home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Гонорий III, князь Монако

Palazzo Rosso, Красный дворец в Генуе, названный так из-за цвета своих стен, величественное строение XVI века. С момента своего основания он принадлежал древнейшему роду Бриньоле-Сале. Обычно там царила глубокая, чуть ли не священная тишина, но в то декабрьское утро 1755 года она была нарушена самым неподобающим образом. Толстые, обильно покрытые росписями стены и высокие благородные потолки сотрясались от страшного скандала, разразившегося между самой маркизой Бриньоле и ее дочерью, очаровательной шестнадцатилетней Марией-Катариной. Главной героиней на сцене, безусловно, выступала мать, а Мария-Катарина вроде бы довольствовалась скромной ролью жертвы. Однако для безропотной жертвы она слишком твердо держалась на своих позициях.

Какова же была причина столь бурного состязания в красноречии? Мария-Катарина только что объявила матери, что она безумно влюблена в Гонория III, князя Монако, и, поскольку князь на ее любовь отвечает взаимностью, она окончательно и бесповоротно решила выйти за него замуж.

В чем же дело? Разве маркиза не была счастлива услышать, что ее дочь может стать княгиней, более того – княгиней царствующей? Но чего не бывает на свете – милейший Гонорий состоял в любовниках самой маркизы по меньшей мере добрый десяток лет. Бедняжке Марии-Катарине не исполнилось еще и шести, когда она впервые увидела в Красном дворце совершенно обворожительного двадцатидевятилетнего бригадного генерала, мужчину, чьи обаяние, элегантность и, в немалой мере, сверкающий мундир заставили глаза маленькой девочки светиться ярче.

Разумеется, малышка не могла догадаться, насколько этот блестящий дворянин понравился и ее собственной матери. Но маркиз Бриньоле догадался сразу. И то, что промолчал, можно объяснить двумя причинами. Во-первых, он знал, каким сложным характером обладает его благоверная. А во-вторых, он вообще опасался проявить даже минимальное недовольство. Того гляди, генуэзский высший свет объявит его последователем «допотопных взглядов». Этот весьма миролюбивый человек предпочел уйти в тень и безропотно покориться судьбе.

Но сейчас маркиза дала волю своему поистине бешеному нраву. Она метала громы и молнии почище самого Зевса.

– Значит, вот как! – кричала она. – Оказывается, это на вас, негодница, он мечтает жениться! Вот уже сколько месяцев ходят слухи о его свадьбе. Каких только имен не называли! Я думала, он женится на дочери герцога Менского. Об этом совсем еще недавно болтали при дворе, или пусть даже на дочери герцога Бульонского, но на вас!.. На вас!..

– Матушка, – очень спокойно, тоном мученицы, страдающей за веру, отвечала Мария-Катарина. – Я люблю его так, как никто и никогда никого не любил.

– Да что вы об этом знаете?! Что вы вообще знаете о любви? Стоило какому-то ветрогону походя бросить вам несколько комплиментов, потому что ваши шестнадцать лет слегка вскружили ему голову, – и вот уже вы воображаете, что именно вас посетила самая большая любовь нашего века! Ну, кто-нибудь слышал подобную чушь?!

– Я не знаю, кто и что слышал, матушка, но очень хорошо помню, что, когда мы с князем месяц назад расставались в Париже, я пообещала ему никогда не выходить замуж ни за кого, кроме него самого. Я пообещала ему это письменно и даже расписалась собственной кровью.

Услышав это заявление, маркиза онемела. Потребовалось довольно долгое время, чтобы она смогла наконец пробормотать:

– Но… вы же безумны… вы совершенно обезумели!.. А он – еще больше, чем вы!

– Он меня любит, – просто сказала Мария-Катарина. – В конце концов, это для меня блестящая партия. И я не понимаю, почему бы мне не стать княгиней Монако.

– Да он сам князь только благодаря своей матери! – буркнула себе под нос маркиза, которая лучше, чем кто-либо иной, знала, почему ее дочери не стоит связывать свою судьбу с Гонорием.

Что касается матери князя, то действительно только благодаря ей, урожденной Гримальди, герцогине де Валентинуа и княгине Монако, Гонорий стал наследником монаршего трона. Его отец, Жак де Матиньон, был хорошего бретонского дворянского рода, но не обладал никакими правами на княжеский титул. Гонорию не была чужда слава, и его доблестное поведение в многочисленных битвах снискало ему не только дружбу короля Людовика XV, но и тот пышный титул бригадного генерала, которым он так гордился. Но если маркиза и была весьма ревнива, о ней никак нельзя было сказать, что она глупа. Она быстро догадалась, что ссылаться на низкое происхождение отца Гонория значит попросту доставить дочери возможность посмеяться над собой. Мария-Катарина к тому же казалась настолько настойчивой и упорной в своих требованиях, что, несмотря на охватившее ее бешенство, маркиза сделала вид, будто сложила оружие. На самом деле она решила применить его по отношению к человеку, представлявшемуся ей куда более сговорчивым, чем шестнадцатилетняя влюбленная девушка, явно считающая, что она-то первая и изобрела настоящую любовь. Маркиза взяла свое самое лучшее перо, обмакнула его в чернила и написала князю Монако весьма ядовитое послание, какого никто, кроме нее, не сумел бы сочинить.

Очень обеспокоенный таким оборотом событий, Гонорий III ответил следующей же почтой, с неискренностью, обычно свойственной людям, чувствующим, что они не совсем правы. Он указал любовнице на недостаточное количество доказательств ее исключительной верности ему.

