home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Луи д'Арпажон, Маркиз де Северак

Ночь была темной. В старинном феодальном замке, возвышавшемся над окрестными деревушками, царила полная тишина. Да и снаружи слышались только тяжелая и медлительная поступь караульных по окружавшей его каменной стене и звон то и дело ударявшейся о камень алебарды.

Женщина, стоявшая в темном коридоре, прильнув ухом к резной створке двери и затаив дыхание, жадно прислушивалась к тому, что за ней происходило. В коридор не проникал ни один даже самый тонюсенький лучик света. Какую тайну Катрин Эвеск пыталась выудить из этой темной комнаты? Шло время, но ничего, абсолютно ничего не было слышно.

Внезапно некрасивое лицо подслушивавшей женщины озарила торжествующая улыбка. Что-то она расслышала там, за дверью… Женский голос сначала казался очень слабым, но постепенно звуки этого тихого голоса окрепли, и Катрин заулыбалась еще шире. Ей удалось наконец разобрать слова любви – несколько коротких фраз… скорее даже их обрывки… Так шепчут, когда влюблены или когда говорят во сне. Катрин напряженно ждала. И не зря: вскоре прозвучало имя!

– Жан… – бормотала женщина в темной комнате. – О, Жан, как я люблю тебя!..

Это было все, что требовалось узнать Катрин Эвеск. Но поскольку любопытство стало терзать ее еще сильнее, она тихонько нажала на ручку двери, попробовала приоткрыть ее. Напрасные усилия! Комната была заперта на ключ изнутри.

Тогда, подобрав повыше юбки, чтобы не шуршали, женщина бесшумно заскользила вдоль темного коридора к ведущей в донжон лестнице, кое-где освещенной факелами, вставленными в железные кольца. С ловкостью, неожиданной при ее массивном сложении, она, перескакивая через ступеньки, быстро добралась до покоев вдовствующей маркизы.


Во все времена свекрови, любящие невесток, были большой редкостью. Старая маркиза де Северак, урожденная Жакетта де Кастельно де Клермон-Лодев, не составляла исключения. Со времени женитьбы своего сына, с самого дня свадьбы, которая состоялась ровно тринадцать лет назад 1 февраля 1622 года, она ненавидела свою невестку Глорианду де Лозьер, дочь маршала Франции. Она ненавидела ее, терпеливо дожидаясь своего часа, ненавидела беспощадно, тщательно скрывая эту ненависть, притворяясь ласковой и доброжелательной. Ее спокойное ожидание неотвратимого возмездия напоминало поведение огромной кошки, которая отлично знает, что маленькая беззаботная мышка рано или поздно не минует ее когтей.

Однако брак с прекрасной Глориандой ни в коем случае нельзя было бы считать непродуманным или случившимся в результате вспышки внезапной страсти. Девушка была обещана Луи д'Арпажону, маркизу де Севераку, ее отцом с самого ее рождения. Знатностью, древностью рода, богатством обе семьи не уступали друг другу. Пока невеста была еще ребенком, маркиза ничего против нее не имела. Но, подрастая, Глорианда становилась все более и более красивой. Кроме того, по мнению маркизы, девица была слишком кокетливой, обожала общество молодых людей, веселье, празднества и наряды. Наряды особенно. Все это неприятно удивляло и очень беспокоило суровую кальвинистку, какой была вдовствующая маркиза. И когда в один из вечеров, вскоре после свадьбы, до ее слуха донеслись отзвуки бала, когда под этими мрачными сводами, давно уж привыкшими к торжественной тишине, раздались веселые напевы скрипок, старая маркиза поклялась себе: под теми же самыми сводами увидит она в один прекрасный день траурную церемонию, похороны той, которая осмелилась не посчитаться с ней до такой степени.

Но она не была ни настолько глупа, ни настолько безумна, чтобы тотчас же перейти к действиям. Глорианда была очень красива, совсем молода (ей едва исполнилось пятнадцать лет), и тридцатитрехлетний маркиз был покорен ее юностью и изяществом. Завести речь о ее вероломстве сейчас означало бы лишь вызвать вспышку холодного гнева, безмолвного и беспощадного, гнева, который порой устрашал саму маркизу. Но, разумеется, Луи был очень ревнив, и именно на эту удочку мать и рассчитывала поймать сына, как только представится удобный случай.

