home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава седьмая

Я был еще молод, когда поступил на работу в этот дом, а Камену было всего три; это был строгий, умный ребенок с правильными чертами лица, пристальным взглядом и страстным желанием вникать во все, что происходило вокруг него. Я мог бы стать для него хорошим учителем, поскольку всегда бережно относился к скрытым талантам детей, боясь, что им не дадут развиться, однако в данном случае я мог не беспокоиться. Отец Камена прилагал все усилия, чтобы дать ему хорошее образование, и воспитывал его строго, но с такой любовью, о которой можно было только мечтать.

В мальчике было что-то притягательное. Так бывает: увидишь мельком в толпе чье-то лицо и забываешь, но потом вдруг начинаешь видеть его повсюду. Иногда отец позволял Камену играть в конторе, где мы работали. Камен сидел под столом, тихо возился со своими игрушками и иногда поглядывал на меня, поскольку я тоже сидел на полу, и тогда мне хотелось прикоснуться к нему — потрогать не его нежную детскую кожу, а то непонятное, незнакомое, что так меня притягивало.

В доме Мена всем жилось спокойно и счастливо, а сам Мен был хорошим хозяином. Я же был превосходным писцом. Я прошел обучение грамоте и школе жизни при храме Амона в Карнаке, где я увидел, что священное поклонение богу превратилось в череду сложных, но пустых ритуалов, проводимых жрецами, которые больше верили в свою тугую мошну и возможность покрасоваться, чем в могущество божества или просьбы молящихся. Тем не менее я получил отличное образование и по окончании учебы смог поступить на службу в дом знатного сановника.

Меня всегда интересовала история Египта, поэтому я решил выбрать себе хозяина, который интересовался тем же. Он, так же как и я, считал, что культ богини Маат извращен, что прошлая славная история страны, когда боги, восседавшие на Престоле Гора, поддерживали гармонию отношений между жрецами и правительством, потускнела. Наш фараон правил по указке жрецов, давно забывших, что Египет существует вовсе не для того, чтобы набивать их кошельки и выполнять прихоти их сыновей. Хрупкое равновесие, установленное Маат, космическая музыка, которая сплетала воедино власть мирскую и божественную, чтобы звучала та величественная песнь, что зовется могуществом Египта, искажались под тяжестью коррупции и жадности, и теперь песня Египта звучала тихо и фальшиво.

В дни своей молодости фараон провел несколько военных походов против восточных племен, которые хотели прибрать к рукам плодородные земли Дельты, однако его гения не хватило, чтобы понять, что войну лучше всего вести на своей территории. В те дни, когда на Престол Гора претендовал иноземный узурпатор, отец нынешнего фараона заключил сделку со жрецами, и те согласились помочь ему вернуть себе трон в обмен на определенные привилегии. Молодой фараон на долгие годы предал эту сделку забвению, в результате чего жрецы только толстели и чванились, армия голодала, а высшие чиновники попали под власть высокопоставленных иноземцев, чья верность интересам государства заканчивается в тот момент, когда им перестают платить.

Мой первый хозяин мечтал увидеть Маат возрожденной. Он нанимал на работу лишь тех, кто разделял его любовь к прошлому Египта, и я был счастлив поступить в его дом. Кроме того, я с юности ненавидел рутинную, однообразную работу, поэтому мысль о том, чтобы проводить дни за посланиями, которые будут диктовать богатые, но недалекие сановники, приводила меня в ужас. Свою карьеру я начал в качестве младшего писца под начальством Ани, старшего писца в этом странном доме. Мне тогда было девятнадцать. Четыре года я провел в полном уединении в доме загадочного и очень скрытного человека, где, впрочем, был вполне счастлив. Он быстро заметил и признал мою способность запоминать и в нужный момент подсказывать дату или подробности любого исторического события. Разумеется, хороший писец обязан запоминать все слова, которые ему диктуют, и, когда нужно, находить то место, на котором прервалась фраза, однако мои способности выходили далеко за рамки умения обычных писцов, и хозяин это отметил.

Он дал мне одно задание, для которого я отлично подходил, а именно научить грамоте некую молодую девушку, которую предназначил для служения Египту и Маат. Свое дело я знал прекрасно и быстро согласился. Мы приступили к учебе, и с каждым уроком возрастала моя привязанность к этой девушке. Она была очень красива и от природы наделена живым и острым умом. Училась она легко и, как и я, любила и почитала тот священный язык, который дал нам Тот, бог мудрости и письма, в дни зарождения Египта. Когда я узнал, что ее забирают из дома, то очень огорчился.

Впрочем, сам я тоже покинул дом, как только начал подозревать, что хозяин и его знакомые находятся под пристальным вниманием дворца. В конце концов я узнал, что мою ученицу готовили к убийству фараона, что повлекло бы за собой, как мы все надеялись, возвращение культа Маат. Но фараон избежал смерти, а девушка была арестована и приговорена к смерти. Впоследствии по неизвестным причинам казнь была заменена ссылкой, и это меня встревожило. Мой хозяин высказал предположение, что фараон, видимо, поддался чарам девушки и просто не смог отправить ее на смерть, но я не был в этом уверен. Ибо, несмотря на все свои недостатки, Рамзес Третий не был столь сильно подвержен эмоциям. Скорее всего, он узнал от девушки некую информацию, которой оказалось недостаточно, чтобы схватить нас как заговорщиков, но вполне достаточно, чтобы дать ему повод насторожиться. Хозяин со мной не согласился, но все же дал мне прекрасную рекомендацию, когда я сообщил ему, что собираюсь покинуть его дом. Кроме того, ему хватило ума понять, что я не стану ни на кого доносить.

Это было семнадцать лет назад. Проведя два года на службе в других усадьбах и чувствуя, как с возрастом ослабевает моя непоседливость, я обратился с просьбой о приеме на службу в дом Мена. Я всегда усердно трудился на благо своего первого хозяина, поэтому столь же честно работал и у остальных. Я даже чуть не женился на дочери управляющего одного из моих хозяев и начал забывать о том, что когда-то принадлежал к заговорщикам, намеревавшимся убить царя.

