получить хотя бы малую толику власти, исходящую от Престола Гора. Танцовщицы приходят и уходят, мгновенно возвышаются, потом скатываются вниз. Знакомые лица исчезают, их место занимают другие. — Она задумчиво прижала палец к виску. — Болезнь фараона — всего лишь его старость, за годы своей жизни он ни разу серьезно не болел, поэтому я думаю, что заговорщики решили отказаться от своих планов. Они живут и процветают. Единственный человек, который может их обличить, это я, но меня уже никто не помнит. Конечно, я хочу расплатиться с ними за все зло, которое они мне причинили, только не знаю как. Все, что я могу сделать, это броситься к ногам Рамзеса и умолять его вернуть меня из ссылки. Как отомстить Гуи, я еще не придумала. — Она бросила на меня острый взгляд. — Ты, наверное, ломаешь голову, что со мной делать, когда мы вернемся в город? Тогда посмотри на меня, Камен. Я больше не та изнеженная дама, какой была раньше. Я могу сесть на рынке и предлагать себя в качестве прислуги, пока буду думать, что мне делать дальше. Я обязана тебе своей жизнью и не хочу портить твою.

Да, конечно, но как я смогу бросить ее в городе одну, только с парой сандалий? Спрятать ее в нашем доме под видом служанки тоже не получится. Острые глаза Па-Баста ее сразу заметят. Может быть, мне поможет Тахуру? Усадьба Несиамуна большая, гораздо больше нашей, там работает множество слуг.

Но как я вообще смогу ее спрятать? А капитан, а гребцы, а повар со своим помощником? Они же ее видели. И не разболтают ли по пьянке в какой-нибудь пивной, что наемник, выполнявший приказ генерала Паиса, остался в Асвате выполнять еще один его приказ? Паис узнает об этом моментально. Мне остается только молиться, чтобы к этому времени женщина уже успела попасть во дворец.

Ту сидела, подперев голову руками. Она казалась совершенно спокойной, и я подумал, что годы ссылки научили ее терпению и мудрому фатализму, которых у меня еще не было. Если она и чувствовала на себе мои пристальные взгляды, то виду не подавала. Я смотрел на мягкий овал ее лица, маленький ровный нос, лучики морщинок вокруг глаз. Она откинула назад свои густые волосы, обнажив стройную шею, загорелую до черноты, и тогда я представил себе, как выглядело ее лицо, когда вот эти необыкновенные голубые глаза были обведены черной краской, губы выкрашены красной хной, а в пышных и мягких волосах сверкали драгоценные камни. Словно прочитав мои мысли, женщина сказала, не глядя на меня:

— Когда-то я была очень красива.

— Ты и сейчас красива, — ответил я, несмотря на подкативший к горлу ком. — И сейчас.


Глава четвертая | Дворец наслаждений | Глава шестая