Поначалу ей не везло. Молодая невестка не давала никакого повода для осуждения. Маркиз подолгу жил в своих поместьях, а когда отправлялся ко двору короля Людовика ХIII, то брал с собой жену. Но разразилась Тридцатилетняя война, и очень скоро у маркиза появилось множество обязанностей. Кардинал Ришелье находил для маркиза все новые и новые поручения, которые тот ревностно исполнял, мечтая, подобно своему тестю, стать маршалом Франции. Он был в Италии и в Германии, потом перебрался в Лотарингию. Глорианда вынуждена была поселиться в Севераке. Впрочем, жизнь ее не была так уж скучна и монотонна. Местное дворянство частенько баловало ее своими визитами. И прилежнее других навещал соломенную вдову молодой сеньор, живший неподалеку от замка, – Жан де Лессак…

В течение этих лет, несмотря на постоянные разъезды главы семьи, у Севераков родилось четверо детей, четыре сына. Первый ребенок прожил недолго, и Глорианда с трудом пришла в себя после этого. В 1632 году на свет появился Жан-Луи, второй сын, который и стал наследником. К тому времени Лессак уже год как посещал замок.

Естественно, настойчивость молодого человека не ускользнула от пристального взгляда старой маркизы, но она была слишком хитра для того, чтобы показать это. Она выжидала: пусть роман длится подольше. Стоит потерпеть, чтобы подозрения подтвердились полностью. Было бы слишком неосмотрительно вызвать у влюбленных тревогу, заставив их быть осторожнее. Лучше незаметно наблюдать за тем, как станут развиваться события. Старая маркиза для начала сочла за благо познакомить свою невестку с Катрин Эвеск, женой Бартелеми Эвеска, вигье Северака. Эта крепкая и очень некрасивая женщина, спокойная и незлобивая на вид, быстро завоевала полное доверие молодой маркизы. Подружиться с Глориандой де Северак было очень легко, от природы она была открытой и любезной. Молодая женщина охотно поверяла Катрин множество своих секретов, но… только не тех, которые касались сердечных дел. Хорошо зная своего мужа и свою свекровь, Глорианда понимала: такое лучше хранить в тайне. Несмотря на все приложенные усилия, жене вигье так и не удалось убедиться в обоснованности подозрений старой маркизы. Кроется ли что-нибудь, кроме простого кокетства, за отношениями юной маркизы и Жана де Лессак, существует ли между ними преступная связь – по-прежнему оставалось тайной. Ей ничего не удавалось пронюхать… вплоть до этой ночи, когда услышанные за запертой дверью слова показались ей разоблачающими юную чету. Катрин поспешила донести об этом старой маркизе.


Сидевшая в своей постели, опираясь спиной о гору подушек, вдовствующая маркиза, чьи еще не поседевшие волосы покрывал высокий кружевной чепец, придававший ей одновременно грозный и несколько комичный вид, слушала Катрин. Дрожащий свет падал от свечи, стоящей рядом с толстой, переплетенной в черную кожу Библией на столике у изголовья постели. Тени подчеркивали глубокие складки на лице старой маркизы, которое от всего услышанного покрылось густым румянцем.

– Ты уверена в том, что все хорошо расслышала?

– Совершенно уверена, мадам. Могу поклясться на Священном Писании!

– Но если ты права, если этот человек действительно сейчас находится рядом с ней, – как он мог проникнуть в замок? Да еще и остаться незамеченным?

– Понятия не имею. Я было попыталась тихонько проверить, там ли он, но дверь оказалась запертой изнутри. Обычно такого не бывает…

– В самом деле, не бывает… Но все-таки я не понимаю…

Катрин Эвеск опустила глаза и принялась с интересом рассматривать свои толстые короткие руки, смиренно сложенные на коленях.

– Этот господин пришел сегодня в замок вместе с целой толпой гостей, чтобы засвидетельствовать свое почтение маркизе. Они угощались, играли в разные игры… Гости разошлись довольно поздно… Может быть, господин де Лессак где-то спрятался?

Недобрый огонек блеснул в глазах маркизы, в углах рта резче обозначились презрительные складки. Она живо откинула одеяла, соскользнув с постели, встала на ноги и закуталась в широкий меховой плащ. По замку гуляли страшные сквозняки.

– Я отправлюсь туда сама! – решительно сказала маркиза. – Постучу в дверь под каким-нибудь предлогом, ей придется открыть. Оставайся здесь.

Вдовствующая маркиза отсутствовала недолго. Четверть часа спустя она снова переступила порог своей спальни.