Дом Мена стал и моим домом. Его слуги стали моими друзьями, его семья стала и моей семьей. Я видел, как Камен растет и превращается в уверенного в себе, способного юношу, наделенного, правда, некоторым упрямством, что изредка приводило к спорам с отцом. Когда Камен заявил, что хочет стать военным, шумной перепалки и криков не было, и все же последнее слово осталось за ним. Мне почему-то всегда казалось, что раньше мы с Каменом были знакомы, поэтому я сразу полюбил его от всей души. Когда ему нашли невесту, я понял, что пройдет совсем немного времени, он построит себе дом и уйдет от нас, и тогда я решил, что, возможно, попрошу его взять меня к себе в качестве писца. А пока моя верность распространялась лишь на его отца.

И даже после того, что случилось в конторе, я не мог долго сердиться на Камена. Он грубо схватил меня за шею, но я знал, что ничего он мне не сделает. Он сам был измучен и рассержен. Что-то сильно угнетало его; он куда-то уходил, много пил, ночью бродил по дому и часто кричал во сне. Я слышал это из своей комнаты. Я чувствовал, что с ним что-то происходит, но спрашивать об этом все же не имел права. Его поступок явился следствием многих недель тревоги и расстройства, и, когда Камен рассказал мне о документе, который искал, я начал понимать, в чем дело. Мы все знали, что он приемный ребенок, и, как и он, никогда не спрашивали, кто его родители. Зачем нам было это нужно? Или ему? Его обожали мать и сестры, обожал отец, его уважали слуги, на чьих глазах он вырос. Он рос в достатке, любимый всеми, но сейчас все изменилось.

Когда Камен бросился вон из конторы, Па-Баст позвал служанку и велел ей прибраться в комнате, я не уходил до тех пор, пока она не навела порядок. Оставаясь в конторе, я продолжал размышлять над случившимся. Камен говорил, что сам все расскажет отцу. Мена я не боялся. Он человек справедливый. Но мне было ясно, что Камен очень не хотел, чтобы отец узнал о его поступке, иначе мальчик не стал бы дожидаться отъезда отца, чтобы забраться в его контору. Я мог понять его горячее желание узнать, кем были его родители. Наверное, хороший сын покорился бы отцовскому приказу никогда о них не спрашивать, и все же мои симпатии были на стороне Камена. Почему Мен ведет себя так неразумно? Что плохого в желании Камена?

Когда в конторе было прибрано и дверь снова закрыта и опечатана, я пошел к Па-Басту. Он сидел на кухне за домом, болтая с поваром, у которого из-за отсутствия хозяев было мало работы. Когда разговор закончился, я вытащил Па-Баста во двор.

— Я все думаю о той сцене в конторе, — сказал я. — Вообще-то, это был всего лишь порыв ветра в пустыне — налетел и тут же стих. Камен чем-то расстроен, и я не хочу усугублять его состояние еще и тяжелым разговором с отцом. Поэтому, Па-Баст, пусть этот случай останется между нами. В конторе наведен порядок. Если я попрошу Камена отдать мне тот документ, а потом верну его обратно в ларец, ты согласен молчать о том, что видел?

Па-Баст улыбнулся.

— А почему бы и нет?! — сказал он. — Камен впервые выкинул подобную штуку, да и вреда от нее, как ты меня уверяешь, не было. Мне что-то тоже не хочется пережить еще один скандал, когда Мен вернется и узнает, что его сын в приступе умопомешательства чуть не разгромил контору. Если Камена и гложет какая-то мысль, то уж явно не пустяковая. Мы с тобой его хорошо знаем.

— Его мучит мысль о собственном происхождении, — сказал я. — Мен почему-то скрывает от него, кто были его родители. А сказал бы, тогда Камен сразу бы успокоился и в доме снова наступили бы мир и покой, а его нервозность приписали бы просто периоду взросления. А ты не знаешь, кто были его настоящие родители, Па-Баст?

Управляющий покачал головой.

— Нет, да и тот папирус, который Камен выхватил из ларца, я тоже никогда не видел. Когда мальчика принесли к нам, с ним в тряпки была завернута только статуэтка Вепвавета. Папирус, должно быть, был передан Мену человеком, который принес ребенка. Но ты прав, Мен ведет себя страшно глупо, позволяя песчаной дюне превращаться в гору.

— Так, значит, мы договорились?

— Да.

Я не считал, что предаю своего хозяина; мне просто не хотелось, чтобы между отцом и сыном пролегла трещина. Хотя они любили и уважали друг друга, между ними было мало общего. Я решил, что поговорю с Каменом, как только он вернется, заберу у него документ, верну его на место, и все будет забыто.

Но Камен в тот день не вернулся. Я поплавал, поужинал, написал письмо поставщикам папируса с просьбой прислать новые листы и чернила. Вечер сменился ночью, а Камен все не возвращался. На следующее утро, едва проснувшись, я встал и сразу направился в его комнату, но Сету, которого я встретил в коридоре, сообщил мне, что Камена там нет. Он не ночевал дома. Сначала я не придал этому значения. Все эти мелкие проступки Камена были всего лишь следствием юности, и я подумал, что он, скорее всего, прокутив всю ночь с приятелями, сейчас отсыпается в доме одного из них. Впереди у него оставался еще один день отпуска, поэтому я не стал бить тревогу.

В полдень принесли письма, и я принялся их разбирать, проработав в конторе в течение нескольких часов, затем поел вместе с Па-Бастом, немного поспал и, как обычно, искупался в озере. Наступила ночь, но Камен не вернулся.

На следующий день, через два часа после восхода солнца, я был в передней, когда ко мне подошел какой-то солдат и отдал честь.

— Генерал Паис прислал меня узнать, где находится офицер его личной гвардии, — без всякого вступления начал он. — Сегодня утром офицер Камен не явился на службу. Если он болен, генерала следует об этом известить.