«Вы обвиняете меня в стольких чудовищных поступках, – писал он, – что я просто вынужден защищаться. Может быть, для этого придется перейти в атаку…»

Бригадный генерал Людовика XV был ловким стратегом. Но ему явно не хватало знания того, что такое женская душа вообще и душа маркизы Бриньоле в частности. Если бы он желал подлить масла в огонь, он бы не нашел способа лучше! Получив ответ, госпожа Бриньоле-Сале, возмущенная до крайности, совершенно разбушевалась. Князь посоветовал юной Марии-Катарине не отчаиваться и, набравшись терпения, ждать.

«Быть может, настанет день, когда для вашей матушки ваше счастье окажется дороже ее собственных предпочтений, – вероломно писал он. – А до тех пор, знайте: я остаюсь искренне вашим до самых глубин моего сердца…»

В определенном смысле это было правдой. Мария-Катарина была очень мила со своей лилейной свежестью, пышными волосами того золотистого цвета, который прославил великий Тициан, большими голубыми глазами… Конечно, ее очарование и девичья грация должны были вызвать пылкую страсть у сорокалетнего холостяка, отличавшегося бурным темпераментом. Но сейчас Гонорий III проявлял особенную осторожность и предусмотрительность, стараясь оказаться подальше от своей обманутой и оскорбленной любовницы, отчаянно сопротивлявшейся превращению в тещу.

В ожидании, пока маркиза Бриньоле одумается, он прямиком направился в Версаль, где предпринял весьма успешные попытки утешиться, закладывая основы для нового брачного проекта, который не мог не разжечь ярости маркизы. Что поделаешь, дочь герцога Лавальера оказалась не такой красавицей, как Мария-Катарина, но Гонорию III обязательно нужно было жениться, чтобы его род не угас вместе с ним. По крайней мере, такова была изложенная им официальная причина. А впрочем, в его возрасте и при том изобилии случайностей, какими кишит война, и болезней, какими грозит переедание, кто ж поставит ему это в вину?

Король Людовик XV сразу же дал свое согласие. Он сделал даже больше, наградив князя Монако титулом герцога и пэра Франции. Это была немалая честь. Быть при французском дворе герцогом и пэром означало занимать положение куда более высокое, чем то, на какое мог рассчитывать иностранный князь, пусть даже и царствующий.

Князь оценил полученное по достоинству и, обезумев от радости, не придумал ничего лучше, чем поделиться этой радостью с Марией-Катариной. Свойственное Гонорию III отсутствие должного воспитания (если не сказать – хамство!) дошло до того, что он не постыдился вернуть несчастной девушке, как отныне бесполезное, обещание, которое бедняжка подписала кровью! Вот только дух мести подсказал ему идею переслать это письмо через маркизу…

«Я обещаю князю Монако, что бы ни случилось, никогда не выходить замуж ни за кого, кроме него самого, и никогда не слушать никаких любовных речей, которые могли бы меня склонить к этому. Написано в Париже 29 ноября 1755 года». И подпись кровью: «Мария-Катарина Бриньоле»…

Чтение этого трогательного обязательства повергло госпожу Бриньоле-Сале в такой гнев, что чуть не осыпались вся штукатурка и лепнина с потолков ее дворца. Но на этот раз весь ее гнев был обращен только на Гонория: любовница превратилась в оскорбленную мать.

– Обещаний, которые девушка из нашей семьи подписывает собственной кровью, назад не возвращают! – бушевала она. – Хочет этот негодяй того или не хочет, но придется и ему подписаться под таким же обязательством! Она пообещала, что никогда не выйдет замуж за другого мужчину, а я, я клянусь, что он никогда не женится ни на ком, кроме моей дочери!

И поскольку она была женщиной с обширными связями при дворе, она сделала все возможное и невозможное, чтобы расстроить женитьбу князя на дочери герцога Лавальера. Впрочем, это оказалось делом не слишком сложным: достаточно было чуть-чуть подуть на огонь, тлевший среди благородных французских семейств, весьма недовольных пролезшим в их общество иностранцем. Они начали протестовать, да так яростно, что король пошел на попятную. Со множеством оговорок Людовик XV сообщил о принятом им решении герцогу де Лавальеру (единственному, кто – и не без причин! – не присоединился к общему хору возмущений). Его Величество, разумеется, добавил, что это решение ни в коем случае не должно повлиять на союз князя с дочерью герцога. Но, как и следовало ожидать, герцог тут же разорвал помолвку. Его никак не устраивал зять, менее знатный, чем он сам.

Гонорий явился в Геную и смиренно отправился просить прощения у Марии-Катарины и ее матери. При этом он клялся: только жестокость маркизы толкнула его на крайность, только из-за нее он вынужден был – и только ради наследника! – просить руки и сердца девушки, которую вовсе не любил, к тому же весьма уродливой.

На этот раз маркиза твердо придерживалась роли матери, широко раскрывшей объятия блудному сыну. Позабыв об их недавней связи, она стала с радостью принимать его в своем доме и не называла иначе, как своим «возлюбленным сыном». Учитывая, что она была всего несколькими годами старше Гонория, выглядело это немного смешно.

Но тут неожиданно вмешался персонаж, до тех пор державшийся в тени. На сцену бурно ворвался маркиз Бриньоле, который дал понять своей жене и своей дочери, что с него вполне достаточно. Он не желает скреплять отношения князя с собственной семьей узами брака. Он произнес перед супругой речь, которую можно было бы свести к двум фразам:

– Марии-Катарине не составит труда найти для себя кого-нибудь поинтереснее. А что до Гонория III, то я сыт по горло!