– Она одна. И в ее спальне нет ни одного уголка, куда бы мог спрятаться мужчина. Все шкафы и сундуки открыты нараспашку. Что же до самой моей невестки, я бы поклялась, что разбудила ее…

– Что ж, тогда, надо думать, она спала… – со вздохом признала Катрин. – Значит, и говорила во сне… Но, мадам, ее вину все равно можно считать доказанной…

Вдовствующая маркиза де Северак принялась шагать взад-вперед по комнате, заложив руки за спину и нахмурив брови. Потом остановилась перед служанкой.

– Пожалуй, ты права, Катрин. Во всяком случае, этого достаточно, чтобы я могла перейти в наступление. Даже если между ними ничего нет, даже если она грешит только в мыслях, измена очевидна! Эта женщина не имеет права и дальше бесчестить имя моего сына! Когда он вернется, я поговорю с ним.

Затем, успокоенная принятым решением, маркиза вернулась в постель. Довольная собой Катрин Эвеск, которой было дозволено входить в замок и выходить из него, когда ей заблагорассудится, отправилась наконец в деревню – к себе домой.


В конце марта Луи де Северак вернулся в свое поместье, надеясь отдохнуть там от тягот только что закончившейся кампании.

Но отдохнуть ему не пришлось. В замке его ждал полный крах всего его существования.

Верная своей тактике, вдовствующая маркиза не проронила ни словечка о подозрениях, павших на Глорианду. Она позволила ей жить, дожидаясь возвращения мужа, так, как та привыкла. Усилился лишь надзор со стороны Катрин Эвеск, буквально ходившей за Глориандой по пятам. Рассказ о словах, произнесенных Глориандой во сне, мог бы показаться ее мужу не слишком убедительным доказательством вины супруги. Но верной дуэнье удалось ловко стянуть записку от де Лессака, тон и выражения которой оказались поистине разоблачительными. Наверное, старая маркиза не решилась бы на подобный риск, если бы слова, подслушанные женой вигье, не придали ей уверенности в том, что теперь-то можно действовать наверняка.

Припрятав записку в кошелек, прикрепленный к поясу, она спокойно дожидалась возвращения маркиза.


Если приступы гнева у Луи д'Арпажона бывали ужасны, то и скрывать свой гнев в случае необходимости никто лучше его не умел. Он и бровью не повел, слушая мать и Катрин Эвеск. Его лицо с чертами настолько же твердыми, как скалы его родного Руэрга, как бы застыло, и даже намека на огонек не промелькнуло в его черных глазах.

– И сколько же времени, на ваш взгляд, продолжается это… это приключение? – холодно спросил он, когда мать умолкла.

Небрежным жестом он бросил на стол, поближе к ней, предъявленную ему во время рассказа записку. Маркиза пожала плечами.

– Кто же назовет вам день и час? Но могу поклясться, что задолго до рождения вашего сына.

В первый раз хоть какое-то чувство отразилось на лице маркиза: по застывшим чертам пробежала легкая судорога.

– Вы предполагаете, что Жан-Луи не мой сын?

– Как знать? Глорианда, конечно, могла бы прояснить ситуацию, но право же…

Произнеся это, старая маркиза удалилась, уводя с собой жену вигье, чьи опущенные ресницы скрывали взгляд. Ее лишенное всякого выражения лицо напоминало в эту минуту физиономию восковой фигуры.

Оставшись один, маркиз де Северак не шевельнулся. Могло показаться, что его пригвоздили к месту. Только взгляд его поочередно обращался то на злополучную, точно пропитанную ядом записку, то на лежащий рядом с ней на столе длинный охотничий нож. В нем проснулся чудовищный гнев. Желание все уничтожать, все разрушать вокруг себя овладело им с неистовой силой. Так раненый кабан мчится напролом по лесу, топча и круша все, что по неосторожности попадется ему на пути…

Может быть, именно для того, чтобы избежать искушения схватить этот нож и, ворвавшись к жене, погрузить смертоносное оружие в плоть, которую он считал безраздельно своей, он на мгновение закрыл глаза. А когда открыл их, приступ бешенства уже прошел, и маркиз вновь обрел способность обдумывать свои действия. И он составил план мести.

Вечером, встретившись с женой за обеденным столом, маркиз улыбался, шутил. Был весьма галантным с дамами и даже веселым на балу, который был дан на следующий день в честь его возвращения в замок. Все видели, как спокойно и дружелюбно он чокался с юным виконтом де Лессак. Кто же мог предположить, что за улыбающейся маской скрывается лицо человека, задумавшего чудовищную месть?

