home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава шестая

Был полдень, когда я, связав женщине руки, свел ее по сходням на берег в районе складов Пи-Рамзеса. Путешествие прошло спокойно и приятно. Обратный путь занял восемь дней; по прибытии я поблагодарил гребцов и дал им трехдневный отпуск, сказав при этом, что на берегу нас должен ждать специальный отряд тюремных стражников. На причале всегда дежурили солдаты на случай прибытия ценного груза для храмов или дворца, поэтому выдать их за тюремщиков было проще простого. Отпустив гребцов и велев им отвести ладью на стоянку военных судов, я отвел женщину подальше, снял с ее рук веревку, и мы быстро смешались с толпой. Чтобы скрыть лицо, она накинула капюшон.

Стоял приятный теплый день. Месяц азир заканчивался, уступая место месяцу хоак, период летней жары подходил к концу. Путь до дома Тахуру был очень неблизким, но я, сколько ни ломал голову, так и не смог придумать, куда еще можно было бы отвести женщину, чтобы скрыть ее от посторонних глаз. Мы пробивались в толпе мимо орущих ослов, скрипящих повозок и пронзительно зазывающих покупателей лавочников, а я продолжал размышлять. Окажется ли дома Тахуру? Как провести Ту мимо стражников у ворот? Сколько у меня будет времени, прежде чем Паис узнает, что ладья вернулась и я жив?

Когда мы вошли в район рынков, стало немного свободнее. Люди толпились в основном возле прилавков с товарами, и мы смогли ускорить шаг. В тени деревьев сидели старики в грязных набедренных повязках, жестикулируя и о чем-то споря хриплыми голосами, а вокруг них кипела городская жизнь. Время от времени я оглядывался назад, но Ту не отставала от меня ни на шаг; ее босые ноги и подол плаща покрылись густым слоем белой пыли. Мы прошли мимо группы молящихся, которые собрались возле небольшого святилища Хатхор, откуда доносился запах курящихся благовоний. В первый день месяца хоак весь Египет собирался праздновать день богини любви и красоты Хатхор.

Мне вспомнились мои женщины. Тахуру, такая очаровательная и своенравная, с нежной, изящной фигуркой. Моя мать Шесира, всегда изысканно одетая, обожающая дорогие украшения, которые ей часто дарил муж. Мои сестры, Мутемхеб и Тамит, со светлой кожей, которую они так боялись открывать на солнце, в одеждах из тончайших тканей, с огромным количеством ларчиков с маслом для волос и кувшинчиков с дорогими благовониями. А за моей спиной шлепали босые ноги женщины с телом сухощавым и мускулистым не от физических упражнений, а от тяжелой работы, и лицом, к которому слишком часто прикасались жгучие пальцы Ра. И все же я не лгал, когда говорил ей, что она красива. Ее сверкающие голубые глаза таили в себе столько мудрости и жизненного опыта, сколько изнеженным красоткам моего круга и не снилось. Она притягивала к себе взоры без всяких искусственных ухищрений. Прошедшая великолепную выучку в царском гареме, она, должно быть, и в самом деле когда-то была весьма лакомым кусочком.

Когда мы подошли к озеру Резиденции, я оставил Ту под деревом, где она уселась, опустив ноги в воду, а сам, пройдя мимо часовых, поднялся по знакомым мраморным ступеням. Проходя мимо дома прорицателя, я заметил движение возле одного из пилонов и на ходу поприветствовал старика-привратника. Он не ответил. Улыбнувшись про себя, я пошел дальше.

Слуга Несиамуна встретил меня крайне радушно и заверил, что госпожа Тахуру дома. Пройдя сквозь строй многочисленных статуй, я вошел в дом, после чего послал слугу сообщить о том, что стою внизу.

Я приготовился к ожиданию, поскольку давно привык ждать Тахуру подолгу. Она всегда и везде опаздывала, никогда при этом не утруждая себя извинениями и объяснениями, очевидно полагая, что является центром мироздания. Пройдясь немного по залу, я уже собрался было усесться на один из деревянных стульев, стоящих в дальнем углу, когда внезапно передо мной появилась Тахуру. Увидев меня, она замерла на месте. Я удивленно уставился на нее, потому что на ней была лишь легкая туника, никакой косметики, а волосы были небрежно завязаны на макушке. Никогда еще Тахуру не выглядела столь небрежно.

— Камен! — выпалила она. — Я заставила тебя ждать? Извини. Мне делали массаж. Прости мне мой вид. Я не ожидала, что ты вернешься так скоро…

В ее взгляде не было того мягкого укора, с которым она обычно смотрела на меня, если замечала на моей одежде хотя бы крошечное пятнышко; моя юбка была смята и покрыта грязью, ноги и волосы запылились, но Тахуру, кажется, этого не замечала. Она так и стояла передо мной, босая, переминаясь с ноги на ногу и покусывая губы. После некоторой паузы я встал, взял ее за горячую руку и прикоснулся губами к ее щеке.

— Я скучал по тебе, Тахуру, — произнес я дежурную фразу. — Что с тобой? Мне кажется, ты чем-то взволнована.

— Правда? — переспросила она. — О да, Камен, спасибо, у меня все хорошо. Послушай, мне нужно поговорить с тобой, прямо сейчас. Я должна тебе кое-что показать. Я тебя еле дождалась. Пойдем в мою комнату.

Я с нежностью взглянул на Тахуру — она смотрела мне в лицо, раскрасневшаяся, со сверкающими глазами, а ее чуть дрожащие пальцы и некоторое замешательство при нашей встрече выдавали сильное волнение.

— Сейчас пойдем, — ответил я. — Но сначала мне нужно сообщить тебе нечто. Тахуру, случилось кое-что ужасное. Я могу тебе довериться?

Она убрала руку.

— Конечно.

— Учти, речь пойдет не о каком-нибудь легкомысленном секрете, о котором можно посудачить с подружками, — серьезно проговорил я. — Поклянись, что никому не скажешь. Скоро праздник Хатхор. Поклянись ее именем!

Тахуру отступила на шаг.

— Клянусь, — произнесла она. — Камен, ты меня пугаешь.

— Прости. Давай выйдем в сад, где нас никто не подслушает.

Тахуру послушно последовала за мной; я видел, что она чем-то очень взволнована, иначе она никогда бы не вышла из дома полуодетая, да еще без косметики на лице, из боязни, что кто-нибудь увидит ее в таком виде. Мы зашли за густой куст, сели на траву, и я рассказал Тахуру все. Я знал, что очень рискую, но, с другой стороны, если сейчас я не могу положиться на свою невесту, то как смогу я после этого доверять ей как своей жене? Паис частенько заходил в их дом, где его принимали как старого знакомого. Кроме того, Паис был братом прорицателя.