Я начал быстро соображать. Появление солдата меня встревожило, и моим первым порывом было защитить Камена. Он всегда был ответственным юношей… Какая бы дикая история с ним ни приключилась, он никогда бы просто так не бросил дежурство, а с ним и своих подчиненных. Может быть, мне что-нибудь сочинить? Например, сказать, что отец срочно вызвал его в Фаюм? А что если как раз сейчас Камен входит в дом генерала? Нет. Его вещи так и лежат на кровати, где их оставил Сету. Тогда где же он? У Тахуру? Уже две ночи подряд? Несиамун никогда бы этого не позволил. Или он напился, упал в реку и утонул? Такая возможность есть. Или на него напали в городе, избили и ограбили? Тоже вполне возможно. В мою душу начал закрадываться страх. Каким-то образом я понял, что он не спал у своего приятеля, что он не придет домой и что происходит что-то ужасное и мне нужно его выгораживать.

— Скажи генералу, что прошлой ночью отец Камена прислал из Фаюма послание, — сказал я. — У них там что-то случилось, и Камен срочно выехал к семье. Разве генерал не получал его послания?

— Нет. Когда он вернется?

— Не знаю. Но как только из Фаюма появятся новости, я немедленно сообщу об этом генералу.

Солдат развернулся и пошел к выходу, а я увидел, что рядом со мной стоит Па-Баст.

— Случилось что-то серьезное, — тихо сказал он. — Что будем делать? Я пошлю Сету в дом Ахебсета, пусть спросит, нет ли у них Камена, потом он зайдет в дом Несиамуна, может быть, Камен сидит у госпожи Тахуру, но если его и там не окажется, придется известить об этом Мена.

Я кивнул. «Скорее всего это связано с тем документом», — подумал я про себя и сказал:

— Пусть Сету идет. Больше мы ничего не можем сделать. Если он ничего не выяснит, будем думать.

В то утро дел у меня было немного. Забрав свои папирусы, я отправился в сад и сел недалеко от входа, а когда увидел, что Сету ушел, вернулся в дом. Дверь в комнату Камена была распахнута. В коридоре никого не было. Я быстро подошел к сундуку, открыл его и на стопке свежего белья увидел папирус, который Сету положил туда, когда прибирал комнату. Взяв папирус, я закрыл сундук, быстро вышел из комнаты и вернулся на свое место.

Конечно, я намеревался рассказать Камену, что мы с Па-Бастом решили сделать, а заодно и попросить его вернуть папирус на место, но Камен находился одним богам известно где, а Мен и женщины должны были скоро вернуться. Если бы я был писцом, который всегда соблюдает букву закона, то, несомненно, вернул бы папирус в тот ларец, где он и лежал; но нет, я развернул его, хотя и чувствовал при этом некоторые угрызения совести. Я беспокоился за Камена. Мне хотелось помочь ему, поэтому я решил, что если узнаю, что написано в папирусе, то, может быть, смогу действовать в нужном направлении.

Сначала содержание документа не произвело на меня никакого впечатления; хотя нет, не так: оно произвело на меня такое впечатление, что я стоял как громом пораженный, силясь осознать, что происходит. Затем я аккуратно свернул папирус и сунул его в кучу других свитков. Сидя в густой тени дерева и сцепив руки на колене, я уставился на залитый солнцем сад. В голове была пустота, но постепенно мысли прояснялись.

Теперь я понял, почему ребенок, сидевший под столом в конторе отца, вызывал во мне какую-то странную привязанность, почему его взгляд, жесты, даже смех казались мне знакомыми. Мне все стало ясно, и я только удивлялся тому, как медленно, но неотвратимо божественные персты выставляют счет за каждое наше деяние. По крайней мере, мне так показалось, когда жестокая правда встала передо мной. Значит, матерью Камена был не кто иной, как та самая девушка, которую я учил в доме своего хозяина Гуи, та девушка, в чей чистый, невинный разум, следуя приказу прорицателя, я заронил зерна сомнения в безупречности божественного фараона. Я любил ее как брат, а когда она покинула дом и стала царской наложницей, очень тосковал по ней. Заговор провалился, ее отправили в ссылку, а я вырвался из дома своего хозяина, повинуясь чувству самосохранения. Теперь все мои страхи вернулись, ибо я понял, куда отправился Камен. Я сделал бы то же самое. Он уехал на юг, чтобы разыскать свою мать; конечно, она ему все расскажет, и мы вновь окажемся в опасности, все мы — я, Гуи, Паис, Банемус, Гунро, Паибекаман и даже Дисенк, которая была служанкой Ту и готовила ее к ночным встречам с царем.

Я был всего лишь писцом. Я не участвовал в заговоре, но ведь я и не сообщил о нем властям, а кроме того, именно я внушил юной и впечатлительной Ту мысль о том, что былая слава Египта померкла в глубинах горя и негодования, куда ее ввергло невежественное правление Рамзеса Третьего. Со своей задачей мы справились блестяще. Юная крестьянка доверилась нам полностью; неопытная, простодушная и полная радужных надежд, она смело забралась в постель фараона, как скорпион — прекрасное, непредсказуемое и смертельно опасное животное. И, как скорпион, она вонзила в царя жало, но он выжил. А Ту? Ее отправили на юг, где она и исчезла, и Гуи решил, что у нашего скорпиона вырвали жало. Но он ошибся. Ребенок, которого она родила и который прорицателя вовсе не интересовал, со временем может стать нашей погибелью, если не будут приняты надлежащие меры.

Стряхнув с себя тяжелые мысли о фатальности, я взял палетку и принялся писать послание Гуи. Ждать Сету не имело смысла. Я уже знал, что в Пи-Рамзесе Камена не найдут. «Благородному господину, достопочтенному прорицателю Гуи от бывшего помощника писца, Кахи, привет, — написал я. — Позвольте выразить вам мое глубочайшее признание за честь быть приглашенным на обед вместе с вашим братом, генералом Паисом, главным управляющим фараона Паибекаманом, госпожой Гунро, а также теми слугами, что работали в вашем доме семнадцать лет назад, чтобы отпраздновать годовщину открытия вашего дара прорицания. Желаю вам долгой жизни и процветания». Я поставил свою подпись, понимая, что послание составлено очень неумело, но на другое у меня просто не было сил. Я написал Гуи, и если он меня поймет, то должен немедленно созвать остальных.

Я вызвал слугу и велел ему отнести послание, затем вернулся в дом и осторожно положил папирус в ларец с личными бумагами Мена. Я должен всех предупредить. Завтра я так и поступлю, а дальше пусть сами решают, что им делать. Больше от меня ничего не требовалось, во всяком случае, я на это надеялся. И все же я мучился от страха и не мог есть.