Несколько дней спустя молодого Лессака нашли мертвым на дороге, которая вела к его небольшому замку. Вся округа сочла его жертвой нападения разбойников – их, как говорили, водилось множество как на ближайших известняковых плато Косса, так и в глубоких ущельях. Версия звучала тем более убедительно, что молодой человек был ограблен. Глорианда де Северак, не дрогнув, выслушала ужасную новость. Алчные взгляды, следившие за каждым взмахом ее ресниц, не дождались ни слезинки, которую бы проронили эти ясные глаза… Такие ясные, что даже вода из окрестных родников не могла бы выдержать сравнения с ними… Такие ясные, что супругу маркизы приходилось постоянно бороться с непреодолимым желанием сделать все для того, чтобы они закрылись навеки. Но убийство, совершенное в замке… Нет, такое имело бы чересчур серьезные последствия! Хотя прошло уже несколько лет после того, как скончался маршал де Темин, отец Глорианды, семья его оставалась могущественной. Они были приближены ко двору, сам кардинал Ришелье благосклонно относился к ним. Севераку была хорошо известна суровость кардинала. До сих пор он прекрасно относился к маркизу, но это ничего не значило. Тяжелая рука обрушивалась на крупных феодалов при любом удобном случае. Самые высокие башни, самые толстые крепостные стены не могли защитить от посланных герцогом де Ришелье людей.

Значит, надо действовать с умом.


Весна в том году выдалась ранняя. В первые же апрельские дни ветки деревьев покрылись светло-зелеными листочками, первоцветы, барвинки, фиалки и нарциссы буквально усыпали землю. Наступила пора паломничества к храму Богоматери в Сейнаке, маленькой церкви, расположенной на юге Родеза. Маркизы де Северак всегда с огромным почтением относились к этому храму, который, впрочем, служил им и семейной усыпальницей. Они жертвовали на церковь немалые суммы, паломничество туда было традиционным. И потому показалось совершенно естественным, когда однажды утром Луи д'Арпажон сказал своей жене:

– Дорогая, мне бы хотелось, чтобы мы вместе отправились помолиться к Богоматери Сейнакской по случаю престольного праздника. Погода вроде бы обещает быть прекрасной, прогулка будет приятной. Я думаю, вас не испугает перспектива проехать с десяток лье в носилках?

Глорианда, которая в это время усердно вышивала облачение для священника сельской церкви, улыбнулась и покачала головой.

– Нет, конечно. В последнее время я чувствую себя немного усталой. Я вряд ли смогла бы совершить паломничество иначе, как в носилках. Но мне казалось, вам ненавистен такой способ передвижения…

Маркиз рассмеялся:

– Разумеется, вы правы. Но я мог бы поехать вперед верхом вместе с Бартелеми Эвеском, вы следовали бы за нами. Госпожа Катрин составила бы вам компанию в пути.

– По-моему, это прекрасная идея! – признала Глорианда. – Все получается как нельзя лучше.

Действительно, все было хорошо продумано, но очень важных деталей маркизе не сообщили. Разве могла она предвидеть предательство. Супруг так нежно улыбался ей, склонившись над ее рукой.

– Отлично, – сказал он при этом. – Мы отправимся послезавтра.


Носилки были поданы на рассвете. Маркиз и его вигье верхом удалились от замка задолго до того, ночь тогда еще не уступила места утренней заре. Теперь солнце стояло уже высоко в небе. Дамы в носилках медленно продвигались вперед по неровной дороге с глубокими рытвинами. Даже крепкие мулы чувствовали себя неуверенно. Мартовские дожди размыли землю, а апрельское солнце еще недостаточно ее высушило. Дорога была трудной, но погода стояла прекрасная. Свежесть сияющего дня как нельзя лучше подходила для паломничества. Под покровом леса порой слышался стук копыт быстро убегающей при виде людей косули. Ехавший впереди кортежа маркизы человек из ее свиты что-то напевал.

Глубоко погрузившись в бархатные подушки, Глорианда д'Арпажон и Катрин Эвеск молчали. Толстая кожаная занавеска, приподнятая лишь с одной стороны, надежно защищала их от утренней прохлады. Маркиза, как и надлежит набожной паломнице, молилась с полузакрытыми глазами, перебирая четки и наслаждаясь проникавшими внутрь носилок ароматами леса. Укутанная в толстую темную накидку Катрин, сидевшая в другом углу носилок, казалось, задремала.

Они уже приближались к дороге, ведущей прямиком к Нотр-Дам-де-Сейнак. Осталось совсем недолго пробираться среди густого леса. То тут, то там возвышались высокие голые скалы. Место было глухое и дикое. Вдруг носилки повернули налево – по узенькой лесной тропинке. Почувствовав неладное, Глорианда вздрогнула, склонилась к отогнутой занавеске и окликнула одного из слуг:

– Что это за тропинка, Баск? Куда ты нас завез?