Пока я говорил, у меня было чувство, что я разворачиваю некое вышитое полотно, и вдруг мне пришла в голову одна мысль: а что если прорицатель знал о планах своего брата? Что если все козни против Ту исходили именно от него? Я читал рукопись. Гуи был холодным, безжалостным человеком, который сначала использовал молодую девушку в своих интересах, а потом бросил ее на волю царского суда. Что если убить ее для него все равно что прихлопнуть муху? Особенно сейчас, когда так велика опасность того, что всплывут его старые грехи? Если фараон прочитает рукопись, едва ли он будет просто разгневан. Значит, если Паис открывал ящик и читал рукопись, а потом рассказал обо всем брату, они вместе решили, что сначала должна умереть Ту, а потом и я, как ненужный свидетель.

Тахуру внимательно наблюдала за мной, переводя взгляд с моего рта на глаза и обратно. Наконец я умолк, и тогда она тихонько тронула меня за колено.

— Ты веришь этой женщине, Камен?

Об этом меня все время спрашивала и Ту. Я кивнул.

— Верю. Теперь от всей этой истории зависит не только моя карьера, но и моя жизнь.

— Тогда я тоже верю. А где она, у реки? Это крестьянка? Что я должна делать?

В тоне Тахуру невольно проскользнули нотки презрения и страха, но я не винил ее.

— Тахуру, в вашем доме очень много слуг. Скажи управляющему, что эта женщина привязалась к тебе на рынке и ты уступила ее мольбам. Посели ее вместе со слугами, но следи, чтобы она выполняла такую работу, при которой не надо выходить из дома. Например, пусть ухаживает за садом.

Тахуру сморщила носик.

— А почему ты не можешь поселить ее в своем доме, Камен? Пусть ухаживает за вашим садом.

— Потому, — мягко сказал я, — что в нашем доме мало слуг и Па-Баст ее сразу заметит и либо выгонит, либо отдаст в другой дом. Пожалуйста, Тахуру, сделай это для меня.

Однако моя просьба Тахуру не только не смягчила, а, наоборот, разозлила.

— Для тебя, Камен, или для нее? Или для вас обоих? Она красива? В конце концов, вы провели на реке много дней.

Я вздохнул. О женщины!

— Дражайшая моя Тахуру, — сказал я. — Ты меня внимательно слушала, я же знаю. Когда-то эта женщина действительно была очень красива, она даже была возлюбленной царя, но с тех пор прошло семнадцать лет. Теперь она просто женщина, которая отчаянно нуждается в нашей помощи. Кстати, ты не могла бы придумать способ, как ей попасть во дворец?

Тахуру просияла.

— Если она была царской наложницей, то должна хорошо знать дворец, — сказала она. — Мы с ней обсудим эту проблему. Знаешь, Камен, я еще никогда не видела наложниц, и мне это очень интересно. — Она наклонилась ко мне. — Я понимаю: все это очень серьезно и необычно. Но, Камен, моя новость еще более важная. Ты хочешь ее узнать?

— Нет, — ответил я и встал. — Не сейчас. Достань мне знак служанки, Тахуру, чтобы женщину пропустила стража. Она, должно быть, голодна и хочет пить. Пойду приведу ее.

Тахуру собралась что-то сказать, затем передумала и, поднявшись, направилась к дому. Вскоре она вернулась и протянула мне тонкий медный браслет.

— Я сказала управляющему, что наняла новую служанку, — сообщила она. — Проведи женщину в мою комнату, Камен, а потом мне обязательно нужно с тобой поговорить.

Удивившись ее серьезному тону, я кивнул и направился к выходу из сада.

Женщина крепко спала в тени платана, завернувшись в плащ и подложив под щеку ладонь. Ее густые волосы разметались по траве. Я присел на корточки, посмотрел, как подрагивают ее длинные ресницы, и тихо тронул ее за плечо. Она мгновенно проснулась. Я протянул ей браслет.

— Я поговорил с Тахуру, — сказал я. — И все ей рассказал. Она согласилась взять тебя в служанки и хранить твою тайну.

— Ты доверяешь ей.

Это было утверждение, а не вопрос, и я кивнул.

— Не знаю, что тебе предложат делать, — сказал я, чувствуя, что должен извиниться за то, что ее вообще заставят работать, но она, как всегда, прочитала мои мысли, потому что улыбнулась и надела браслет на руку.

— Я привыкла к тяжелой работе, — просто сказала она. — Мне все равно, какой она будет. Я прошу только об одном: чтобы твоя невеста каждый день позволяла мне плавать и, если возможно, прятала меня от гостей и посетителей дома.

— Хорошо. Идем.

Мы прошли мимо стражников, которым Ту на ходу показала свой браслет, и вскоре уже проходили мимо пилонов дома прорицателя. Ту отвернулась, и я понял, как тяжело ей было вспоминать те дни, когда она ходила по этим ступенькам, в дорогих одеждах, окруженная всей роскошью, какую только мог дать ей фараон. Дом прорицателя мы прошли в молчании.

Было время полуденного сна, и в саду никого не было. Мы тихо проскользнули в дом. Тахуру ждала нас; в ответ на мой стук дверь ее комнаты быстро распахнулась. Я с удовольствием отметил, что за время моего отсутствия она успела привести себя в должный вид. Ее белоснежное, из тончайшего полотна платье было перехвачено на талии тонкой золотой цепочкой из маленьких священных крестиков — анков. Стройную шею украшали ожерелья из таких же анков и лунного камня, в уши были вдеты массивные серьги. Лицо и шея были припудрены золотым порошком. Контраст между этой элегантной роскошью и грязным платьем моей спутницы был так велик, что я сначала растерялся; и все же именно крестьянка вскоре начала доминировать в комнате. Сложив руки, она поклонилась Тахуру. Та кивком ответила на поклон, после чего женщины принялись молча разглядывать друг друга. Затем Тахуру спросила:

— Как ваше имя?

— Меня зовут Ту, — ответила женщина.

— Я — госпожа Тахуру. Камен поведал мне вашу историю. Мне стало жаль вас, и я обещала ему помочь. Своему управляющему я сказала, что какая-то женщина пристала ко мне на рынке и я из жалости привела ее в дом. Возможно, это вас обидит, ведь раньше у вас были собственные слуги, — поспешно добавила высокомерная Тахуру, желая, видимо, смягчить свои слова, что с ней случалось довольно редко, — но больше мне ничего не пришло в голову. Вы будете выполнять поручения управляющего, пока мы с Каменом не решим, как вытащить вас из этого кошмара.

Пока она говорила, я вдруг понял, зачем она нацепила свои лучшие наряды и драгоценности. Не из высокомерия, нет, а просто потому, что чувствовала себя очень неуверенно, а также чтобы показать, кому здесь принадлежит офицер Камен. Я был польщен.