Это неожиданное и энергичное заявление извергло потоки слез из глаз молодой девушки и вызвало, как и следовало ожидать, очередной прилив гнева у ее матушки. Отныне маркиза полностью перешла на сторону влюбленных. Таким образом, в особняке рода Бриньоле-Сале разразилась настоящая, не утихающая ни на сутки война.

Мария-Катарина, запершись в своей комнате, день и ночь плакала горькими слезами. Оставляла она это занятие лишь для того, чтобы снова отправиться к отцу с мольбами снять с нее мученический венец и вернуть в дом человека, которого она безумно любит. Маркиза тоже не сидела сложа руки. Она постоянно осыпала мужа упреками и обвиняла его в том, что он хочет погубить их единственную дочь, отказывая ей – и с каким тупым упрямством! – в браке, с любой точки зрения в высшей степени желательном и почетном. Дошло до того, что маркиз не мог и шагу ступить в собственном дворце без того, чтобы не наткнуться либо на зареванную дочь, либо на разгневанную супругу. В одно прекрасное утро маркиз не вышел к завтраку. Подумав, что он перепутал время, маркиза уже собралась было послать за ним кого-нибудь из прислуги, когда в дверях с весьма торжественным видом появился лакей, державший в руках серебряный поднос с письмом.

– Господин приносит свои извинения, – произнес лакей, – и просит оказать ему честь ознакомиться с его посланием.

Немного удивленная, что муж обращается к ней с письмом, когда они находятся под одной крышей, госпожа Бриньоле распечатала конверт. Пока она вчитывалась в письмо, ее нежно-розовое лицо постепенно меняло окраску: пройдя через все тона красного, оно стало просто-таки багровым, стоило ей дойти до последней строчки. В самых что ни на есть изысканных выражениях маркиз сообщал ей, что, поскольку с некоторых пор он и носа не может высунуть из комнаты без того, чтобы не наткнуться либо на безутешную плакальщицу, либо на необузданную фурию, он попросту решил не выходить из своих апартаментов, по крайней мере до тех пор, пока небо над Palazzo Rosso не прояснится. В заключение он просил маркизу соизволить отдать приказание приносить ему еду…

Поначалу маркиза решила применить древний метод осады, но не морить же и впрямь голодом собственного мужа. Пожалуй, лучше заставить «недостойного отца» умирать от скуки, томиться в своих роскошных комнатах, только сквозь стекла окон наблюдая за тем, как ярко светит солнце и как волнуется синее море!

– Я слишком хорошо его знаю, – сказала маркиза дочери, как обычно, заливавшейся слезами. – Он долго не продержится!

Но едва, как показалось маркизе, проблема с супругом, которого оставили в одиночку расхлебывать свое дурное настроение, была решена, возникла новая, и куда более серьезная. Гонорий III, которому вовсе не понравился подобный прием, дал понять, что считает себя оскорбленным и готов к выяснению отношений с помощью оружия.

Буйное итальянское воображение помогло маркизе Бриньоле быстро представить себе чудовищную картину: ее муж и ее бывший любовник (он же – будущий сын) встают в позицию под источающими тонкий аромат цветущими деревьями сада. Она не могла допустить дуэли, которая в любом случае исключила бы возможность брака. Ну, если бы убитым оказался Гонорий, свадьба бы, естественно, не состоялась. Если бы жертвой пал маркиз, то Мария-Катарина все равно не смогла бы стать женой убийцы собственного отца. По примеру римских решительных матерей маркиза быстренько приказала уложить дорожные сундуки, запрячь лошадей и ринулась в Монако увещевать разобиженного жениха.

– Надо немного подождать, – говорила она. – Я знаю своего мужа: ему просто хочется напомнить, что это он в доме хозяин. Но он любит свою дочь и прекрасно понимает, что чересчур упрямиться не стоит, иначе жизнь со мной станет для него не из самых приятных!

Уж это Гонорий знал лучше многих. Он согласился ждать.

Маркиза как в воду глядела. Весенним утром 21 марта 1757 года ее подвергший себя добровольному заточению муж неожиданно прислал лакея за дочерью. Мария-Катарина не заставила просить себя дважды и, захватив с собой на всякий случай двойное количество носовых платочков, собираясь стоять насмерть в битве за любовь, отправилась на свидание к отцу.

Платочки, равно как и твердость, ей не понадобились. Войдя в кабинет маркиза, где тот проводил вынужденный досуг за наведением справок в семейных архивах, она увидела отца если не улыбающимся, то, во всяком случае, совершенно спокойным.

– Я приказал вам явиться ко мне, дочь моя, – сказал он, – чтобы спросить: вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы выйти замуж за князя Монако?

– Ни моя душа, ни мое сердце не склонны к переменам, батюшка. Они навсегда принадлежат князю.

– Я не хочу становиться причиной несчастья для вас, – со вздохом произнес маркиз. – Вы слишком много плакали, Мария-Катарина. Полагаю, князь не заслуживает ни подобного горя, ни подобного постоянства.

– Ах, отец, – ответила девушка, – я охотно признаю, что князь иногда поступал по отношению ко мне, может быть, дурно, но не только он сам был виновен в этом. Я ему все простила. Я люблю его так, как только можно любить на этом свете!

– Ну что ж, я дам согласие на ваш брак.