Как я и предполагал, Сету вернулся ни с чем. Друзья ничего не знали о Камене. Управляющий Несиамуна также его не видел.

— Подождем еще день, а потом сообщим в полицию, — сказал Па-Баст. — В конце концов, мы же не тюремщики. Может быть, ему вдруг захотелось поохотиться, и он не счел нужным нам об этом сообщить.

Но в голосе Па-Баста не было уверенности, и я не ответил. Камен действительно отправился на охоту, и если он найдет свою добычу, жизнь обитателей домов Мена и Гуи может измениться навсегда.

На мое послание Гуи не ответил. Тем не менее на следующий вечер, когда все вокруг утопало в красном зареве великолепного заката, я сказал Па-Басту, что пошел навестить своих друзей, а сам направился к дому прорицателя. Был третий день месяца хоак. Ежегодный праздник Хатхор закончился. Скоро река начнет отступать, и феллахи будут вспахивать плодородный ил, который оставила вода, чтобы бросить в него семена будущего урожая. И только озеро останется таким, как было. Фруктовые деревья в садах сбросят лепестки, и они густым ковром покроют землю, потом появятся плоды, а жизнь города будет идти своим чередом, и его жителям не будет никакого дела до той горячей поры, которая каждый год наступает в жизни землепашцев.

Я родился и вырос в Пи-Рамзесе, поэтому не слишком обращал внимание на вечную переменчивость всего остального Египта, вызванную несметным скоплением народов. Стану я частью этого огромного водоворота или нет — это мое дело, но мне нужно твердо знать, что вот он, здесь, вокруг меня, а я в самом его сердце. Годы, проведенные в школе при храме в Карнаке, были всецело посвящены учению. У меня не было ни времени, ни желания изучать город, который когда-то был центром могущества Египта, а сейчас существовал только для того, чтобы возносить молитвы Амону да совершать обряды похорон, которые регулярно проводились на западном берегу реки; этот город стал городом мертвых. Однако, когда я подошел к пилонам перед домом Гуи, мои мысли обратились на юг, сердце забилось. Наверное, Камен сейчас спешит туда, в засушливую пустыню, где находится селение Асват?

Старый привратник выбрался из своей норы, прихрамывая, подошел ко мне и принялся внимательно рассматривать.

— Каха, — угрюмо сказал он, — давно я тебя не видел. Тебя ждут.

— Спасибо, — ответил я, проходя мимо него. — Я тоже рад тебя видеть, Минмос. Скажи, ты когда-нибудь жил, как подобает человеку с твоим именем?

Старик хрипло рассмеялся и зашаркал обратно на свое место. Дело в том, что его имя означало «сын Мина», а Мин — это одно из воплощений Амона, когда один раз в год этот бог превращается в большого любителя зеленого салата и покровителя всех толстяков в Фивах.

Несмотря на всю важность моего визита, должен признать, что, оказавшись в изысканном саду прорицателя, я старался ступать потише. Здесь я когда-то был счастлив. Большая часть моей юности прошла среди фонтанов, разбрасывающих розовые капли воды, и высоких деревьев с их густой тенью. Здесь я сидел с юной Ту, когда читал ей о битвах фараона Осириса Тутмоса Третьего, требуя, чтобы она все запоминала наизусть, а она напряженно слушала, боясь упустить хоть одно слово. Она дулась на меня, потому что хотела пить, а я не разрешал ей прикасаться к кувшину с пивом, пока она не выучит урок. Вот здесь я как-то раз остановился, засмотревшись, как она делает утреннюю разминку под руководством Небнефера, учителя гимнастики; я смотрел, как изгибается ее тело, покрытое потом, когда Небнефер яростно выкрикивал слова команды. Наивной и нетерпеливой была она в те годы. Когда мои уроки закончились и с ней начал заниматься сам прорицатель, я заскучал, и хотя мы с ней продолжали видеться каждый день, это было все равно не то.

Я часто думал о том, что случилось с той коллекцией глиняных скарабеев, которую она собирала. Однажды я дал ей одну такую фигурку в виде награды за старание, и с тех пор она приходила в невероятный восторг каждый раз, когда я ставил на ее маленькую ладонь глиняного скарабея. «Маленькая ливийская царевна» — вот как я ее называл, поддразнивая за высокомерие, а она усмехалась, и ее глаза при этом загорались. Прошло много лет, я уже давно забыл о ней, но теперь, когда я оказался в знакомом саду, голоса прошлого ожили вновь. Она была левшой, то есть дочерью Сета, и по-крестьянски суеверно относилась к этой своей особенности, невероятно ее стыдясь, но я объяснил ей, что Сет не всегда был богом зла и что город Пи-Рамзес был воздвигнут в его честь.

— Подумай, Ту, — добавил я, когда увидел на ее лице недоверие, что случалось с ней весьма редко. — Если тебя любит Сет, ты будешь непобедима.

Но она не была непобедима. Она воспарила к самому солнцу, как всемогущий Гор, а потом упала на землю, в страдания и презрение. Я вздохнул, двигаясь мимо расписных колонн и входя в приемный зал, где меня встретил слуга.

— Можете пройти в обеденный зал, — сказал он, и я, звучно хлопая сандалиями по глазурованным плиткам, направился к знакомой двойной двери.

Меня встретил огонь светильников, смешанный со слабеющим блеском заходящего солнца, который проникал в комнату через маленькие оконца под потолком. В лицо ударил аромат цветов, расставленных на небольших столиках, и благовонных масел, курящихся в лампах. Сильнее всего пахло жасмином, любимым растением моего господина, и тогда воспоминания вспыхнули во мне с такой силой, что я замер на пороге комнаты. Сзади ко мне тихо подплыл управляющий Харшира, похожий на груженую баржу под всеми парусами, сверкая обведенными черной краской глазами, и крепко сжал мою руку в своих огромных ладонях.

— Каха, — прогудел он, — счастлив тебя видеть! Ну, как тебе живется в доме Мена? Я время от времени вижусь с Па-Бастом, и мы обмениваемся новостями, но как же приятно увидеть тебя самого!