— Благодарю вас, госпожа Тахуру, — ответила женщина. — Уверяю вас, меня нисколько не обидит положение служанки, пусть даже когда-то у меня и были свои слуги. Я сделаю все, чтобы мной остались довольны. В конце концов, Камен спас мне жизнь.

Тахуру улыбнулась:

— Вот как? В таком случае, мы с вами потом поговорим и вы расскажете мне об этом во всех подробностях. А теперь, будьте любезны, пройдите в конец сада — там находится жилище слуг и там же сейчас должен быть наш управляющий. Скажите ему, чтобы дал вам еды и пива, и пусть покажет, где вы будете спать. И скажите, чтобы дал вам одежду.

— Спасибо.

Изящно поклонившись, женщина вышла. Тахуру повернулась ко мне.

— Она совсем не такая, какой я ее себе представляла, — сказала она. — Я думала, она грубая и сильная, но если отбросить ее бедность и годы изгнания, то ее можно даже назвать утонченной. Она говорит и ведет себя совсем не как крестьянка.

— Я люблю тебя, Тахуру, — сказал я. — Ты не только щедрая и красивая; с каждым днем я нахожу в тебе что-то такое, о чем раньше не подозревал.

Она покраснела от удовольствия.

— Это потому, что мы с тобой знаем друг друга с детства, — ответила она. — Вот я, например, знаю, что под твоей маской занудного служаки скрывается человек, который в случае надобности не моргнув глазом отбросит в сторону все условности. Ты это уже проделывал. Я тоже тебя люблю. И мне очень нравится наше приключение. Как ты думаешь, не предстанем ли мы в один прекрасный день перед троном Единственного?

— Нет, — быстро ответил я, внезапно испугавшись, что Тахуру, вероятно, не до конца поняла всю серьезность ситуации, в которой мы находились. — Если нам повезет, то я останусь в живых, а твоя семья ничего не узнает об этой истории. Послушай, мы с тобой не в игрушки играем.

— Понимаю, — шепотом ответила Тахуру, сразу превратившись в ту девушку, которая совсем недавно вышла ко мне в одной тунике. — Камен, — сказала она, глядя мне в глаза, — вспомни о записке, которую я послала тебе перед самым твоим отъездом на юг. Мне нужно тебе кое-что показать. Это касается твоего отца.

Я встревожился.

— Что? С ним что-нибудь случилось? Он ранен? Погиб?

— Нет, речь идет не о Мене, — ответила Тахуру и, подойдя к сундуку, откинула крышку и стала рыться в ворохе одежды, после чего достала со дна свиток папируса. Осторожно взяв его в руки, она прижала его к груди. — Я нашла его, когда осматривала отцовскую контору, — дрожащим голосом сказала Тахуру. — Он лежал в коробке со списками рабочих и старыми отчетами о фаянсе. Если этот документ подлинный, то когда-нибудь ты действительно предстанешь перед ликом Единственного. Ты имеешь на это право. Ты его сын.

С этими словами она почтительно, словно преподносила ценный дар или укладывала подношения на алтарь бога, подала мне папирус. Я принял его, внезапно перестав соображать, что делаю.

Папирус затвердел, видимо, его долго не разворачивали. Когда-то на нем была печать, от которой сейчас осталась половина. Я заметил, как дрожат мои пальцы. Я понял, что сказала мне Тахуру, и вместе с тем мой разум отказывался в это поверить.

— Что ты говоришь? Что ты говоришь? — как идиот, повторял я.

Нащупав за спиной стул, я плюхнулся на сиденье. Перед глазами заплясали четкие иероглифы, написанные черной краской. Тахуру взяла меня за плечо.

— Читай, — сказала она.

Знаки перестали кружиться у меня перед глазами, но я продолжал крепко сжимать папирус в руках. «Достопочтенному Несиамуну, управителю фаянсовыми мастерскими Пи-Рамзеса, привет, — говорилось в документе. — Относительно вопроса о происхождении Камена, в настоящее время находящегося в доме торговца Мена, удостоверяю, что вышеназванный Мен является человеком честным и не имеет коварного намерения связать брачными узами своего приемного сына неизвестного происхождения с вашей дочерью, принадлежащей к благородному и древнему роду. Владыка Обеих Земель,[5] Великий Бог Рамзес, принял решение по священным причинам, которые не подлежат обсуждению, поместить своего сына, вышеназванного Камена, в дом торговца Мена в качестве приемного сына, которого оный Мен обязался воспитывать как родного. Хотя вышеназванный Камен и является сыном царской наложницы, в нем течет священная кровь, а посему нет никаких причин отказываться от подписания брачного контракта между ним и вашей дочерью. Вместе с тем вам предписывается сохранять строжайшую тайну относительно происхождения приемного сына Мена. Писано царским писцом Мутмосом, в четвертый день месяца пахон, в двадцать восьмой год правления Царя. — И подпись: — Амоннахт, Хранитель дверей».

Я долго не мог прийти в себя. Голова, сердце, конечности — все онемело. Я тупо смотрел прямо перед собой. «Так вот это как — быть мертвым, быть мертвым, быть мертвым», — стучало у меня в голове. Постепенно ко мне пришло осознание, что я нахожусь в доме Тахуру, что ее мягкая женская рука лежит на моем плече, а я — это не я, а царский сын, прежний же Камен умер; у меня закружилась голова, я согнулся пополам и сидел, прижавшись лбом к коленям, пока мне не стало легче. Тахуру терпеливо ждала.

— Я тоже сначала не могла прийти в себя, — сказала она, увидев, что я поднял голову. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. В твоих снах, Камен, к тебе приходила твоя мать, поэтому тебе так захотелось ее найти. И кто бы мог подумать, что сначала ты найдешь ответ на вопрос, которого не задавал!

Я облизал губы и судорожно сглотнул. Мне казалось, что я сделался пустым и легким, как провеянная шелуха.

— Я полагаю, этот документ подлинный? — с трудом произнес я.

— Конечно. Амоннахт действительно Хранитель дверей царского гарема. Его слово — закон в его владениях. Да и кому могло бы прийти в голову подделать такой документ? Здесь же упоминается не только Хранитель дверей, но и сам фараон! Даже его законные сыновья не имеют права жениться без разрешения отца. А это означает, что, когда встал вопрос о нашем браке, твой отец сказал моему, что препятствий для этого нет, так как твое происхождение даже выше моего. Мой отец ему не поверил и обратился к Хранителю дверей. Тот пошел к Единственному за разрешением на брак и получил его, а потом написал моему отцу. Ты сын фараона, Камен.

— Мой отец все знал, — сказал я, чувствуя, как во мне закипает гнев. — А значит, он знал, какая наложница меня родила. Знал и молчал, лгал мне! Зачем?