Эти простые слова послужили сигналом к началу трогательной сцены нежного и полного примирения. Отец и дочь немного порыдали в объятиях друг друга, прежде чем вместе пойти к маркизе и объявить ей приятную новость. Госпожа Бриньоле, не желая отставать от мужа и дочери, тоже залилась слезами. День тем не менее закончился во всеобщей радости. Кстати, маркиз, желая окончательно всех умиротворить, подарил дочке долгожданную собачку.

Прежде чем лечь в постель, девушка обмакнула в чернила перо и написала своему драгоценному Гонорию.

Вроде бы наладилось, весна помолвки оказалась омраченной частыми и сильными грозами.

Надо было заключать брачный контракт. Гонорий III, чрезвычайно гордый тем, что он – совершенно понапрасну! – рассматривал как свою личную победу, принялся выдвигать одно за другим немыслимые требования. То ему пришлось не по вкусу количество денег, которые давались в качестве приданого. То подавай ему не эти земли, а совсем другие. В результате несколько раз помолвку чуть не расторгли. И снова госпоже де Бриньоле пришлось вмешиваться, чтобы вразумить зарвавшегося князя.

«Я в чудовищном состоянии, – писала она „дорогому сыночку“, – я просто не решаюсь посмотреть в глаза дочери. Что мне ей сказать? Я вся – боль и смущение. Перо падает у меня из рук. У меня совсем не осталось мужества…»

Может быть, именно это признание обычно такой сильной женщины и заставило Гонория сложить оружие, и бракосочетание состоялось. Правда – по доверенности. 15 июня Гонорий, видимо, желая подчеркнуть свой ранг суверенного князя, а чувствуя себя при этом не меньше чем королем, прислал в Геную одного из своих друзей, дона Марчелло Дораццо, чтобы тот занял его место на венчании с Марией-Катариной. После чего новобрачная должна была с помпой отправиться в Монако, чтобы пышно отпраздновать свадьбу.

Все произошло именно так, как было намечено. В вечер этого бракосочетания по доверенности Мария-Катарина, просто-таки лучащаяся счастьем, написала несколько строчек новоявленному супругу.

«Мое счастье было бы еще полнее, если бы я могла быть уверена, что и ваше зависит от этого. Я сделаю для вашего счастья все возможное, вся моя жизнь докажет вам, что я не способна обмануть ваше доверие…» Это было, конечно, слишком по отношению к человеку, который вовсе не так опасался обмануть ее собственное… Но ведь Мария-Катарина была так счастлива!

Назавтра девушка в сопровождении всего семейства поднялась на борт галеры, роскошно убранной штандартами обоих древних родов. По такому случаю дож Генуи совершил небывалое. Он отправил в море весь генуэзский флот в качестве эскорта невесты. Ветер раздувал паруса кораблей, двинувшихся к Монако.

Флотилия прибыла на место через день. Солнце сияло вовсю. Огромное синее море казалось лишь отражением ласковых глаз новобрачной. Корабли бросали якоря. На берегу раздавались пушечные залпы. Весь город был разукрашен флагами и вымпелами. Галера невесты остановилась на некотором расстоянии от берега, дожидаясь жениха, который, согласно правилам тогдашнего этикета, должен был выйти в открытое море и попросить капитана отдать ему наконец его невесту.

Но Гонорий III, может быть, и был страстно влюблен в свою нареченную, но еще больше он был влюблен в свой ранг суверенного князя. Ждали его понапрасну. Вскоре появился его посланец, который сообщил, что князь считает несовместимым с его достоинством двинуться дальше, чем до причала на набережной.

О, маркиза вскипела праведным гневом и понеслась закусив удила. Гонорий III чересчур возомнил о себе! Не худо бы ему вспомнить, что, в конце концов, он всего лишь какой-то Матиньон. Он оказался на троне, которым так гордится, только благодаря слишком нежному сердцу своей матери! Он позабыл о том, что Бриньоле-Сале принадлежат к древнему дворянскому роду. Они не потерпят сумасбродства.

– Пусть князь явится за своей невестой на эту галеру, – объявила маркиза, – иначе нога ее не ступит на его земли!

Ультиматум вовсе не понравился Гонорию. Противостояние длилось… много-много дней! Море, очевидно, уставшее проявлять добродушие по отношению к столь упрямым людям, заштормило и стало немилосердно раскачивать корабли. Все почувствовали, что конец их, как никогда, близок. Генуэзский флот не стал дожидаться худшего и отправился искать убежища в порту Бордигеры. Но галера с невестой оставалась там, где бросила якорь с самого начала.

– Мы будем здесь стоять, пока не умрем! – твердила маркиза, несмотря на чудовищные страдания, которые причиняла ей морская болезнь. – Посмотрим, хватит ли у этого несчастного совести допустить, чтобы его невеста погибла у него на глазах!..

Брат маркизы, граф де Бальби, решил, что пора ему вмешаться в это дело. Впрочем, он мучился не меньше остальных и отдал бы все на свете, лишь бы очутиться на берегу. Он приказал доставить его на набережную и отправился к заупрямившемуся жениху, чтобы попытаться переубедить его.

– Существует очень простое средство примирить вашу любовь к моей племяннице и вашу любовь к этикету. Вам достаточно приказать построить мост из кораблей между галерой и набережной. Вы пройдете по нему половину дороги, а моя племянница – вторую. Таким образом, я думаю, вы сможете не поступиться своим достоинством, – убеждал граф.

– Я тоже так думаю, – согласился Гонорий. И чрезвычайно довольный тем, что обрел столь изобретательного дядюшку, пылко обнял нового родственника.