Я столь же тепло поприветствовал его, поскольку любил и уважал своего друга, и все же мое внимание привлекли другие люди.

Там были все. Паис в короткой алой с золотом юбке, из-под которой виднелись его стройные ноги, с золотыми цепочками на груди и золотой серьгой в ухе. Его черные волосы были смазаны маслом, а губы накрашены красной хной. Управитель царскими слугами Паибекаман слегка постарел. Он начал сутулиться, на лице резче выступили скулы, но его взгляд был по-прежнему пристальным и презрительным. Я не любил его, и Ту, кажется, тоже. Это был холодный, расчетливый человек. Паис откинулся назад, держа в руке чашу с вином, но Паибекаман сидел прямо, насколько, разумеется, позволял его старческий позвоночник. При виде меня он не улыбнулся.

Улыбнулась Гунро. С накрашенными глазами, губами и ладонями, обвешанная драгоценностями, с седыми прядями в косах и складками платья, провисающими под тяжестью сердоликовых украшений, она была бы сказочной красавицей, если бы не морщинки в уголках презрительно кривящихся губ, придававших ее лицу угрюмое выражение. Я хорошо помнил ее — это была гибкая женщина с быстрыми и резкими движениями, прошедшая обучение в школе танцев; она обладала подвижным телом и острым мужским умом, однако за последнее время как-то сдала и располнела. Она и Ту жили в одной каморке в гареме. Представительница древнего рода, сестра генерала Банемуса, Гунро тем не менее выбрала удел наложницы, предпочтя его замужеству с человеком, которого ей прочил отец. В гареме она провела свою молодость, и, глядя на ее вечно недовольное лицо, я подумал, что она, верно, не раз пожалела о своем решении.

В комнате находился и Гуи, и при взгляде на него все во мне сжалось. Он стоял и смотрел на меня — колонна сплошной белизны, прерываемой лишь тонкой полоской серебряной оторочки на юбке и серебряными застежками на перчатках. Он по-прежнему носил широкое серебряное кольцо в виде змеи, которая обвивалась вокруг его пальца. Он не слишком изменился. Ему было где-то около пятидесяти, а непереносимость солнечного света помогла ему неплохо сохранить лицо. Ни один солнечный луч ни разу не коснулся бледной кожи и длинных роскошных волос, рассыпавшихся по обнаженным плечам прорицателя; вся его жизнь сосредоточилась в красных сверкающих глазах, которые, казалось, впитывали любой свет, проникающий в комнату. Из-за своей странной болезни прорицатель всегда ходил завернутым в белую ткань, как труп. Он сбрасывал ее только в присутствии своих друзей или слуг; и все же Гуи обладал какой-то экзотической, неотразимой красотой, о силе воздействия которой я успел позабыть. Я подошел к прорицателю и поклонился.

— Каха, — произнес он, — сколько времени прошло. И почему это старые друзья вспоминают друг о друге только в минуты опасности? Подойди ко мне. Сядь. Ты ведь больше не мой замечательный юный писец, не правда ли?

Он щелкнул пальцами. Харшира тут же вышел, чтобы проверить, как идет подготовка к обеду, а мне был поднесен кувшин с вином и чаша, которую я взял в руки и держал, пока слуга ее не наполнил, но прежде я выразил свое почтение всему благородному собранию. Затем по приглашению моего бывшего господина я опустился на подушки. Гуи вернулся на свое место.

— Итак, — сказал он, — мы не будем обсуждать наше дело, пока не отведаем кушаний и не обменяемся другими, более мирными новостями. Здесь нас собрала одна короткая записка, но это вовсе не означает, что нам достаточно переброситься парой слов. Выпей вина, Каха!

В углу в мягком свете светильников заиграла арфа. Разговоры то затихали, то возобновлялись. Вокруг стола сновали слуги с дымящимися подносами, принося и унося кушанья, чаши с вином наполнялись несколько раз, и все же за видимостью непринужденной беседы сквозила тревога. Я старался не думать о ней и веселился от всей души. Во рту стоял привкус кушаний Гуи. Кровь разгорячилась от его вина. Все в этом доме нашептывало мне о прошлом, и если бы я закрыл глаза, позволив себе мысленно перенестись в прошлое, то дом Мена превратился бы в мечту о будущем, а над моей головой, в своей изысканной комнатке, стояла бы на коленях возле окошка молодая девушка, ожидая, когда разъедутся гости.

Но вот наступила глубокая ночь, все насытились, и тогда слуги внесли новый кувшин вина, поставили его перед прорицателем и удалились. Музыкант встал, забрал свой инструмент, поклонился в ответ на наши слабые аплодисменты и тоже вышел. Когда дверь за ним закрылась, Харшира встал возле нее, скрестив на груди руки.

— А теперь, — обратился к нам Гуи, — Каха расскажет, зачем он велел нам собраться в такой немыслимой спешке. Что случилось?

Я посмотрел в его лицо, чувствуя, что все взгляды обращены на меня, но по выражению красных глаз прорицателя понял, что он-то в объяснениях не нуждается.

— Я думаю, что вы, мой господин, равно как и генерал Паис, догадываетесь, зачем я попросил вас собраться, — сказал я. — Семнадцать лет назад мы часто собирались по вечерам. Хотя я и не был одним из зачинщиков, я был вашим добровольным помощником, горячо поддерживающим заговор, и когда он провалился, я понял, что являюсь более уязвимым, чем вы. У меня нет благородного происхождения. У меня нет связей среди высокопоставленных сановников, кроме вас. Если бы обо мне узнали, я был бы немедленно казнен, чего нельзя сказать о вас. Я рисковал больше всех, поэтому я и покинул этот дом и отдалился от всего, что случилось потом. И все же я остался вам верен. Как остаюсь и сейчас. Я пришел сюда, потому что нагрянула новая беда. Когда Ту отправили в ссылку, никто из вас ни разу не поинтересовался, что случилось с сыном, которого она родила от фараона. Возможно, вы решили, что подобные расспросы могут вызвать подозрения. А возможно, вам просто не было до него дела.