Тахуру пожала плечами.

— В папирусе говорится, что твой отец был связан клятвой. Он не имел права рассказывать.

Но я не был готов прощать. Во мне клокотала слепая, бешеная ярость. Мне хотелось схватить отца за горло и бить его, бить, бить. Сжав кулаки, я задыхался от гнева и вдруг понял, кого на самом деле хочу сокрушить. Своего родного отца. Самого Великого Бога. Я же сын фараона.

— Почему Рамзес так тихо от меня избавился? — глухо спросил я. — В гареме всегда полно ублюдков, которые потом спокойно служат офицерами в армии, обычно при штабе. И все прекрасно знают, кто они. Их, конечно, не почитают, как принцев крови, но и тайны из их происхождения тоже не делают. Что же случилось со мной?

Тахуру крепко взяла меня за руки.

— Не знаю, но это можно выяснить, — сказала она. — Тебе нужно время, чтобы привыкнуть к своему новому положению, Камен. Только не делай никаких глупостей. Может быть, ты родился под несчастливой звездой. Может быть, фараон так любил твою мать, что не хотел видеть возле себя ничего, что бы о ней напоминало. Эта крестьянка Ту, она была наложницей фараона примерно в то время, когда ты родился. Я спрошу ее, что она помнит о том времени. Ты и в самом деле царский сын и имеешь право просить отца об аудиенции, и никто не посмеет тебе отказать. А я полюбила тебя еще до того, как узнала, чья в тебе течет кровь, и ты это знаешь, правда?

Я попытался улыбнуться, но губы меня не слушались.

— Ты ужасная задавака, Тахуру, — прохрипел я. — Что же мне делать? Кто я? Все мои привычки, симпатии и антипатии, — это что, следствие царского происхождения? Что мне теперь, начинать жить заново? Кто я?

Тахуру придвинулась ко мне и обняла так крепко, как только могла.

— Ты мой Камен, храбрый и благородный, — тихо сказала она. — Давай не будем хвататься за все сразу. Пойди сначала домой и вели Сету тебя вымыть. А завтра утром ты пойдешь в контору своего отца и разыщешь там такой же папирус, как тот, что я нашла у моего.

— Завтра утром я должен стоять перед генералом и лгать, — ответил я, и она рассмеялась.

— Ты будешь стоять перед ним и знать, что в тебе течет самая благородная во всем царстве кровь, — сказала Тахуру. — Генерал не посмеет поднять руку на сына фараона!

Я не был в этом уверен. В этот тихий и сонный полдень мы сидели на полу, целовались и мечтали. Комната Тахуру была для меня последним островком, где я чувствовал себя прежним, нормальным человеком. Я ушел от нее только тогда, когда рассудок подсказал мне, что пора идти домой.

Помню, как я шел. Словно кто-то забрал мои прежние глаза и дал мне новые — я впервые так ясно видел солнечные блики на воде, очертания деревьев на фоне неба, темно-желтый песок у дорожки. Под своими сандалиями я ощущал каждую неровность, уши улавливали мириады новых звуков — люди, насекомые, птицы, плеск озера. Я словно переродился, оставшись при этом прежним человеком. Я перестал жить в мире, куда меня милостиво допустили, я больше не чувствовал, что занимаю чужое место.

Придя домой, я помылся, переоделся и снова ушел, на этот раз направившись к дому Паиса. Можно было подождать до следующего утра, но я решил, что лучше явлюсь к нему сам, прежде чем он узнает от кого-то о моем возвращении. Наверняка он ждал прежде всего доклада наемника. Однако вместо него в кабинет твердым шагом вошел я.

Генерал не замер от неожиданности, привстав со своего места, но я заметил, как он напрягся. Впрочем, ему удалось быстро с собой справиться, что я немедленно оценил, продолжая сохранять на лице торжественное выражение.

— Камен, — небрежно сказал генерал, — я вижу, ты вернулся. Докладывай.

Его голос звучал спокойно, но как-то немного визгливо.

— Мой генерал, — начал я, — сожалею, но мне не удалось выполнить ваш приказ. Уверяю вас, что все это произошло не по моей вине. Я знаю, в чем состоит мой долг.

Генерал нетерпеливо махнул рукой. Он уже не только овладел собой, но и начал поглядывать на меня с подозрением. Я принял вызов.

— Перестань болтать, — прервал он меня. — Лучше объясни, почему ты не выполнил столь простого поручения?

Меня начал разбирать смех, наверное, это было признаком легкой истерики.

— Я доставил наемника в Асват, как мне было приказано, — спокойно сказал я. — По пути мы ночевали в безлюдных местах, как вы и велели. Когда мы добрались до Асвата, за три часа до рассвета я отвел наемника к хижине женщины, но ее там не оказалось. Наемник рассердился. Спросив у меня, где она может быть, он велел мне остаться возле хижины. Я остался. Он больше не вернулся, женщина тоже.

— То есть как это — не вернулся? — рявкнул генерал. — Сколько ты его ждал? Ты искал его?

— Разумеется, — с гордостью ответил я. — Но я помнил о вашем предупреждении относительно строжайшей секретности. Это несколько затруднило поиски. Я мог бы опрашивать жителей села и обыскивать их дома, но вместо этого мне пришлось ограничиться простым обходом дорог и окрестных полей. Я прождал еще день, но наемник так и не появился. В тот вечер я снова пошел к дому женщины, но результат был прежним. Она не вернулась. Мне пришлось выбирать: привлекать и дальше внимание любопытных крестьян или возвращаться в Дельту. Я выбрал второе. Вся ответственность лежит на мне. Надеюсь, я поступил правильно. Позвольте предложить: направьте в Асват послание с требованием арестовать женщину. Как только она вернется, ее арестуют.

Не слишком ли далеко я зашел? Темные глаза генерала внимательно и холодно смотрели на меня, но я выдержал его взгляд. Надеюсь, в моих глазах он видел выражение почтительного сожаления.

Тут я подумал вот о чем: скорее всего, наемник был лишь орудием в руках самого Паиса. Не думаю, чтобы он люто ненавидел женщину или меня. Генералом двигали вовсе не эмоции; наоборот, мне кажется, я ему даже нравился. Нет, его поступок был продиктован чувством самосохранения. Он почувствовал, какая опасность ему угрожает, и тщательно рассчитал ответный ход. На то он и старший офицер. Ту говорила, что если его первая попытка окажется неудачной, он сделает вторую. Глядя в глаза генерала, я понял, что она права.

Генерал скривился и откинулся на спинку стула.

— Уверен, что ты стараешься себя выгородить, — сухо заметил он. — В то же время меня крайне удивляет поведение наемника, и я, разумеется, проведу расследование столь странного исчезновения. Как ты думаешь, с ним не могло что-нибудь случиться?