Назавтра по вновь утихшему морю под ослепительным солнцем навстречу друг другу двинулись два кортежа, сверкающие великолепием одежд. Немного бледная от всего пережитого Мария-Катарина смогла наконец упасть в объятия своего жениха. Все колокола княжества отметили это событие радостным перезвоном…

Герой и героиня этого празднества думали, что вот теперь-то у них начнется жизнь такая же счастливая и безоблачная, каким было небо над морем в этот день.

Но времена проходят, времена меняются, а с ними меняется кое-что и в жизни людей…


Как и предполагала юная новобрачная, жизнь в розовом, возведенном на скале дворце князя Монако оказалась поистине восхитительной. Однако случались моменты, когда Марии-Катарине ее роль княгини суверенного государства казалась чуть-чуть печальной.

Наступила осень 1760 года. Мария-Катарина уже в течение трех лет была замужем за своим дорогим Гонорием. Уже два года исполнилось наследнику княжества, маленькому Гонорию, безусловно, самому очаровательному из всех когда-либо рождавшихся на свет малышей… Но шел месяц за месяцем, и она… скучала. Главным образом по той простой причине, что, успокоившись насчет продолжения своего рода, князь Монако обнаружил огромное количество обязанностей при французском дворе и бросил Марию-Катарину одну… Поскольку он был настоящим эгоистом, то полагал: молодую и красивую супругу лучше держать в отдалении от двора.

Сначала молодая женщина терпеливо несла свой крест. Медовый месяц, который, как она считала, для столь любящих супругов должен был продолжаться целую вечность, и впрямь принес ей райские наслаждения. К тому же вскоре за ним последовал ее триумф как матери: любимая женщина подарила монарху здорового и красивого мальчугана-наследника, – что же может быть лучше? В самом начале своей супружеской жизни она считала совершенно справедливым, что князю Монако приходится лично отстаивать законные интересы своего государства на аудиенциях у короля Франции. Но мало-помалу ей начало казаться, что эти государственные интересы совершенно беспардонно вмешиваются в ее личную жизнь, попросту отнимая у нее мужа. Естественно, маркиза Бриньоле оказалась первой, кто обратил внимание на слишком, по ее мнению, вольную жизнь супруга своей дочери.

– Где это такое видано? Чтобы муж без конца вертелся при дворе и даже и не подумал представить свою жену? Дочь моя, ваш муж – тиран!

Конечно, Мария-Катарина бросалась на защиту своего драгоценного Гонория, но время шло, и постепенно она начинала думать, что мать-то, пожалуй, права. Тем более что атаки матери, происходившие в основном за карточным столом, где дамы коротали время за «фараоном», день ото дня становились все активнее.

– Да он просто боится вас показать, этот злодей! О, он отлично знает: стоит вам появиться при дворе, все мужчины Парижа окажутся у ваших ног! А возможно, он справедливо опасается, что вас примут за его дочь!.. – коварно добавляла маркиза.

Молодая княгиня ничего не отвечала, полагая, что дурное настроение матери объясняется ее постоянными проигрышами: в «фараоне» маркизе явно не везло. Тем не менее, устав от слухов о том, что муж при дворе живет как хочет, Мария-Катарина уже совсем было решилась призвать супруга вернуться к семейному очагу, но тут пришло письмо от князя. Гонорий III сообщал в нем, что отправляется вместе со всем двором на воды в Пломбьер и король выразил желание, чтобы княгиня Монако присоединилась там к своему мужу. О красоте молодой женщины было столько разговоров, что уже одно это могло возбудить любопытство Людовика XV. Гонорию оставалось только подчиниться, поскольку даже для суверенного князя желание короля Франции имеет силу закона.

Можно легко себе представить, как радостно Мария-Катарина принялась укладывать свои сундуки и с каким легким сердцем она двинулась в путь к Вогезам.


Водный курорт в Пломбьере в течение многих веков пользовался широкой известностью. Еще древние римляне первыми признали за ним благотворное воздействие. Однако особую и наибольшую популярность Пломбьер-ле-Бен завоевал в ту прекрасную эпоху, когда польский король Станислав, будущий тесть Людовика XV, стал регулярно посещать его, лечась от ревматизма. Версальский двор и сам король не пренебрегали возможностью приятно провести время на природе, тем более что курорт располагался среди обширных лесов, которые так и заманивали предаться излюбленному занятию: охоте. В Пломбьере привыкли к тому, что с началом сезона туда съезжается весь свет. Тем не менее приезд княгини Монако стал для высшего общества значительным событием: красота молодой женщины просто поразила как настоящих ревматиков, так и симулянтов. За считанное время Мария-Катарина превратилась в любимицу Пломбьера. С первых же шагов в сложном мире французского двора она привлекла к себе целую толпу юных и прекрасных представителей высшей знати, которые буквально ходили за ней по пятам.

– Право слово, можно подумать, эти господа в жизни не видели ни одной красивой женщины! – ворчал Гонорий III, которого совершенно не удовлетворяло такое положение вещей. Оглушительный успех жены, конечно, льстил его самолюбию, но одновременно пробуждал и дремавшую в нем подозрительность, делавшую его ревнивое сердце особенно чувствительным.

– А я счастлива, что мною восхищаются, именно потому, что безраздельно принадлежу вам, дорогой мой повелитель! – утверждала княгиня, по-прежнему безумно влюбленная в своего Гонория.

– Такое восхищение не сулит ничего хорошего, оно может вскружить юную головку! Все эти ухажеры – совершенные бесстыдники!

К несчастью для Гонория, среди «всех этих ухажеров» появился один, сразу же ставший звездой первой величины. Принц Луи-Жозеф де Бурбон-Конде, двоюродный брат короля, влюбился в Марию-Катарину.