— Верно, — сказала Гунро. — Кому он нужен? И с какой это стати нам о нем узнавать? Она была грубой крестьянской девчонкой ниоткуда, без капли благодарности или скромности, а грязную кровь в жилах ее отродья ничем не отмыть, даже смешав ее с кровью царя.

— Ну и что, все равно она была на редкость красива, — буркнул Паис. — Я бы многое отдал, чтобы смешать мою кровь с ее, и ручаюсь, что уж я бы доставил ей куда больше наслаждения, чем этот тупица. Девчонка по-прежнему стоит передо мной, словно полузабытая мечта.

— Не стоит так говорить о том, кто когда-то был твоим другом, — мягко сказал Гуи, глядя на Гунро, и та усмехнулась.

— Эта выскочка? Я тоже была молода и полна радужных надежд. Я постаралась стать ее подругой, как велел мне ты, Гуи, но это оказалось трудной задачей. Ее надменность не знала границ, и вот вам результат — она провалила все дело и сама получила по заслугам.

— Если бы она в самом деле получила по заслугам, то была бы уже мертва и не беспокоила нас снова, — раздался из угла пронзительный голос Паибекамана. — Я понимаю твое крайнее беспокойство, госпожа. В конце концов, ты ведь знала, что находилось в том масле, которое Ту отдала бедной маленькой Хентнире для умащивания фараона. Ту отдала ей масло в твоем присутствии. И кто знает, чьи голоса раздались бы из гарема, чтобы свидетельствовать против вас?

— Вот как? А что ты скажешь о себе, управитель? — выпалила Гунро. — Это ведь ты забрал пустой горшок со следами мышьяка, смешанного с маслом! И ты отдал его потом принцу, как приказал тебе Гуи, хотя сказал Ту, что уничтожишь его. На тебя не упало и тени подозрения, потому что все мы дружно лгали против Ту, против нее одной!

— Тихо! — сказал Гуи. — Мы все лгали. Любой из нас мог выдать своих товарищей, если бы захотел. Ту была принесена в жертву во имя нашего спасения. Я очень жалел об этой потере, хотя ты, Гунро, вряд ли мне поверишь. Я вытащил ее из этой грязной дыры — Асвата. Я учил ее, воспитывал, оттачивая каждую мелочь. Я создал ее. Она принадлежала мне. Такое дело нельзя забыть так просто, оно оставляет шрамы. Я не бросал ее на съедение шакалам.

— Конечно же, нет, брат мой, — тихо сказал Паис. — И твое тело тосковало о ней сильнее, чем твое сердце, не правда ли?

Не удостоив его ответом, Гуи скомандовал:

— Пусть Каха продолжает.

Я встал и поставил чашу на стол.

— Ту, очевидно, записала историю, которая с ней приключилась при дворе фараона, — сказал я, — и, как вам известно, в течение многих лет пыталась вручить свои записки сановникам, которые волей случая попадали в Асват, с просьбой передать их фараону. Глупо, конечно, поскольку все, чего она добилась, это репутации сумасшедшей. Но опасность пришла к нам с другой стороны. Ее сын узнал, кто он на самом деле. Шестнадцать лет он жил в доме моего хозяина, торговца Мена. Три дня назад он прочитал папирус, в котором говорится, что его отец — фараон, а мать — некая Ту из Асвата. После этого он исчез. Я полагаю, что сейчас он направляется в Асват, чтобы встретиться со своей матерью. Кто знает, что они вместе придумают? Он ведь наверняка убедит мать покинуть селение и попытаться увидеться с фараоном.

— Ну и что? — медленно произнес Паис. — Что из того? У них и вдвоем не больше доказательств, чем у нее одной. Когда ты прочитал записи, которые находились в этом дурацком ящике, Гуи, ты их сжег? Значит, остается ее слово против нашего.

— Возможно, — задумчиво ответил прорицатель. — Но ты послал мальчишку на юг, не будучи твердо уверенным, что он не знаком с содержимым ящика. Ты не пожелал лишний раз позаботиться о нашей безопасности. Впрочем, не думаю, чтобы он открывал ящик. Узлы на нем не были развязаны, а если и были, то завязать их снова мог только тот, кого учил я сам. Нет. Я считаю, что Ту отдала мальчишке не единственный экземпляр своих записей. Есть еще один.

— Который Камен и прочел, — сказал Паис. — Четыре дня назад он солгал мне, сказав, что наемник и женщина куда-то исчезли. Я усомнился в его словах и стал спрашивать членов команды ладьи. От них я узнал, что Камен привел Ту на ладью, а потом сказал, что отвезет ее в тюрьму Пи-Рамзеса. Видимо, он все-таки догадался, что за человек плывет с ним, и каким-то образом от него избавился. Предприимчивый малый, этот юный офицер Камен. — Паис лениво повернулся ко мне. — Так что ты ошибаешься, Каха. Камен вовсе не спешит в Асват. Он прячется где-то в городе, а с ним и Ту. Если бы он, как обычно, явился на дежурство в мой дом, я приказал бы его немедленно арестовать, однако он оказался хитрее. Думаю, что это временное везение.

— Значит, вы знали, кто он! — воскликнул я. — Откуда?

— Я сказал, — спокойно ответил Гуи. — Камен как-то приходил ко мне за советом. Его мучил один сон, который он никак не мог истолковать. Я согласился погадать ему на масле, поскольку у меня с Меном есть некоторые общие интересы. Камен считал, что во сне к нему приходит его родная мать, я думал так же. Когда на поверхности масла начало появляться изображение, я увидел лицо Ту. — Прорицатель замолчал, встряхнул чашу с вином, которую держал в руке, и сделал большой глоток. Взгляд его красных глаз встретился с моим, и Гуи криво улыбнулся. — Это был шок, но мой дар никогда меня не обманывал. Этот сдержанный молодой человек с квадратными плечами был не кем иным, как сыном Рамзеса, которого царь некогда вышвырнул из дворца. Разумеется, как только мне открылась правда, я увидел, до чего они похожи. У него глаза Рамзеса и такое же сложение, какое было у молодого царя в ту пору, когда он участвовал в походах. А вот чувственный рот — это у него от Ту, и прямой нос, и линия подбородка. Я тогда посмеялся над юношей. В этом была моя ошибка.