Я постарался придать себе вид человека, изумленного до глубины души. Я вообще становился хорошим актером.

— Случиться? — переспросил я. — О, не думаю, генерал. Что могло случиться с человеком, который приехал выполнить столь незначительное поручение? Должен вам сказать, что мне этот наемник не понравился. Сидел в каюте целыми днями и ни с кем не разговаривал. Мне кажется, что, когда мы прибыли в Асват, он просто почувствовал зов пустыни и ответил на него. Дикарь, что с него взять!

Паис пристально взглянул на меня.

— Что ж, возможно, ты и прав, — сказал он, — я тоже думаю, что мы его больше не увидим. Скажи, Камен, ты открывал тот ящичек, который привез мне?

— Нет, мой генерал. Это был бы бесчестный поступок. К тому же, что могла туда положить какая-то сумасшедшая? И веревки на нем были очень уж сложно завязаны. Я бы не смог их развязать.

Генерал улыбнулся.

— Как это удобно, быть честным человеком, — пробормотал он. — Кто точно знает, что хорошо, а что нет, всегда действует не задумываясь. За него думает Маат. Можешь идти, Камен, но я хочу тебя предупредить: время твоей службы в моем доме подходит к концу. Ты хорошо охранял меня, но нам обоим нужны перемены. Ты вернешься в свою школу для дальнейшего обучения.

Мысли лихорадочно завертелись у меня в голове. Он придумал это только сейчас. Он мне не поверил и теперь боится меня. Он не поверил, что я не вскрывал ящик, и хочет вернуть меня в казарму, чтобы убийство произошло не в его доме. Например, несчастный случай во время учений. Генерал наверняка поднимет все свои связи, чтобы отправить меня служить в Нубию или на восточную границу. Постаравшись остаться равнодушным, я отдал честь.

— Я рад, что служил у вас, генерал, — сказал я, — и надеюсь, что моя служба вас не разочаровала.

— Мне не на что жаловаться, Камен, — ответил он, вставая. — Но ты еще молод. Тебе нужна другая служба, требующая больших усилий, чтобы твои способности не пропали даром. Разумеется, я буду следить за твоей карьерой. Ты очень и очень меня интересуешь.

Теперь он улыбался уже откровенно, с какой-то мальчишеской самоуверенностью, и мне ужасно захотелось немедленно стереть с его лица эту улыбку.

— Спасибо, генерал, — ответил я. — Вы мне льстите. Мне будет жаль оставить службу в вашем доме.

С этими словами я повернулся и вышел из кабинета, дрожа от бешенства и вместе с тем испытывая огромное облегчение.

Шагая по тропинке вдоль воды, я представлял себе, что будет, когда я встречусь со своим отцом, фараоном. Он объяснит, почему удалил меня из дворца. Он не станет умолять меня о прощении, ибо воля царя священна, но он будет смотреть на меня с любовью, когда я преклоню перед ним колени. «Что я могу сделать для тебя, Камен?» — спросит он. «Прошу тебя, отдай мне в руки генерала Паиса, — отвечу я. — Он причинил мне много неприятностей». В этот момент я очнулся. По озеру проплывала лодка, сидящий в ней человек узнал меня и прокричал приветствие. Я помахал ему рукой, а потом рассмеялся над своими дурацкими фантазиями и Паисом с его самонадеянностью. От смеха у меня полегчало на душе, и, входя в наш дом, я весело кивнул привратнику.

Дома меня ждали послания. Отец благополучно добрался до Фаюма, проводил свой караван и дальше отправился на ладье. Он пробудет неделю в нашем поместье, вместе с управителем проверяя состояние хозяйства и почвы после разлива реки, а также изучая виды на урожай, а затем повезет домой наших женщин. Моя мать и сестры прислали мне такие длинные и запутанные послания, что мне начали слышаться их голоса. Я любил их всех, но теперь между нами возникла тайна, о которой, возможно, знал не только отец, но и мать, так что теперь, пока все не решится, мы будем находиться на разных берегах.

Сету был отправлен сообщить Па-Басту, что вечером меня не будет. Мне хотелось повидаться с Ахебсетом, а заодно хорошенько отвести душу в веселой и разбитной пивнухе. Паис, женщина из Асвата, мое происхождение и все мои страхи пусть подождут до утра. Я как следует напьюсь со своим приятелем и забуду обо всем. Сняв с себя оружие и форму, я нацепил короткую юбку, надел старые сандалии и, прихватив плащ, вышел из дома.

Пивом я накачался будь здоров, но забыть о прошедших днях так и не смог. События, эмоции, часы страшного напряжения, шок — память об этом никак не хотела выветриваться из головы. Под грубый смех и пьяные крики я сообщил Ахебсету, что скоро уйду со службы в доме генерала. Мне хотелось рассказать ему все, поскольку мы были знакомы со дня поступления в военную школу, но вместе с тем я страшился потерять его дружбу или подставить приятеля под удар. Поэтому мы пили, орали песни, ссорились, но домой я вернулся вполне трезвым и сразу повалился в постель.

На следующее утро я проснулся с тяжелой головой и, вдыхая ароматы завтрака, который принес мне Сету, смотрел, как он раздвигает занавеси на окнах и прибирает в комнате. Вставать мне не хотелось. Я выполнял долгое и трудное задание, поэтому имел полное право на пару дней отдыха. Наконец Сету спросил:

— Вы заболели, господин Камен? Или просто не хотите вставать?

Я мгновенно поднялся и сел на постели, спустив ноги на пол.

— Ни то ни другое, — ответил я. — Спасибо, Сету, но я не хочу есть, оставь мне только воду. Я пойду искупаюсь, а потом зайду к Кахе, узнаю, не занят ли он. Одежду мне не готовь, я сам оденусь.

Кивнув, Сету забрал поднос с завтраком и вышел, а я выпил кувшин воды, надел сандалии и отправился на озеро.

Утро было ясным и теплым, и я с блаженным вздохом окунулся в прозрачную воду озера. Сначала я просто полежал, покачиваясь на легких волнах и разглядывая свои белеющие под водой руки и ноги, потом поплыл. Ритмичная работа рук, тяжелое равномерное дыхание, плеск воды у самого рта — все это действовало на меня успокаивающе. Почувствовав усталость, я выбрался на берег, а когда пришел домой, то был уже совсем сухим. Я обернул вокруг талии чистую юбку, причесался и спустился вниз, предварительно послав слугу сообщить Кахе, что я хочу его видеть. Я был совершенно спокоен. Я знал, что мне делать.

Каха явился сразу, зажав под мышкой палетку и вежливо улыбаясь.

— Доброе утро, Камен, — бодро приветствовал он меня. — Ты хочешь продиктовать послание?