Причем влюбился так, как влюбляются только раз в жизни. Принц потерял сон и аппетит, забыл о делах и об отдыхе, влюбился истинно по-королевски! А главное несчастье для бедняги Гонория состояло в том, что двадцатипятилетний Луи-Жозеф был не только красив и остроумен, но и отважен, и элегантен, и обольстителен – словом, он был само совершенство. Марии-Катарине, не избалованной вниманием супруга, который в последнее время только и делал, что проявлял не лучшие свои качества, понадобилась всего лишь одна прогулка в аллеях парка, всего лишь один менуэт на балу, чтобы понять: она ответит взаимностью своему волшебному принцу! Так началась одна из самых великих историй Любви, какую только можно найти в хрониках княжества Монако…

Когда двор возвратился в Версаль, князь и княгиня Монако, естественно, последовали за ним. Предусмотрительный Гонорий поселил свою жену на парижской улице де Варенн, в особняке Матиньонов. Сам же отправился на недавно созданный им в нормандском поместье Ториньи большой конный завод. Лошади были его страстью. Предпочитая, чтобы жена его как можно реже бывала при дворе, он почти перестал там появляться. Но встречи княгини с принцем Конде продолжались и даже стали регулярными. Встречи были тем более приятными, что теперь муж при них не присутствовал. Это мало-помалу укрепляло чувство, которому еще предстояло породить множество слухов в высшем свете.

Никому точно не известно, когда именно Мария-Катарина поддалась своему влечению к прекрасному принцу. Достоверно лишь то, что Луи-Жозеф де Конде, опьяненный любовью и почти обезумевший от нее, все чаще и чаще стал приглашать возлюбленную погостить в его великолепном замке Шантильи. Иногда Гонорий сопровождал жену, иногда нет, но, был ли он в гостях или в своем поместье, отныне интересовало его на самом деле только одно: породы лошадей.

Даже тогда, когда Мария-Катарина, движимая то ли внезапно возникшим новым приливом нежности, то ли запоздалыми угрызениями совести, стала писать ему в Ториньи, ласково упрекая в том, что «радости жизни в поместье, видимо, заставили его совершенно позабыть о женщине, которая его любит и которой очень хотелось бы оказаться рядом с ним…», это оказалось напрасным. Князь бросал рассеянный взгляд на письмо, затем приказывал секретарю ответить княгине, что у него все в порядке. Вот уж действительно, Гонорий III оказался из породы мужей, которым верность представляется простой смесью потерянного времени и явной глупости!

Но обмениваться любовными взглядами на глазах у всего двора и ни у кого не вызвать ни зависти, ни ревности примерно так же легко, как вычерпать море кастрюлей. Олимпийское спокойствие, с которым, как казалось, Гонорий III воспринимал романтические отношения между собственной женой и принцем Конде, раздражало многих. Анонимные письма дождем посыпались на голову чересчур миролюбивого супруга.

«Разве вы не понимаете, что она – вылитая мать? – спрашивал один „доброжелатель“. – Вы не задумывались об этом, прежде чем жениться на ней?» А другой вторил ему с не меньшим коварством: «Вот уже три или четыре года продолжается эта связь! Вам следовало должным образом оценить это обстоятельство, поскольку все происходило под вашей крышей!..» Существует лишь одна вещь, способная вывести из себя ветреного мужа: то, что кто-то может занять его пустующее место. Осаждаемый анонимными письмами Гонорий быстро потерял вкус к лошадям, и его безмятежное спокойствие превратилось в озлобленность. Именно в таком – прямо скажем, весьма раздражительном – состоянии духа он отправился в Шантильи, чтобы ответить на новое – и какое неосторожное! – приглашение принца Конде и встретиться там с Марией-Катариной.


Шантильи был и остается прелестным уголком. Замок Конде отражается в водах многочисленных прудов, вокруг – густые леса, а одно из главных украшений – роскошные конюшни. Словом, там есть все, что нужно, чтобы сделать человека счастливым и пробудить в нем жизнелюбие. Можно было надеяться, что именно знаменитые конюшни и привлекут самое большое внимание Гонория III, но времена этого увлечения для него уже прошли. Настали времена подозрений. Провинившаяся супруга вдруг обнаружила, что на этот раз Шантильи вовсе не так прелестен, как обычно. Никогда еще ни один муж так не старался досаждать своей жене, как Гонорий Марии-Катарине.

Вся компания собирается на лесную прогулку? Князь Монако объявляет, что плохо себя чувствует, и жена должна дежурить у его постели. Слышатся звуки скрипок, начинается бал? Князь Монако потихоньку приказывает жене удалиться в свои апартаменты, поскольку матери семейства не пристало резвиться, как какой-нибудь танцовщице. Несчастная женщина лишилась даже права на ужин: ревнивый муж запирал ее в спальне с девяти часов вечера и спокойно отправлялся отдать честь деликатесам кухни принца. Кроме всего прочего, четыре или пять раз за ночь Гонорий будил жену, чтобы убедиться: она действительно никуда не делась из своей постели.

Мария-Катарина стоически выдерживала все эти издевательства и притеснения, поскольку, будучи порядочной женщиной, признавала, что муж вправе действовать так. Уверенная в его любви, она была способна простить ставшему поистине невыносимым Гонорию еще худшие выходки, чувствуя себя виноватой, потому что больше не могла его любить, как прежде.