— Но почему вы ничего не сказали мне? — резко спросил я. — Вы же знали, что я живу под крышей его отца!

— Зачем? — спросил Паис. — Ты же сам сбежал из дома моего брата, потому что испугался, а следовательно, и знать тебе было не о чем. Тебе же лучше.

Мне его тон не понравился.

— Я ушел из этого дома потому, что не верил, как и сейчас не верю в то, что Рамзес отменил смертную казнь Ту из-за каких-то глупых сантиментов! — с жаром возразил я. — Он что-то про нас знает, и раньше знал, только недостаточно, чтобы отдать нас под суд. И мне не хотелось стать объектом тайной слежки дворца.

— В таком случае извини, — сказал Паис, хотя в его голосе не чувствовалось и нотки раскаяния. — Но я во все это что-то не верю. Семнадцать лет прошло, а мы по-прежнему свободны. Гуи все так же лечит членов царской семьи. Я по-прежнему генерал. Гунро может свободно заходить в гарем, а Паибекаман все так же служит фараону. Ты стал жертвой собственных фантазий, Каха.

— Паис считал, что Ту и Камена следует уничтожить, — сказал Гуи. — Встреча матери и сына была лишь делом времени, и, как ты сам верно заметил, Каха, вместе они опасны вдвойне. Но Камену удалось спастись самому и спасти мать, так что теперь нам снова придется решать, что делать.

В голосе прорицателя звучала гордость, словно он говорил о своем собственном сыне, и я с любопытством взглянул на него. Ночь была теплая, к тому же Гуи немало выпил, и его тело покрылось капельками пота. Он лежал, откинувшись на подушки, полуприкрыв глаза тяжелыми веками, вокруг его бедер обвивалась гирлянда увядших цветов, и тогда я вдруг подумал, что прорицатель был влюблен в свою жертву, что когда-то в прошлом его тайна, его страсть к уединению отступили перед притягательной силой красоты, которой ему внезапно захотелось полностью обладать. Это страстное желание не сделало его слабым. Я не уверен, что он страдал, когда посылал Ту на смерть. Но оно было.

Об этом знал и генерал. Он спокойно наблюдал за братом, слегка улыбаясь.

— У нас два пути, — сказал он. — Можно попытаться еще раз убить Ту и ее сына. Найти их будет нетрудно. Либо убить самого фараона, хотя делать это в конце его жизни было бы глупо. Царь уже назначил своим официальным наследником принца Рамзеса, а он разбирается в нуждах армии куда лучше, чем отец.

— Я считаю так: нужно убить их всех, — с пьяной угрозой заявила Гунро. — Рамзеса за то, что он постарел и только мешает работе нового правления, Ту с ее выродком, чтобы не смогли донести правду до божественных ушей умирающего Гора или, что еще хуже, до ушей его царственного приемника Рамзеса.

Паибекаман наклонился вперед. Его голый череп отсвечивал в темноте, а длинные узловатые пальцы шевелились, словно пауки.

— Это безумие, — сказал он. — Против нас нет ничего. Что если Ту и ее сыну все-таки удастся пробраться во дворец и предстать перед Единственным? Ту нечего рассказать и нечего показать. Рамзес болен и слаб. Он может помиловать ее, но только из-за воспоминаний о былой страсти, а не потому, что Ту сможет доказать свою невиновность.

Странно было слышать эти слова от царского управителя, который так же, как и Гунро, относился к Ту с явным пренебрежением. Гунро кичилась своим благородным происхождением, которым Паибекаман похвастаться не мог и, как все амбициозные выскочки, демонстрировал свое низкое происхождение, обливая грязью тех, кто стоял ниже него.

— Кроме того, — продолжал Паибекаман, — Банемус имеет право узнать о наших планах, прежде чем мы начнем действовать.

— В последнее время мой брат что-то сильно раскис, как ты, Паис, должен знать, — презрительно бросила Гунро. — Всю свою жизнь он провел в штабе фараона в Нубии и потому предпочитает расходовать свой военный талант на то, что поближе. Когда наш заговор провалился, он полностью потерял к нему интерес. Теперь я с ним редко вижусь. На вашем совещании, Паибекаман, он сказал бы, что все следует оставить как есть.

— А ты что скажешь, Каха? — спросил Гуи, насмешливо поднимая чашу в мою честь. — Ты мог сохранить свою новость в тайне, но вместо этого решил созвать нас. Как считаешь ты? Всех убить?

«Ты страшный человек, — подумал я, глядя в его белое, как соль, лицо. — Твои губы редко произносят то, что читается в твоих глазах. Ты уже знаешь, что я чувствую, какие слова сорвутся с моих губ, и ты уже осудил меня».

— Я согласен с Паибекаманом, — ответил я. — Убийство фараона нам ничего не даст. Рамзес и так умирает. Что бы ни обнаружил Камен за время своих поисков, для нас это не имеет никакого значения, разве что теперь в семье Мена начнется полный разлад. Ту и так достаточно настрадалась. Пусть себе вымаливает прощение. Камен же виновен лишь в том, что в его жилах течет кровь фараона. Оставьте его в покое!

Гуи поднял белую бровь.

— Беспристрастное и справедливое заключение, — с сарказмом заметил он. — Итак, нам следует сделать выбор, мои бесчестные друзья. Помилование или смертный приговор. Все это как-то возбуждает, вы не находите? Вам нравится вкус власти? Кто из вас решится поверить в то, что на суде никто не станет прислушиваться к крикам Ту? А она будет кричать, можете мне поверить, я знаю ее лучше, чем вы. Если ей дадут говорить, она будет проклинать, разражаться длинными тирадами и потрясать кулаками до тех пор, пока кто-нибудь не обратит на нее внимание. Ибо, хотим мы того или нет, она одна из нас, такая же упрямая, коварная, хитрая и беспринципная. Все это делает ее очень сильной в борьбе за свою жизнь и честь, а Ту, мои дорогие партнеры-цареубийцы, будет бороться до конца. И если мы не уберем ее с дороги, она уж точно найдет способ разделаться с нами.