— Нет, — ответил я. — Я хочу, чтобы ты помог мне отыскать в отцовской конторе один папирус. Ты хорошо знаешь, Каха, где какие документы он хранит, у меня же это займет много времени.

— Твой отец запрещает входить в контору в его отсутствие, — задумчиво ответил Каха. — Я просматриваю только те послания, на которые нужно ответить немедленно. У тебя что-то срочное?

— Да. И уверяю тебя, его деловая переписка меня не интересует.

— В таком случае, могу я узнать, что именно тебя интересует?

Я помедлил, но потом решил, что лучше ответить честно. Каха — верный слуга отца и в любом случае скажет ему, что я рылся в его счетах.

— Мне нужно найти одно послание из дворца, — сказал я. — Я знаю, что иногда отец поставлял дворцовому управителю разные редкие товары. Это меня не интересует. Папирус, который я ищу, написан в год моего рождения.

Каха бросил на меня острый взгляд.

— Я поступил на службу к твоему отцу через три года после этого, — сказал он. — Деловая переписка моего хозяина была в полном порядке, поэтому я не стал ею заниматься. Однако думаю, что коробки с более ранними посланиями сохранились. Но знаешь, Камен, я ведь рискую своим местом, — добавил он. — Если твой отец узнает, что я открывал его контору, я навлеку на себя его гнев. И все-таки я помогу тебе, если ты поклянешься, что у тебя что-то столь важное, что отцовским запретом можно пренебречь.

«В подобном случае правда больше похожа на ложь, — подумал я, — но если сейчас я начну рассказывать все как есть, никуда он меня не пустит. Нет, лучше приказать. В конце концов, отец не запрещал мне выяснять мое происхождение, а просто просил этого не делать».

— Это очень важно, — заявил я. — Я знаю, что отец запрещает входить в его контору, но мне жизненно необходимо найти этот документ. Мне никто не запрещал заниматься этим вопросом, и я изучал его долго и тщательно, но теперь мне срочно нужна некая информация, которой располагает отец. К сожалению, он в отъезде, а я очень спешу.

Каха нахмурился, явно пребывая в нерешительности. Его длинные пальцы барабанили по деревянной палетке.

— И больше ты мне ничего не скажешь? — наконец спросил он. — Я хочу помочь тебе, Камен, но у меня есть строжайший приказ твоего отца.

— Ты всегда можешь войти в его контору, — возразил я. — Ты делаешь это постоянно. Можно мне один раз проникнуть туда и поговорить с тобой, пока ты будешь работать?

Каха явно шел на попятный. Я видел это в его глазах. Наконец он сдался.

— Ну хорошо, — неуверенно сказал он. — Ты настоящая капля, которая точит камень! Но потом, когда отец приедет, ты ему расскажешь об этом?

— Зачем? — спросил я, когда Каха срывал с дверной защелки восковую печать. Мы вошли в контору.

— Затем, что это необходимо, — ответил он. — Если хозяин не может доверять своему писцу, кому же тогда он будет верить?

Каха начал разворачивать лежащие на столе свитки папирусов, а я подошел к полкам.

На них рядами стояли коробки, на каждой из которых была проставлена дата. Каха очень аккуратно вел записи. «Год тридцать первый правления фараона» — прочитал я. Это прошлый год. Выше стояли коробки, обозначенные «Год двадцатый правления фараона». Мне тогда было шесть. С бьющимся сердцем я провел пальцем по следующему ряду и прочитал: «Десятый год правления». Это запись была сделана чьей-то чужой рукой. Я взял коробку с надписью «Год четырнадцатый правления фараона» и бросил взгляд в сторону писца. Тот читал какой-то документ. Поставив коробку на пол, я поднял крышку.

— Смотри не перепутай папирусы, — не поднимая головы, вдруг сказал Каха.

Я промолчал и начал просматривать документы, надеясь на одном из них увидеть царскую печать. Ничего. Я просмотрел еще раз, затем поставил коробку на место и взял другую, следующего года, и снова ничего. Поставив коробку на полку, я подошел к Кахе.

— Его там нет, — сказал я, чувствуя, что задыхаюсь от волнения. — В деловых бумагах его нет. А где отец держит свои личные бумаги?

Каха резко встал.

— Довольно! — сухо и решительно сказал он. — Довольно, Камен. Тебе придется подождать возвращения отца.

— Я не могу ждать, Каха, — сказал я. — Прости, не могу.

Обойдя вокруг стола, я внезапно подошел к писцу сзади и одним движением обхватил рукой его шею, крепко прижав к себе его голову.

— Я могу сломать тебе шею, — сказал я. — Послушай, Каха, ты скажешь отцу, что я силой заставил тебя отдать документ. Где личные бумаги отца?

Каха не шевелился.

— Что ж, убей меня, — глухо сказал он. — Только не думаю, что ты это сделаешь, потому что прекрасно знаешь, каковы будут последствия. Не надо, Камен. Лучше объясни мне, что с тобой происходит, и, может быть, я сумею тебе помочь.

С тяжелым вздохом я разжал руки и отступил на шаг. Опустившись на стул, я провел рукой по лицу.

— Я пытаюсь выяснить, кто были мои родители, — сказал я. — У меня есть веские основания считать, что отец это знает, хотя и скрывает, поэтому мне обязательно нужно найти папирус, который откроет мне правду.

— Понятно. — Каха смотрел на меня серьезно и спокойно. Мои угрозы его ничуть не испугали, и теперь, под пристальным взглядом этих темных глаз, я чувствовал себя полным дураком. — Но, Камен, если отец отказывается сказать тебе правду, как мог ты подумать, что это сделаю я?

— Каха, — мрачно сказал я, — я больше не ребенок, который играл вот под этим столом, пока вы с отцом занимались делами. Если ты не принесешь мне коробку с личными бумагами отца, я разнесу в клочья всю контору, пока не найду этот документ. Мне все равно, что скажет отец. Я его не боюсь. И ты не смеешь мне приказывать.

— Я очень люблю тебя, Камен, — сказал Каха, — но позволь тебе напомнить, что и ты не смеешь мне приказывать. Я служу только твоему отцу, и больше никому. От него зависит, останусь я в этом доме или нет.

Я встал. Спокойно подойдя к сундукам, которые стояли под полками, я рывком сорвал печать с первого же из них и разом высыпал на пол все его содержимое. Каха молча наблюдал за мной. В сундуке лежали свитки пергаментов и какие-то маленькие коробочки, завернутые в холст. Я начал грубо срывать с них ткань. В них оказались золотые безделушки, слитки серебра, необработанный кусок ляпис-лазури, стоивший, наверное, не меньше, чем весь наш дом, драгоценные камни без оправы, сабейские монеты, но ничего похожего на то, что я искал. Пошарив на дне сундука, я выдвинул второй. В стену с грохотом ударила крышка. Я нагнулся над сундуком.