Но принц Конде, в отличие от нее, не был столь терпелив. Марии-Катарине требовалось прикладывать немало настойчивости, а порой прибегать к мольбам и укорам, чтобы он не спровоцировал докучливого мужа на что-нибудь ужасное. Сам же Луи-Жозеф де Конде проводил целые ночи в мечтах о том, как он протыкает шпагой ненавистного соперника, и тот валяется бездыханным на одной из прекрасных лужаек парка Шантильи. Что до общества, то ему поведение князя Монако казалось в высшей степени смешным. Согласно принятым в те времена законам приличия, обманутый муж должен был принимать свое положение с легкостью и непринужденностью, чтобы не попасть в категорию тех буржуазных мужей, гнев которых признавался в обществе предметом комическим.

Ему дали это понять, когда в последний вечер пребывания в Шантильи Гонорий чуть не выкинул жену в окно из-за того, что принц Конде попросил своих «любезных гостей» задержаться у него еще на денек.

– Послушайте, мой дорогой, – сказал ему тогда маршал де Ришелье, – если бы все мужья были такими, как вы, не нашлось бы ни одной девушки, которая захотела бы выйти замуж! Какая муха вас укусила?

– Супруга должно уважать! – надменно возразил князь.

– Начните с уважения к самому себе, черт побери! Остальное приложится. Вы странно себя ведете.

А Мария-Катарина смиренно заявила: ей-де «очень досадно, что это пребывание в Шантильи стало причиной такого беспокойства», что было признано всем обществом поистине возвышенным. Чтобы окончательно утихомирить Гонория, она пообещала ему, что отныне будет оставаться дома, особенно в тех случаях, когда приглашения будут исходить от принца Конде.

– Я совсем не похожа на собаку на сене, – говорила она мужу, – мне приятно слышать о развлечениях других. Если я не могу разделить с кем-то светских удовольствий, я радуюсь хотя бы тому, что их получают другие.

И эта несравненная женщина вновь поселилась – почти безвылазно – в особняке Матиньонов, и жила там мирно и спокойно. В это самое время Гонорию понадобилось куда-то ненадолго уехать.

– Мадам, я надеюсь, что вы не станете выходить из дома, даже если подобная жизнь покажется вам слишком тоскливой…

– Может быть, для кого-то другого она стала бы тоскливой, – отвечала Мария-Катарина, – но мне нравится жить тихо и безмятежно.

Увы! Даже столь явно выраженная кротость не успокоила взбешенного супруга. В течение всего своего путешествия Гонорий мусолил и пережевывал истинные и мнимые обиды и в результате, когда вернулся домой, словно сорвался с цепи. Ошеломленной Марии-Катарине пришлось пережить такую сцену, какой не могло бы себе представить самое воспаленное воображение. Гонорий обвинял жену во всех смертных грехах и вел себя непозволительно грубо. Ему казалось, что не проходило и дня, когда бы молодая женщина не нарушала свой супружеский долг.

– Да я же и шагу из дома не сделала! – пыталась протестовать княгиня. – Если вы мне не верите – вот моя почта. Прочтите все письма, вы увидите, что в них нет ни одной строки, способной ранить вас, ни одной, которая поставила бы вас в щекотливое положение.

– Я вам не верю и ничего не собираюсь читать! – кричал опьяненный гневом Гонорий.

И вот тогда-то, впервые за многие годы, Мария-Катарина рассердилась.

– С меня довольно! Вы оскорбляете меня, сударь! Пословица гласит: «Не будь овцой – не попадешь волку в зубы». Отныне вы не увидите во мне ни прежней кротости, ни прежней ласки…

Внезапный отпор, полученный от жены, слегка охладил пыл оскорбленного супруга. Он опомнился, но вскоре снова не смог сдержать приступов гнева.

Как-то после обеда у госпожи де Беврон Мария-Катарина поговорила несколько минут в маленькой гостиной с молодым и привлекательным графом де Тиаром. Гонорий был теперь вечно настороже и обрушился на жену, едва они вернулись домой. Стены особняка дрожали от его криков… и от криков боли, которые не смогла сдержать молодая женщина. Нежный супруг избил ее до полусмерти. Потом велел слугам отнести жену в спальню.

– Вам будут приносить еду, но вы выйдете из своей комнаты только тогда, когда я этого захочу.

Время от времени Гонорий поднимался в покои жены, чтобы еще раз проучить ее. От такого обращения Мария-Катарина заболела. Ее семья, как, впрочем, и семья ее мужа, обрушила громы и молнии на голову ревнивца.

– Ваша жена нездорова, – заметил ему граф де Валентинуа, его родной брат. – Она кашляет кровью!

– А я, знаете ли, прекрасно себя чувствую! И ем с аппетитом, и поправляюсь! – отвечал этот восхитительный супруг.

– Вполне возможно, – тон графа стал еще суше. – Но, надеюсь, вы понимаете, что подобным обращением вы сведете жену в могилу?

– Тем лучше! Не будет позорить мое имя!

– Никогда не думал, что вы способны превратиться в такое чудовище, брат мой! Но берегитесь! В этом деле последнее слово останется не за вами!

– Поживем – увидим! – довольно беспечно ответил ревнивый князь.