В комнате наступила полная тишина. Все уставились в пол, но я чувствовал, как нарастает напряжение. Гунро оперлась подбородком на руку, неподвижно глядя в одну точку. Паис распростерся на ложе, закрыв глаза и поставив себе на грудь чашу с вином, которую он поддерживал унизанной кольцами рукой. Паибекаман отодвинулся в тень.

Гуи также сидел очень тихо, обхватив колено руками, но, взглянув на него, я заметил, что он пристально наблюдает за мной. «Ты уже принял решение, — подумал я. — Ты собираешься принести их в жертву на алтарь собственной безопасности. Ты любишь ее и все же будешь спокойно смотреть, как она умирает. Такое самообладание поистине выше человеческих сил. Да человек ли ты, Великий Прорицатель? О чем ты думаешь, когда вступаешь в мир пустоты между сном и пробуждением? Можешь ли ты быть уязвимым, или твоя воля простирается даже в это таинственное царство? Ты будешь смотреть, как она умирает».

Прорицатель, все так же глядя мне в лицо, склонил голову.

— Да, — прошептал он. — Да, Каха. Я уже играл один раз. И слишком стар, чтобы проиграть в этой игре в кости, второго случая у меня не будет. — Он выпрямился и хлопнул в ладоши. Все, кроме Паиса, зашевелились. — Она умрет, — громко объявил прорицатель. — Мне очень жаль, но у нас нет иного выбора. Вы согласны?

— Зачем вам нужно наше согласие, господин? — спросил я. — Вы с генералом ее давно приговорили.

— И Камен, — добавила Гунро. — Как хороший сын, он должен разделить судьбу матери. Он уйдет вместе с ней.

— Я по-прежнему считаю, что в этом нет крайней необходимости, — сказал Паибекаман, — а мы рискуем навлечь на себя беду, если Ту и Камен снова избегут смерти.

— То есть ты хочешь сказать, если я снова провалю все дело, — сказал Паис, садясь на ложе и приглаживая волосы. — Разумеется, если нас схватят, то на суде нам припомнят многое, но это произойдет только в том случае, если мы будем бездействовать. Нет, все решено. Я пошлю на поиски Ту и Камена своих солдат, а ты, Гуи, попробуй что-нибудь узнать через своих высокопоставленных пациентов. — Он кивнул в мою сторону. — Если Камен по глупости вернется домой, немедленно сообщи мне. Я знаю, как ты привязан к Камену, Каха, но подумай, что будет, если твои сантименты встанут у нас на пути. Нужно действовать, и побыстрее. — Генерал встал. — Если Ту сейчас находится в Пи-Рамзесе, значит, она сбежала из ссылки, и власти Асвата должны прислать запрос правителю нома. Мы будем не единственными, кто станет ее преследовать. Харшира, вели подать мой паланкин.

Все встали и начали собираться. Харшира пошел распорядиться насчет паланкинов, слуги стали вносить господские плащи. Пройдя темный зал, мы вышли из дома. Глядя на ночное небо, я всей грудью вдыхал свежий воздух. Луна превратилась в тонкую серую щепку, и широкий двор перед домом прорицателя был освещен только светом звезд, который терялся во тьме деревьев, растущих за небольшими воротами.

Паис отбыл первым, пожелав всем спокойной ночи и что-то резко бросив своим носильщикам. За ним уехал Паибекаман. Гунро взяла Гуи за обе руки и поцеловала в губы.

— Ты наш повелитель, — прошептала она. — Мы боготворим тебя.

Харшира помог ей сесть в паланкин, и скоро мерная поступь ее носильщиков затихла вдали. Гуи вытер рот.

— Ядовитая гадина, — сказал он. — Семнадцать лет назад она была полна огня и энергии, танцевала в гареме, очаровывая фараона своей гибкостью и пылом. Стать подругой Ту для нее было всего лишь игрой, и она прекрасно справилась со своей ролью, но когда Ту не удалось отравить Рамзеса, притворяться уже не было смысла. Живость Гунро стала проявляться лишь время от времени, и то в виде судорожных вспышек. Оптимизм юности сменился вечным чувством обиды. Мне бы хотелось, чтобы это ее преследовали, а не Ту. — Прорицатель устало улыбнулся. — Мы с тобой знали Ту лучше, чем остальные. Для них она всего лишь опасность, от которой нужно поскорее избавиться, но для нас она словно память об ушедших днях, когда мы еще были полны надежд.

В голосе прорицателя не было привычного цинизма. Он звучал грустно и устало.

— Тогда оставьте все как есть, — сказал я. — Зачем вам нужна смерть фараона, Гуи? Кто бы ни занимал Престол Гора, вы всегда останетесь прорицателем, целителем. Ваш брат ввязался в заговор ради интересов армии и своей собственной карьеры. А Маат? Разве боги не заговорили с вами, когда Ту схватили? Камен достойный юноша. Он должен жить!

— Вот как? — спросил прорицатель, и в его голосе вновь зазвучала усталость, но теперь к ней примешивались насмешливые нотки. — А кто из нас сидит и раздумывает о том, что ценнее — жизнь царского выродка или уникальный дар прорицателя, не говоря уже о всесильном генерале? Ты все такой же идеалист, Каха. Только раньше твой идеализм выражался в яростном порицании плачевного состояния Египта, а теперь он распространяется на судьбу одной-единственной женщины и ее ребенка. Маат тут больше ни при чем. Теперь вопрос в том, как нам сохранить свою жизнь. И твою, между прочим.

Я поклонился.

— В таком случае, доброй ночи, господин, — сказал я. — И тебе, Харшира, — добавил я, поскольку слуга молча стоял за спиной своего хозяина.

Я так устал, что дорога от дома прорицателя до берега озера показалась мне бесконечной. Мне не хотелось уходить из дома Гуи. Может быть, броситься назад и умолять его снова взять меня к себе? Но я понимал, что это желание вызвано лишь стремлением вернуться в то чрево, где когда-то мне было так хорошо. Прежний Каха ушел навсегда, растворился в кислоте самопознания и зрелости, которые разрушают миражи юности. В темноте надо мной возвышались огромные, как башни, пилоны. За ними в свете звезд переливалась поверхность воды. Я свернул направо и по пустынной дорожке направился к дому Мена.


Глава шестая | Дворец наслаждений | Глава восьмая