— Ладно, согласен! — крикнул Каха. — О боги, Камен, ты что, сошел с ума? Я дам тебе, что ты просишь. Позови Па-Баста, пусть он будет свидетелем, что я сделал это по принуждению.

Однако специально звать управляющего не пришлось. Он стоял в дверях, с ужасом глядя на тот хаос, что я устроил в конторе. Я не дал ему заговорить.

— Видишь это? — дрожащим голосом спросил я. — Это сделал я. Каха пытался меня остановить. А сейчас он принесет мне то, что я ищу, потому что иначе я переверну вверх дном всю контору. Я не шучу, Па-Баст.

Управляющий окинул быстрым взглядом меня, Каху, разгромленные сундуки.

— Ты пьян, Камен? — поинтересовался он. Я покачал головой. — Тогда дай ему поскорее, что он там просит, а то он и в самом деле все разгромит, — сказал он Кахе. — И если после этого ты не успокоишься, мне придется запереть тебя в твоей комнате, где ты будешь сидеть до тех пор, пока из Фаюма не вернется твой отец.

— Не придется, — ответил я. — Я в своем уме. Все будет хорошо. Неси, Каха.

Тот холодно кивнул, открыл один из сундуков и вытащил из него эбеновый ларец, отделанный золотом. Открыв крышку ларца, Каха протянул его мне.

— Я буду держать, а ты ищи, что тебе надо. Только ничего больше не трогай.

Я увидел его сразу. Он был почти таким же, как свиток Тахуру. Папирус превосходного качества, мягкий и гладкий. Такая же восковая печать, с таким же оттиском. Я медленно развернул папирус, и сразу люди в комнате, беспорядок на полу, содержимое ларца, который держал в руках Каха, перестали для меня существовать, словно кто-то накрыл меня покрывалом. Я принялся разбирать четкие иероглифы.

«Достопочтенному Мену, привет. Узнав о вашем желании взять на воспитание приемного сына, а также тщательно выяснив состояние ваших дел, положение и репутацию, с радостью сообщаю, что на ваше попечение будет отдан ребенок, родившийся от царского семени у одной из наших наложниц по имени Ту. Вы будете заботиться о нем, как о своем родном сыне. За это вы получаете одно из наших поместий на берегу озера Фаюм, со всеми причитающимися по этому случаю официальными бумагами. Под страхом царской немилости вы обязаны скрывать тайну рождения этого ребенка. Да пребудет он в здравии и благополучии. Продиктовано Хранителю дверей, Амоннахту, в шестой день месяца мезори, четырнадцатого года нашего правления».

Документ был подписан незнакомой рукой, такой тяжелой, что перо проткнуло папирус. Титулы царя заняли четыре строки.

Значит, это правда. Я сын фараона. А имя наложницы, родившей меня, Ту. Неужели боги сотворили чудо и Ту из Асвата — это та самая Ту? «Подожди, не торопись, — твердил я себе. — Ту — вполне обычное имя. Тысячи женщин в Египте зовут Ту». Но я не мог успокоиться. Папирус свернулся у меня в руке, и Каха подставил ларец, но я покачал головой.

— Он пока побудет у меня, — сказал я. — Позови слугу, пусть все приберет.

Я бросил взгляд на Па-Баста — тот равнодушно смотрел на папирус. Значит, про документ он ничего не знает. Молча пройдя мимо него, я направился к лестнице.

Я уже начал подниматься, когда внезапно застыл на месте. Словно чья-то рука в один миг все изменила; вскрикнув от внезапной догадки, я бегом бросился в свою комнату.

Швырнув папирус на кровать, я упал на колени перед сундуком и вытащил из него кожаный мешок, который совсем недавно дала мне женщина из Асвата. Вытряхнув свитки папируса, я начал лихорадочно перебирать их и вскоре нашел то, что искал. «Каждое утро, когда солнце еще не начинало жечь, я выносила его во двор и укладывала на одеяло, расстеленное на траве, а потом смотрела, как он машет ручками и ножками и ловит цветок, который я подносила к его лицу». Она рассказывала о своем сыне, о сыне фараона, сыне, которого у нее отобрали перед тем, как отправить в ссылку. «Нет, этого недостаточно, — думал я. — Это же мой сон, но, может быть, это все-таки совпадение?» Но я уже не верил самому себе.

Нет, неправда, все сходится. Тогда, на обратном пути в Пи-Рамзес, когда Ту рассказывала мне свою печальную историю, я не обратил внимания на весь ужас и трагедию, произошедшую с этой женщиной. Я прочитал еще один отрывок из ее записей: «Статуэтка была покрыта несколькими слоями масла, чтобы ее поверхность была ровной и гладкой. Уши Вепвавета были подняты вверх, его прекрасный длинный нос к чему-то принюхивался, но глаза смотрели прямо на меня, в них отражалось его великое могущество. На нем была коротенькая юбочка с безукоризненными складками. В одной руке он держал копье, в другой меч. На его груди была вырезана надпись: „Озаритель Путей“, сделанная отцом, который, должно быть, долго учился этому у Паари».

Я уставился на спокойное, умное лицо бога, с которым не расставался все эти годы, а Вепвавет с самодовольным видом смотрел на меня. «Озаритель Путей», — прошептал я. Неужели это возможно? Сунув папирус обратно в мешок, я положил туда же и статуэтку и выбежал в сад. Она отдала статуэтку, которую для нее вырезал отец, Хранителю дверей, Амоннахту, умоляя его завернуть фигурку в тряпки вместе с ребенком. И тот отнес дитя в дом торговца Мена? Скоро я это выясню.

Я быстро добежал до дома Тахуру, шлепая сандалиями по песку и размахивая кожаным мешком. Солнце стояло высоко, и навстречу мне то и дело попадались спешащие по своим делам слуги, солдаты, жители соседних усадеб. Многие окликали меня, но я не останавливался.

Тяжело дыша, я вбежал в ворота усадьбы Несиамуна, на ходу крикнул пароль изумленному привратнику и едва успел нырнуть за ближайший куст, когда из дома вышел сам Несиамун с двумя людьми. За ними слуги несли пустой паланкин с алой бахромой и золотыми занавесками.

— Нас задерживает нехватка порошкового кварца, — говорил Несиамун, — но эта проблема к завтрашнему дню будет решена, если, конечно, не подведут каменотесы. Приходится биться с управляющими, которые купили свое место, ничего при этом не смысля в производстве фаянса. А попробуй уволь их — сразу поднимаются родственники, старые связи, да еще многие из них мои друзья. Что же будет с производством, неизвестно…

Несиамун замолчал, когда один из посетителей отвесил ему поклон.