Гонорий поторопился, решив, что он царь и бог. К обоим семействам присоединился принц Конде, которому и жизнь была не мила, пока его возлюбленная подвергалась постоянной опасности. Вместе им удалось заставить вмешаться в происходящее архиепископа Парижского. Он и помог одержать победу. По его приказанию княгиню освободили и отвезли в монастырь в Мане, к громадному облегчению принца, который тут же переправил своей красавице нежное послание:

«Я не смог бы описать картину скорби, какую являет собой Париж со дня вашего отъезда, – писал он. – Потоки слез, которые я видел, делают менее горькими мои собственные слезы…»

Слезы маркизы Бриньоле, как всегда, были обильно приправлены гневом. Она была просто в бешенстве от того, чем обернулся брак, который стоил ей таких трудов. Маркиза взяла свое верное перо и адресовала своему «дорогому сыночку» следующую эпистолу:

«Моя дочь – отнюдь не девица легкого поведения. Она любит вас давно и верно. Откройте мне ваше сердце: если вы находите в ее поведении хоть что-либо, что требуется изменить, доверьтесь мне. Но разве вам самому не в чем себя упрекнуть? Было бы отлично, если бы вы поторопились образумиться…»

Сразу же после этого маркиза написала и дочери, чтобы уговорить ее простить мужа, если тот вернется «к прежним своим чувствам».

Видя, что на него ополчился весь свет, убедившись к тому же, что и сам король им весьма недоволен, Гонорий III подумал, что лучше будет согласиться на все, но придумать свой план. Он дал знать маркизе, что готов позабыть о прошлом, если Мария-Катарина вернется к семейному очагу. Молодой женщине трудно было бы отказаться. Поддавшись увещеваниям матери, она покинула монастырь и возвратилась в Париж.

Но едва она переступила порог особняка Матиньонов, едва увидела своего драгоценного супруга, как тот, не тая довольной улыбки, сообщил ей, что не только нет никакой необходимости разбирать вещи, но совсем наоборот: следует внимательно оглядеться, не забыла ли она чего-нибудь, уезжая в монастырь.

– Мы немедленно возвращаемся домой, – сказал он. – В Монако вам будет куда легче прийти в себя.

Мария-Катарина сразу же поняла, что попала в ловушку.

Замок на скале мог легко преобразиться в тюрьму. Придя в ужас от одной только мысли о том, что она окажется там в заточении до конца своих дней, Мария-Катарина решила опередить мужа и в тот же вечер сбежала из особняка в монастырь на улицу Бельшасс, большое преимущество которого по сравнению с другими заключалось в том, что он находился в очень близком соседстве с дворцом Бурбонов. Там жил принц Конде, когда бывал в Париже. Мария-Катарина настаивала на расторжении брака, заявив, что отныне вверяет правосудию «свою жизнь и свою свободу».

Князь Монако Гонорий III, разумеется, усомнился в компетентности французских судей.

– Я изменил бы самому себе и своим потомкам, – величественно заявил он, – если бы признал себя подсудным иностранному трибуналу в деле такого сорта.

Выразился он, прямо скажем, неудачно. К тому же Гонорий III с течением времени становился все менее и менее симпатичен французскому двору. А главное, принц Конде на самом деле был весьма влиятельной особой.

Все это привело к счастливому исходу событий: 31 декабря 1770 года парламент освободил Марию-Катарину от обязанностей по отношению к мужу. Более того, чтобы обеспечить ее безопасность, князю было запрещено «как преследовать и посещать супругу, так и прямо или косвенно покушаться на ее свободу».

Игра была сыграна. Но князь Монако не желал признать себя побежденным. Он начал с того, что отправил весьма интересное письмо маркизе, ставшей «его дорогой матушкой».

«Дорогая моя матушка, ваша дочь, вероятно, расскажет вам о том, что ваши желания исполнились. Это событие слишком затрагивает ее репутацию, чтобы я мог остаться к нему безразличным. Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как она покинула свой дом и нашего сына. Однако юрисконсульты, к которым я обращался, настаивают на том, чтобы я издал в Монако постановление, призывающее ее вернуться к своим обязанностям. Я не льщу себя надеждой, что это поможет возвратить ее на праведный путь, с которого она свернула, и мне кажется, что нам остается только одно: оплакивать ее».

Князь приказал объявить своему народу о лишении своей бывшей жены ранга, титула и почестей, положенных ей как княгине. «Она больше не имеет права носить титул княгини Монако, в чем ей отказано ввиду ее измены и вероломства».

Но княжество Монако уже стало чем-то далеким. В Париже княгиня наконец обрела счастье, которое, правда, сопровождалось глубокой печалью, потому что Гонорий безжалостно разлучил ее с сыном. Письма ее возвращались нераспечатанными.

Время шло, горечь не утихала, но тем не менее Мария-Катарина чувствовала себя счастливой оттого, что рядом с нею находился принц Конде. Когда начались революционные бури, любовники вместе отправились в эмиграцию.

В 1795 году Мария-Катарина узнала о смерти Гонория III, то есть о своем полном освобождении. Она все-таки поплакала о том, кого так любила и кто оказался таким безжалостным по отношению к ней. Она все еще жила в Англии и не собиралась покидать эту страну.

В 1808 году принц Конде испросил у короля Людовика XVIII, также эмигрировавшего в Англию, разрешения жениться на вдове князя Монако. Марии-Катарине к тому времени уже исполнилось шестьдесят два года, а ее возлюбленному – семьдесят два. Разрешение было получено, и под самое Рождество, в часовне Уэнстеда, ровно в полночь Мария-Катарина Бриньоле-Сале стала наконец принцессой де Конде. Она пробыла ею четыре года, пока ненастным вечером 1813 года эта героиня великой истории Любви не скончалась в Уимблдоне. Луи-Жозеф де Конде пережил ее на пять лет.


Великий Конде | Кровь, слава и любовь | Граф Анатолий Демидов, князь Сан-Донато