– Хозяин приказал ехать здесь, маркиза. Кажется, так можно основательно сократить путь.

Возразить на это было нечего. Пожав плечами, Глорианда вновь откинулась на подушки. Катрин за все это время даже не пошевелилась.

Тропинка вилась, довольно круто уходя вверх, между высокими черными елями. Маркиза снова высунулась из-за кожаной занавески, но Баска поблизости не оказалось. Не было видно вообще никого, кроме кучера и лакеев. Но удивлялась она недолго: носилки уже выехали на большую поляну.

Здесь, на поляне, их ожидала дюжина вооруженных солдат: ружье к ноге. В центре стояли трое – маркиз де Северак, Бартелеми и еще один человек, одетый в черное и незнакомый Глорианде. Носилки остановились.

– Спускайтесь на землю, мадам, – послышался рядом с маркизой голос внезапно очнувшейся Катрин, сна теперь у нее не было ни в одном глазу.

– Спуститься? Но что все это означает? Где мы находимся и что общего у моего мужа со всеми этими людьми?

– Вам это объяснит сам маркиз, – глухим голосом ответила компаньонка.

Маркиз, впрочем, уже приближался к носилкам. Он отворил дверцу и сказал сухо:

– Выходите, мадам. Здесь путешествие для вас кончается.

От ледяного выражения его лица и бесстрастного голоса Глорианду бросило в дрожь.

Но тем не менее молодая женщина выполнила приказ мужа. Стоя на траве, она испуганно озиралась вокруг. Она знала всех, кто окружал ее, кроме человека в черном, но и знакомые ей люди почему-то не хотели встречаться с ней глазами. Все, даже Бартелеми, уставились в землю.

– Чего вы хотите от меня, сударь?

– Скоро узнаете.

Луи д'Арпажон отошел, но тотчас же вернулся к маркизе, ведя за собой человека в черном.

– Этот господин, которого вы видите перед собой, весьма искусный хирург. Он явился сюда исключительно из-за вас.

– Но… но почему?

– Потому что сейчас вам предстоит умереть.

Крик ужаса вырвался из груди молодой женщины. Она переводила затравленный взгляд с ничего не выражающего лица мужа на столь же замкнутое – у человека, названного хирургом. Губы ее побелели. Едва слышным голосом она осмелилась спросить:

– Умереть? Но в чем моя вина?

– Об этом спросите у любовника на том свете. Это я приказал своим людям убить Жана де Лессака той ночью. А теперь пришел ваш черед.

Жестокое торжество, которое на мгновение промелькнуло в глазах маркиза, казалось, вдруг вернуло Глорианде все ее мужество. Она принадлежала к древнему славному роду и была слишком горда, чтобы покориться без сопротивления.

– Значит, вы решились приговорить меня к смерти? Но мои близкие? Семья? Они будут мстить.

– Они ничего не узнают. Смерть, которая вас ожидает, произойдет по причине вполне естественной… Вы готовы, доктор?

Хирург, который к тому времени уже поставил на ближайший пенек свой саквояж, открыл его и достал оттуда тонкий стальной скальпель, отливавший синевой под ярким солнцем. И хотя инструмент выглядел на первый взгляд вполне безобидно, Глорианда с ужасом смотрела на него.

– Естественная смерть?.. Что вы собираетесь со мной сделать?

– Скоро увидите. Охрана! Берите ее!

Несмотря на то что маркиза бешено сопротивлялась, несмотря на ее отчаянные крики, четверо дюжих мужиков схватили ее за руки и за ноги, бросили на землю и крепко прижали к траве. Кто-то закатал рукава ее платья, а Катрин Эвеск сама сняла с хозяйки башмаки и чулки. Гнусная негодяйка все же решилась на миг поднять глаза и посмотреть в лицо жертве. Презрение, которое она прочла во взгляде Глорианды, хлестнуло ее сильнее, чем любые слова.

Понимая, что ни мольбы, ни сопротивление ни к чему не приведут, маркиза, лежа неподвижно, молчала. Кроме того, она не хотела доставлять своему мужу дополнительное удовольствие своими жалобами.

– Бог вам судья, сударь… А я вас проклинаю, – только и вымолвила она.

В ответ он усмехнулся. Потом жестом остановил хирурга, уже занесшего над несчастной жертвой острое лезвие.