В саду Несиамуна прятаться было очень легко. Я сидел за кустом, вспоминая свои былые визиты к Тахуру, которые больше напоминали тайные встречи двух влюбленных, и содрогался от отвращения, поняв, во что превратилась моя жизнь в последнее время. Она словно покрыла меня слоями грязи, а ведь мне так хотелось быть чистым и свободным!

Я подошел к дому. Оттуда слышался звон посуды и смех матери Тахуру, Адьету. Она что-то рассказывала своим подругам, и я не стал заходить, потому что тогда меня усадили бы за стол и принялись угощать медовым печеньем и вином под любопытными взглядами благородных дам. К тому же я не был одет как подобает, а потому решил вернуться обратно в сад. Шагая по дорожке, я вдруг заметил, как возле бассейна сквозь ветви деревьев мелькнуло что-то белое. Я подкрался поближе. Тахуру только что вышла из воды и оборачивала вокруг обнаженного тела огромный кусок белого полотна. На мгновение я увидел ее маленькие торчащие груди, живот и лоно, по которому стекали сверкающие капли воды. В тот момент Тахуру была так прекрасна, что я не мог оторвать от нее глаз. Но вот ткань скрыла ее тело, и Тахуру растянулась на подстилке возле воды, взяв в руки гребешок. Я вышел из кустов.

— Камен! — вскрикнула она. — Что ты здесь делаешь?

Я приложил палец к губам и оглянулся, чтобы проверить, нет ли поблизости служанки.

— Она ушла за моим зонтиком, — сказала Тахуру. — А я решила искупаться, пока мама болтает с подругами. Что случилось? Еще одна тайна?

Я кивнул.

— Возможно. — Вынув из мешка статуэтку Вепвавета, я вложил ее в мокрую ладонь Тахуру. — Поставь это среди своих шкатулок и кувшинчиков, — сказал я, показывая на туалетный столик. — Потом вели позвать женщину из Асвата и попроси ее что-нибудь сделать, например, пусть расчешет тебе волосы или смажет маслом руки. Я хочу, чтобы она заметила эту статуэтку. Я спрячусь и буду наблюдать.

— Зачем?

— Потом скажу, а сейчас мне нужно увидеть ее реакцию.

— Ну хорошо. — Тахуру поморщилась. — Вон идет Изис с зонтиком. Так ничего мне и не скажешь, Камен?

Вместо ответа я чмокнул ее в щеку и спрятался за кустом. Пришла служанка и стала разворачивать над Тахуру белый полотняный купол. Порывшись в своих вещах, Тахуру достала кусочек корицы и положила его в рот.

— Изис, — услышал я, — ступай, приведи мне ту новую служанку с голубыми глазами. Кажется, сегодня она работает на кухне. Я хочу ее видеть. Потом можешь вернуться в дом.

Поклонившись, Изис ушла.

Тахуру легла, опершись рукой на локоть. Я видел, как, зажав зубами кусочек корицы, она принялась его сосать. Немного полежав, глядя в пространство, она приподнялась и надела на щиколотку золотую цепочку, после чего вновь откинулась на спину. Ее движения были плавно-ленивыми, чувственными, и тогда я подумал, что она просто дразнит меня, что, впрочем, как-то не очень вязалось с моей невестой, учитывая ее возраст и неопытность в подобных вещах.

— Ты сегодня как сама богиня Хатхор, — тихо сказал я.

Тахуру улыбнулась.

— Я знаю, — ответила она.

Мы ждали. Наконец появилась Ту и быстро подошла к бассейну. На ней было платье служанок дома Несиамуна — короткое, с желтой полосой и желтым пояском. На ногах Ту были желтые сандалии. Волосы забраны на голове в пучок и подвязаны желтой лентой. Подойдя к Тахуру, Ту изящно поклонилась.

— Вы посылали за мной, госпожа Тахуру, — сказала она.

Тахуру села.

— Вчера вы так хорошо сделали мне массаж, — сказала она, — а сейчас у меня все мышцы зашлись от плавания. Пожалуйста, помассируйте меня снова. Масло вон там, на столике.

Женщина снова поклонилась и подошла к столику. Вепвавет стоял там, полускрытый подушкой. Я увидел, как женщина протянула руку к склянке с маслом и вдруг замерла. У меня перехватило дыхание. Пальцы Ту задрожали, и вдруг, глухо вскрикнув, она схватила статуэтку и обернулась к Тахуру. Ее глаза расширились, лицо побледнело. Прижав статуэтку к лицу, она начала раскачиваться, словно пьяная, пытаясь при этом что-то сказать. Тахуру молча наблюдала за ней. Наконец женщина хрипло заговорила.

— Госпожа Тахуру, госпожа Тахуру, где вы это взяли? — сказала она, проводя пальцами по гладкой поверхности дерева, как часто делал я сам.

— Мне ее дал один приятель, — небрежно ответила Тахуру. — Красивая, правда? Вепвавет — покровитель вашего селения, не так ли? Но что случилось, Ту?

— Мне знакома эта статуэтка, — мрачно сказала Ту. — Ее вырезал мой отец, в честь дня моего имени, когда я еще служила в доме прорицателя.

— Вы уверены, что это та самая статуэтка? — спросила Тахуру. — Их ведь так много повсюду. С другой стороны, этот бог — Озаритель Путей. — Она тронула Ту за руку. — Сядьте, Ту, а то вы сейчас упадете.

Женщина опустилась на траву.

— Я узнала бы эту фигурку, даже если бы ослепла, — дрожащим голосом сказала она. — Одного прикосновения достаточно, чтобы понять, что это работа моего отца. Эта фигурка стояла возле моего ложа много лет, я молилась возле нее. Госпожа, умоляю, скажите, кто дал вам ее? — Она протянула к Тахуру руки. — Последний раз я видела фигурку перед тем, как отдать ее Амоннахту, Хранителю дверей царского гарема, когда меня отправляли в ссылку. Я умоляла его сделать так, чтобы эта статуэтка непременно была рядом с моим маленьким сыном, чтобы Вепвавет охранял его. — Внезапно женщина заколотила руками по земле. — Да неужели вы не понимаете, что, если я найду того, кто дал вам статуэтку, я, может быть, найду и своего сына?! Может быть, он жив! — кричала она.

Тахуру опустилась возле нее на траву и взглянула в мою сторону.

— Боги, — прошептала она, — о боги, Камен, это ты…

С трудом поднявшись на ноги и пошатываясь, как человек, перенесший тяжелую болезнь, я вышел из-за куста. Подойдя к женщине, я опустился на колени и посмотрел в ее лицо.

— Это моя статуэтка, — сказал я, едва слыша собственный голос. — Она была завернута в тряпки вместе со мной, когда меня принесли в дом Мена. Я знаю, что мой отец — фараон. А ты… ты моя мать.


Глава пятая | Дворец наслаждений | Глава седьмая