– Погодите… мадам! Прежде чем умереть, не хотите ли очистить свою совесть? Скажите мне, чей сын Жан-Луи? Кто его отец?

Глорианда нашла в себе мужество рассмеяться прямо в лицо злодею.

– Вот этого вам не узнать никогда, никогда… Лучше мне умереть, оставив вам неразгаданную тайну, чем продолжать жить рядом с таким чудовищем!

– Вы сами решили свою судьбу!

Быстрыми уверенными жестами хирург разрезал вены на запястьях и лодыжках маркизы. Кровь медленной струей полилась на траву, на мох, устилавший поляну…

Воцарилась гнетущая тишина. Все присутствующие, могучие мужчины, сдерживая дыхание, смотрели на распятую таким странным образом молодую женщину, из четырех ран которой сочилась темная кровь… Глорианда, глядя на полет ласточек в высоком синем небе, шепотом молилась… Силы мало-помалу оставляли ее, сияющий небосвод заволокло туманом. Перед глазами несчастной замелькали странные черные бабочки… Но она все-таки нашла в себе мужество шепнуть:

– Это… это не естественная смерть, сударь… Когда узнают…

– Никто никогда ничего не узнает. Каждый, кто находится на этой поляне, дал клятву молчать до конца жизни. Всем объявят, что вы скончались от остановки сердца… Как видите, я все предусмотрел…

Синеющие губы молодой женщины сложились в прощальную улыбку, и она прошептала, собрав последние силы:

– За меня… найдется кому отомстить!

Маркиз приказал перевязать раны, одеть умирающую и уложить ее в носилки. Солдаты в это время перекапывали землю, чтобы она быстрее впитала вытекшую из вен жертвы кровь. Маркиза была еще жива, но слишком слаба для того, чтобы говорить, даже для того, чтобы просто открыть глаза. Только ее губы слабо шевелились.

– Возвращаемся! – приказал д'Арпажон.

Носилки с умирающей маркизой понесли обратно по извилистой тропе. Потом они двинулись, все по той же размытой дождями дороге, к замку. Когда вдали показались его высокие башни, Глорианда уже не дышала. Ее внесли в парадный двор под безутешные рыдания всех, кто в это время находился в замке. Только старая маркиза смотрела из высокого окна на траурный кортеж с торжествующей улыбкой. Ее месть свершилась…


Маркизе де Северак были устроены пышные похороны. Собрались все жители окрестных мест. Несчастную женщину, умершую такой молодой, жалели, но никому и в голову не пришло подвергать сомнению слова ее мужа. Сердце маркизы внезапно остановилось, ей ничем нельзя было помочь, и она скончалась. Что ж, все под богом ходим. Катрин Эвеск за ее усердную службу дьяволу уплатили кругленькую сумму.

Едва Глорианду похоронили, маркиз вернулся в Париж. Он бросался то в одну битву, то в другую, словно это могло помочь ему забыть обо всем.

Год шел за годом… Подвиги его были замечены и отмечены. В 1648 году его отправляют с посольством в Польшу, с орденской цепью для короля Казимира. Но король успел умереть, не дождавшись приезда посла. Луи д'Арпажон вернулся во Францию разочарованным: он-то рассчитывал получить за эту свою миссию вожделенное звание маршала Франции. И только в 1650 году, когда маркизу уже перевалило за шестьдесят, Анна Австрийская сделала его герцогом и пэром. Жану-Луи, его старшему сыну, исполнилось к тому времени восемнадцать лет.


Прекрасный юноша с огромными светлыми глазами и рыжеватыми волосами очень напоминал свою покойную мать. Удивительно схожи они были и характерами. Гордый, пылкий, нежный юноша никак не мог понять, почему новоиспеченный герцог, прибыв в родовой замок, так откровенно сторонится своего наследника и его братьев. Пора бы подумать об их будущем, о достойной службе. Луи д'Арпажон никогда не был особенно ласковым отцом, но теперь казалось, что он попросту испытывает необъяснимое отвращение к своим сыновьям.

Однажды вечером Жану-Луи довелось узнать истинную причину этого отвращения. Когда он вернулся с охоты из ближайшего леса, ему сказали, что в деревне умирает один старик солдат из гарнизона маркиза и перед смертью хочет побеседовать с ним.

– Этот человек говорит, что речь идет об очень серьезных вещах… Дело касается покойной маркизы, вашей матушки… Откладывать нельзя…

– Еду! – воскликнул Жан-Луи, снова вскочил в седло и помчался к деревне. Там он вошел в указанный ему дом.

Вышел он оттуда довольно скоро страшно бледным и постаревшим на десять лет. Умирающий оказался одним из тех людей, которые держали Глорианду, пока хирург вскрывал ей вены. Его мучило запоздалое раскаяние. Он хотел умереть с чистой совестью, а для этого надо было получить прощение из уст молодого господина.

Жан-Луи простил старика. Простил и от имени своей матери, но он вышел за порог жалкого домишки другим человеком. Все восхищение, которое он до тех пор испытывал по отношению к отцу, все преклонение перед этим отважным воином испарилось, превратившись в жгучую ненависть. Жажда мести терзала отныне его сердце. Той же ночью он верхом отправился в Париж. Оказавшись наедине с внезапно явившимся сыном, Луи д'Арпажон сразу же понял, что отныне имеет дело со смертельным врагом. Жан-Луи в бешенстве бросил ему в лицо обвинение, гнев, смешанный со страшным презрением. Пришедший в не меньшее бешенство герцог в ответ назвал его ублюдком!


– Ну, и к чему мы пришли? – вздохнул Луи д'Арпажон, погружаясь в глубокое кресло. – Сын ненавидит меня, и кто его знает, сын ли он мне на самом деле. Тем не менее он носит мою фамилию…

На лице человека, сидевшего в этот осенний вечер напротив герцога, по другую сторону очага, появилось выражение глубокой жалости. Человек этот славился своими талантами, едким остроумием и огромным носом. После тяжелого ранения, полученного при осаде Арраса, Сирано де Бержерак занимался литературной деятельностью и стал постоянным сотрапезником д'Арпажона, больше того – его другом. Только ему одному Луи д'Арпажон, которому в нынешнем 1655 году уже исполнилось шестьдесят шесть лет, решился поведать о том, какая тяжесть лежит у него на сердце. Герцог не скрыл от поэта ни единой подробности трагедии. Сирано был потрясен столь жестоким преступлением. Но он не мог не пожалеть герцога, потому что понимал: вот уже двадцать лет этот человек с железным сердцем испытывает тяжкие угрызения совести и не знает покоя.

Поэт тихонько прошептал:

– Ненависть – самый опасный из ядов, сударь. Она подобна сорной траве, заглушающей в саду все цветы. Почему бы не попытаться восстановить мир между вами и вашим сыном?

– Моим сыном? – усмехнулся старый герцог. – Вы забываете о том, что и в этом у меня нет уверенности!

– А зачем прислушиваться к голосам злых людей? Мало ли на свете клеветы, вероломства!

– Понимаю. Но я не испытываю никаких чувств, когда оказываюсь рядом с этим юношей. Если говорить о нем, то мое сердце омертвело!

– Только по отношению к нему? – по-прежнему тихо спросил поэт.

Герцог, почувствовав себя скверно, покраснел и отвернулся. Он больше не смотрел на собеседника, задумчиво созерцая языки пламени, плясавшего в очаге. Протянул руки к огню, пытаясь согреть их. Приступы гнева, всегда свойственные д'Арпажону, теперь стали особенно дикими, по-настоящему лишавшими его рассудка. Разве совсем недавно не подверг он жестокому наказанию огнем и мечом жителей деревушки Сен-Жорж, расположенной поблизости от Милло, только за то, что они отказались расквартировать у себя его соединение легкой кавалерии? Это событие наделало много шума. Герцога сурово осудил сам молодой король Людовик XIV. Но полусумасшедший старик и не подумал раскаяться. Одному Сирано удавалось усмирить дремавшего в нем хищного зверя. Но сейчас герцог резко передернул плечами.

– Сердце? Это просто бесполезный и мешающий орган, друг мой. Куда лучше было бы вовсе не иметь его. Меньше пришлось бы переносить страданий…

Сирано ничего не ответил, только покачал головой. Он знал герцога куда лучше, чем тот мог себе представить, и не терял надежды, пользуясь убеждением и дружеским участием, добиться примирения отца с сыном. Конечно, на это понадобится время…

Однако времени поэту было отмерено до обидного мало. Когда два месяца спустя, декабрьским вечером, он возвращался в особняк д'Арпажона, где у него были свои апартаменты, невидимая рука нанесла ему смертельный удар. Кто-то из бесчисленных врагов, нажитых им благодаря редкостному остроумию, решил сократить ему жизнь. Через несколько часов тридцатишестилетний поэт скончался. И не осталось никого, кто смог бы или захотел преградить путь бушующей ненависти, которая постоянно накатывала и на отца, и на сына.


Смерть друга, как ничто иное, способствовала погружению герцога в мир своих демонов и своих призраков. Но ему так хотелось избавиться от всего этого! Пытаясь вырваться из чудовищного мира своих воспоминаний, он решил жениться во второй раз. К тому времени ему уже исполнилось шестьдесят восемь лет. И вот 3 февраля 1657 года он обвенчался с Мари-Элизабет де Симиан де Монша, богатой наследницей, принесшей ему в приданое громадную сумму в 240 000 ливров ренты. Брак был заключен почти день в день с тридцать пятой годовщиной его женитьбы на несчастной Глорианде.

Однако судьба не благоволила жестокосердному. В конце того же года герцогиня умерла в родах. Перед тем она пережила тяжелейший нервный припадок: кто-то посвятил молодую женщину в тайну гибели первой жены ее супруга.

Герцог был потрясен внезапной кончиной Мари-Элизабет. Какое-то время казалось, что горю его нет предела. Но вскоре он взял себя в руки и с упрямством, обязанным своим происхождением желанию победить судьбу, как бы приговорившую его к вечному одиночеству, снова начал борьбу за счастье. Прошло еще два года, и он женился в третий раз. 24 июля 1659 года состоялось бракосочетание семидесятилетнего старца с Катрин-Анриеттой д'Аркур де Беврон. Он не побоялся жениться не просто на юной красавице – на придворной даме дофины, на самой прекрасной из девушек французского двора. Свадьба была отпразднована весьма торжественно, присутствовал сам король, а через год новоявленная герцогиня д'Арпажон подарила мужу дочь.

Эта женитьба переполнила чашу терпения Жана-Луи, а рождение дочери прибавило масла в огонь. В ночь на 19 февраля 1660 года он во главе большого войска, набранного из людей, имевших все основания ненавидеть герцога, напал на родовой замок, надеясь застать там отца. Но ему не повезло: герцог накануне вечером отбыл в Париж. Тогда, захватив замок и окружив деревню, Жан-Луи свел счеты с другими своими обидчиками. Все, кто когда-то принимал участие в казни маркизы Глорианды и еще не умер, были повешены. Дом Бартелеми Эвеска был разграблен и сожжен, а он сам и его жена, невзирая на почтенный возраст, были публично высечены на сельской площади. Катрин во время экзекуции скончалась. После всего этого Жан-Луи обосновался в замке и объявил себя хозяином родового поместья.

Когда герцог узнал о том, что произошло в Севераке, его охватил безумный гнев. Он немедленно лишил сына наследства и упросил короля примерно его наказать. Людовик XIV отправил в Северак войска, которые окружили замок. Жан-Луи мужественно защищался, но силы были неравны. Наступил момент, когда поражение оказалось неизбежным. Но Жан-Луи был не из тех, кто сдается на милость победителя: он выбрался из замка вместе с несколькими преданными ему людьми и бежал – сначала в деревню, а оттуда – в Париж.

Там он чувствовал себя в безопасности, ведь герцогу совсем не хотелось, чтобы сын открыл королю истинную причину своей непримиримой ненависти к отцу. Старик удовольствовался тем, что подтвердил решение лишить Жана-Луи наследства и не изменил этого решения даже тогда, когда узнал о женитьбе своего сына на Шарлотте де Вернон де ла Ривьер-Бонней, объявив невесту недостойной его рода. Девушка между тем была придворной дамой королевы Марии-Терезии. Этот союз благословил сам король.

16 мая 1669 года Жан-Луи де Северак скончался. Его отец пережил сына на целых десять лет. Лишь в 1679 году, в возрасте почти девяноста лет, старый герцог умер в своем замке, который незадолго до этого тщательно отреставрировал со всевозможной роскошью с помощью знаменитого флорентийского художника Себастьяно Гарджиоло.

Упорный в своей ненависти, ужасный старик после смерти Жана-Луи лишил наследства и двух других своих сыновей от Глорианды. Только дочь от третьего брака получила право наследовать все его огромные богатства…

Когда смерть явилась за ним, старому герцогу показалось, что теперь-то наконец ему удастся победить призрак своей первой жены. Но агония его оказалась столь долгой и мучительной, что, возможно, именно эта легкая тень не пускала черную душу убийцы к Господню престолу. Но ангел смерти в должный час забрал и эту душу. Луи д'Арпажон стал подсуден одному только Господу Богу.


Джованни Малатеста, синьор Римини | Кровь, слава и любовь | Теобальд, герцог де Шуазель-Праслен